Текст книги ""Фантастика 2026-112". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Арлен Аир

Душевные разговоры

Вернулся я в столицу только под вечер и без сил завалился спать, оставив Чалку необмытой: только седло кое-как снял и корма задал. Но, едва моя голова коснулась подушки, как в дом с шумом и грохотом вломилась толпа:

– Бросай меч! Бросай, кому сказал!!!

Да что ж это такое, в самом-то деле… Ни работу человеку сделать не дают, ни после работы заслуженно отдохнуть.

Я, пружиной выброшенный с кровати, стоял «в чём мать родила», сжимая меч, поводя им из стороны в сторону и пытаясь спросонья сослепу разобраться, что здесь, чёрт подери, происходит. В комнатке оказалось полным-полно народу: хозяйка дома в одной ночной рубашке, с растрёпанными волосами и ополоумевшими глазами, и стражники – на меня смотрело несколько копий, угрожающе покачивая стальными наконечниками, едва-едва не задевая остриё моего меча. Горели чадные факелы, заливая дом оранжевым светом, из-за которого по стенам метались дрожащие тени, хотя никто особо и не двигался.

«Эдак избу спалят, дурни, а виноват, конечно, буду я.»

Убедившись, что в доме находятся служителя закона, я сразу бросил оружие на пол. Не дурак я играть в войнушку с такими: это ж вопиющая уголовщина, а я человек честный, скрывать мне нечего и божегорскими властями сопротивляться не намерен.

Мне сразу кинулись заламывать и вязать руки, предварительно врезав под дых, чтобы я нагнулся в нужную позицию. Аж в глазах потемнело, и сознание едва удержалось. Хозяйка, видимо, не привычная с таким картинам, невольно охнула, как будто бы именно ей саданули, а не мне.

А у них тут всё не по-детски, надо признать. Серьёзный подход к делу! Хорошо, хоть не по тестикулам. Не успело моё тело отойти от побоев горячих горных парней, практически головорезов, как мне стали вкатывать от имени закона. Что-то я давненько не припомню, чтобы меня в течение одного года вот так волтузили чуть ли не каждый день… Расскажи про такое кому из наёмников – так ведь засмеют.

– Эй, ребята, а полегче нельзя? Я ж не брыкаюсь.

Их начальник подошёл и врезал мне по лицу. Во рту появился вкус солёной крови, а один зуб оказался выбит. В мотнувшейся голове зазвенело.

Эх, совсем по-глупому зуб потерял! Это ж не первый мой выбитый… Эдак скоро к приличным девушкам свататься не подойдёшь – на смех поднимут: как старикашка беззубый.

– Вот и не брыкайся, – услышал я как сквозь туман уверенный, солидный такой голос, практически без издевательской интонации. – Тащите его на улицу, красавчика.

Меня мешком выволокли во двор и затолкали в тюремную карету – огромный чёрный несуразный ящик, к которому по недоразумению приделали огромные колёса. На дверце, которую за мной с силой захлопнули, оказалось оконце с металлической решёткой.

Пока меня тащили и грузили – по пути успели несколько раз пнуть, как будто бы я в эту карету никак не помещался. Я напоследок и головой успел долбануться. Мы ещё даже в дорогу не тронулись, а у меня уже болела половина всего тела.

«Мда, тут за чужое здоровье особо не переживают…»

– Давай трогай!

Невидимый для меня кучер щёлкнул кнутом, колымага дёрнулась, и я ушиб колено об лавку, вернее, выступ в форме узкой лежанки, под которой не имелось свободного пространства. Для кровати её сделали узковатой, для ступеньки – широковатой, для лавки – низковатой. А вот ногу в потьмах зашибить – самое то.

Я, связанный, кое-как уселся на эту скамью, которая всю дорогу била меня по заднице. На крестьянской телеге хоть сено есть, а тут – ничего, кроме затхлого запаха.

Интересно, на чём меня спалили? Раскрыто убийство народного дозора? Горцы всё-таки решили заработать (или смыть свой позор? отомстить?) и сдали меня замковой страже? И то, и другое? – хотя для смертной казни или пожизненной каторги вполне хватит любого события. Буду вот помогать божегорцам адские смеси делать, в том же самом замке, куда так сам упорно стремился. Хотя нет: Ведит говорила, что у них мужчин с уголовным прошлым к работам никогда не привлекали, и даже на порог не допускали, – только уголовниц. Но такие порядки установились в Нихелии, а тут вполне могут оказаться другие соображения. Мужик ведь чисто физически может больше наворочать, нежели женщина. Ладно, гадать пока бесполезно, подождём, что мне тут скажут.

Карета остановилась, и меня бесцеремонно выволокли наружу: открыли дверцу, схватили за локоть и рванули к себе. Этот рывок в моих рёбрах отозвался прондительной болью, и я чуть не вскрикнул. Сволочи, неужели нельзя было вежливо попросить выйти? – да куда бы я делся, вышел бы сам. Правда, мы и сами с пленными особо не рассусоливали… Темнота стояла – хоть глаз выколи, но, несомненно, мы заехали не в гостиничный двор. Опять меня подхватили и потащили – так я и пешком ходить разучусь, при таком-то обращении.

Каменное здание мрачного вида. Тёмные коридоры, неподвижные часовые. Кабинет с неровно горящим факелом, начальник за грязным столом. Невелика, видать, птица, – и это для меня первая приятная неожиданность: ведь чем выше начальник «стражи» – тем хуже тебе будет.

Хозяин кабинета порывисто вскочил. Нестарый, – лет 30, левая щека обезображена глубоким шрамом, и даже часть левого уха отрублена. Но какие у него глаза… Я таких даже у самых отмороженных убийц не видел. В них отражались отблески факела, и создавалось впечатление, что они мерцают дьявольским огнём из преисподней. А в остальном ничего особенного: форменный китель, отдалённо напоминающий те, какие красовались на страже, меня повязавшей, но только явно выдающий старшего по званию. Какие-то цацки на груди – то ли награды, то ли знаки различия; в полутьме не разобрать.

– А кто это к нам пришёл? Да это же сам господин Клёст залетел в наши края! – а голос у него такой ласковый, никак с бешеным взглядом не сочетается.

Охрана охотно заржала, поддерживая плоскую шутку. Ну, раз «здрасьте» не говорят, – то представляться, значит, не нужно. Вот только факт, что меня раскрыли наизнанку, оказался для меня неприятным сюрпризом. Я внутренне поджался.

Начальник, между тем, аж руки потирал от удовольствия, прохаживаясь вокруг меня, как паук вокруг влипшей в паутину бессильной мухи. А ведь, действительно, он чем-то на него похож… Наверное, тем, что производил такое же устрашающее и одновременно брезгливое впечатление?

– Сам Клёст, командир «ночных сов», да во время войны, да сразу к нам в столицу! Это какую же такую гадость вы тут нам устраиваете, а?

– Никакую. Я в эту войну никому не нанимался, у меня нет подписанного контракта. И не собираюсь, кстати.

– Давай, давай, заливай мне!

Но всё же запнулся стражник на секунду, запнулся. И интонация в его голосе чуть изменилась. Одно дело: командира «сов» повязать во время войны, хапнуть за это огромную премию и совсем другое – верноподданного державы, с которой есть торговые отношения. За такой фортель можно и место потерять, если дело до огласки и скандала дойдёт.

– Контракта нет, а оружие – есть!

– А кто без оружия во время войны ходит? – я пожал плечами.

– И гулял ты неделю, конечно, чтобы только свежим горным воздухом подышать?

– А это у вас запрещено?

– Вопросами отвечаешь, как этот… Ладно. Не таких видали. А зачем вообще к нам в страну приехал? Цель визита? На такой вопрос обязан отвечать любой иностранец!

– Может, и должен. Только не в таком кабинете и не под таким конвоем. Вызвали бы по-хорошему да спросили: зачем приехал, на сколько дней?

– Нет, Клёст, не угадал ты. Если ты попал в эту комнату, то, считай, тебя уже пригласили, и очень серьёзно пригласили. Приглашение от городской стражи – это так, ерунда, пустая формальность. А вот если ты стоишь здесь, то отвечать должен так, как будто бы сам Его Величество, король Божегории, тебя спрашивает. Или даже сам Пресветлый. Такие у нас официальные полномочия, понял? Ты что, короля нашего не уважаешь, а, Клёст?

Я молчал. Начальника страны уважать, безусловно, нужно. Но только не разных хмырей, воображающих себя равными с самим Пресветлым.

– Не споришь – и это правильно. Повторяю вопрос: так зачем ты приехал в Божегорию?

– Сопровождал одну девицу, за плату.

– Вы посмотрите: знаменитый Клёст нанимается девиц сопровождать! А мы, убогие, должны, конечно, этому верить? Да, ребята?

«Ребята» опять заржали. Похоже, командир дал им какой-то знак, так как меня больно ткнули под рёбра. Я перекосился и процедил сквозь оставшиеся пока зубы:

– Так ведь зарабатывать как-то надо. Какая разница, кто и за что платит?

– И кто ж эта красна девица такая? Хоть бы одним глазком на неё глянуть!

– Были такие желающие – поглядеть на неё. И не только поглядеть. Но сейчас их уже нет. Плохая, оказывается, примета – на неё любоваться.

Начальник подошёл и врезал мне кулаком в живот лично сам:

– Шутник, значит. Шутки мы любим. Так где, говоришь, её можно найти?

– Мне платили, чтобы я её довёл, а не рассказывал всяким козлам, где её искать.

Ещё два удара в живот. Блин, а ведь очень больно, однако… Лупит, сволочь, умеючи. И на том спасибо, что хотя бы бьёт не по зубам. Наверное, боится руку зашибить или в крови перепачкаться.

– Слушай сюда, сова ты ночная. Филин, что ли? Твой отряд видишь, что с моим лицом сделал? Едва не сдох я тогда. Так что у меня к тебе счёт особый будет. Я постараюсь сделать так, чтобы ты, филин (или клёст?), пел у меня, как соловей по весне. И что за девицу сюда привёл, и куда отлучался на неделю. Понял? Не слышу!

Я бы запросто мог садануть его ногой: хоть между ног, хоть в живот. Но пока что я играю роль примерного иностранца, которого тиранят местные зарвавшиеся негодяи и который совсем не знает, как делаются такие ужасные вещи.

– В камеру его! Завтра потолкуем. Не к спеху, времени ещё впереди много.

«Разумеется, не в королевские покои…»

Меня опять схватили и поволокли. Справедливости ради скажу, что после таких лечебных процедур, которые ко мне применили в течение последних двух дней, я идти сам уже не мог. По крайней мере, с такой скоростью, с какой меня тащили.

Охранники спустились вниз – мои ступни бились обо все ступеньки. Когда мне разрезали пеньковые путы, то я был уже никакой и представлял из себя жалкое зрелище.

Пинок под зад – я влетаю в тёмную камеру и плюхаюсь на каменный пол. Сведённые судорогой руки не смогли смягчить падение. Я, сжав оставшиеся зубы, растирал затёкшие от верёвок запястья.

Грохнуло окошко для подачи пищи – мне швырнули мою рубаху и штаны. Я ведь на допросе стоял совершенно голый: как с кровати подняли, – в таком виде связали и притащили, одеться не дали – боялись, гады.

Я кое-как напялил одежду и завалился спать на деревянный топчан без подстилки. Да и не надо её: в камере и так невыносимо воняло застойной мочой, и любая подстилка пахла бы так, что ты сам её выбросишь.

Я никогда раньше не влипал так безнадёжно. Тюрьма Службы безопасности – это вам, господа, не крестьянский сарай: тут ни подкоп не сделать, ни через крышу не уйдёшь. И если уж ты загремел в ТАКУЮ тюрьму – считай, что выпал из жизни навсегда. Не любят ни в какой стране выпускать на волю врагов державы или хотя бы даже просто сомнительных типов. Никак, понимаешь, у стражей державы душа к этому не лежит. Так и норовят вкатать тебе смертный приговор или, к своему глубочайшему сожалению, будут вынуждены послать тебя на бессрочную каторгу, – в дикие, холодные северные земли на добычу каменного угля. Или на жаркий юг, – собирать хлопок, даже в полдень, когда все местные аборигены спят себе в тенёчке. Это уж у какой страны какая каторга – северная или южная, но жизнь тебе малиной не покажется ни там, ни там. Вот ведь какая она, моя удача: «горного» рабства удалось избежать только лишь для того, чтобы затем попасть в тюрьму Службы безопасности и мечтать отделаться каторгой.

Но самое главное: стражи державы дотошны донельзя: так и норовят у всех, кому довелось к ним попасть, всю душу наизнанку вывернуть. И делают это такими методами, что мама дорогая. Полковник нас обучал, в том числе, очень интересным, изобретательным приёмам пыток для быстрых допросов. Мы понимали, что он, аристократ в десятом поколении, ТАКОЕ выдумать сам не мог: у него мозги совсем другие. Спрашивали: а кто ж это такой выдумщик-затейник? Он мрачно отмолчался, и нам стало совершенно понятно – КТО.

И вот теперь я имел все шансы испытать на себе всякие приёмы выбивания горькой правды божегорскими «державниками». Однако, этот полученный опыт мне потом применять не придётся, – совершенно точно. Пытать меня будут медленно, со вкусом, так как времени у моих палачей – воз и маленькая тележка. Если из меня выжмут хоть полслова о том, что я ошивался возле королевского замка – всё, ни о какой каторге мне можно не мечтать… Или ОНИ уже знают, что я там маячил, и теперь хотят только смачных подробностей?

Вот так, думая и гадая, я и проворочался всю ночь на обтёртом топчане.

Проснулся я совершенно разбитый, причём, увы, в самом что ни на есть прямом смысле слова. Любое движение аукалось болью – не там, так в другой части тела. Кое-как съев тюремный завтрак, я стал дожидаться новых допросов и настоящих пыток, положенных согласно местным обычаям. Вчера от меня, конечно, никаких ответов и не ждали, а просто отлупцевали для души, вполсилы – впредь на будущее, для моего же понимания ситуации, что завтра будет ещё хуже.

Время шло, а про меня как будто забыли. В камере никто больше не сидел, поговорить совершенно не с кем, на улицу погулять не выйдешь, а из-за этого ожидание превращалось в дополнительную муку. Приходилось слышать, как одичавшие от одиночества заключённые начинали подкармливать крыс и разговаривали с ними, и постепенно ко мне приходило понимание такого образа жизни: тут от глухой тоски на стенку полезешь, если с крысой общего языка не найдёшь. Я уже было решил, что в первый день мне дадут отоспаться, но ближе к вечеру всё-таки за мной пришли. Двое крепко ухватили меня под руки, третий сзади кольнул остриём копья – иди. Я потопал босиком по холодному каменному полу: мои сапоги мне не вернули.

Пришли мы в тот же самый кабинет. Светило солнце, настенный факел умер, и комната стала не такой мистически-ужасной, какой казалась ночью. В комнате стояли люди, и ощущалось чисто физически, что её хозяин ведёт себя совсем не так, как вчера. Он казался прямо-таки живым воплощением вежливости и формальной корректности – эдакий образец для подражания. Никаких паучьих манер, стройный и подтянутый. Да он ли это? И кто его гости?

Меня как будто стукнуло, сжалось сердце, и дыхание перехватило: в комнате стояла Ведит. Немного опомнившись от шока, я огляделся и снова изумился: рядом с ней стоял наш посол в Божегории, тоже весь такой официальный и петушиная грудь колесом, наградами сверкающая.

Ведит бросилась ко мне и уже начала поднимать руки, чтобы повиснуть на моей шее, но в последний миг всё-таки сдержалась и только чинно взяла меня за рукав, оглянувшись на хозяина кабинете:

– Да, господин Вожек, это он.

«Эх! Вот ведь дура-девка!»– только и успел подумать я с отчаянием, но тут слово взял посол (он же Лебедь), высокопарно отчеканив:

– Господа, я от имени своей страны вынужден сделать заявление о недопустимости подобного зверского обращения с её верноподданными, которым не предъявлено пока никакого обвинения!

А вчерашний начальник стал что-то совсем не разговорчив… Ага, понятно: он оказался не единственный божегорец в этих стенах – тут стоял и другой чин, причём, судя по его брюшку и бороде, рангом повыше этого безухого палача. Этот самый чин выглядел настолько надутым и замкнутым, что казалось невероятным: почему он никак не лопнет, разбрызгивая злобную слюну и громы с молниями?

– Я… от имени Службыбезопасности Божегории… приношу свои извинения, – выдавил, наконец-то, этот «большой начальник». – Наши сотрудники вчера излишне переусердствовали при задержании, и понесут ВПОЛНЕ заслуженное показание.

Он зачем-то одёрнул свой мундир, как будто наш посол являлся для него большим авторитетом, и сделал короткий, сухой кивок. «Вчерашний сотрудник» при этом аж зубы сжал от едва сдерживаемой злости и необходимости помалкивать, видя, как расшаркивается его командир и услышав про это самое «вполне заслуженное».

Ну, вот это уже гораздо лучше. Как в приличных домах столичного города. А то, понимаешь, сразу «соловьём будешь петь» и драться больно. Это же очень обидно: у меня зубы не растут, как полевая трава: сорвал стебелёк, а через неделю другой вырос. В следующий раз умнее будет: Клёст не дурак влезать в осиное гнездо безо всякой «легенды», а просто так, по настроению. А вот местный следователь – явный остолоп: ему надо было бы не торопиться меня хватать, а сначала установить слежку и выяснить: куда я отлучался и зачем. И только потом руки мне выкручивать, – когда есть конкретное обвинение. Этот же хотел сделать всё наоборот: сначала меня посадить, чтобы не исчез, и только потом всё разнюхать. Никогда нельзя горячиться, – ни в бою, ни в мирной жизни. Это точно.

Потом начальник Службы безопасности ушёл, а надувшийся хозяин кабинета злобно скрипел пером, записывая показания Ведит: да, именно этот человек сопровождал её в Божегорию и переправил через реку гораздо выше Ветдорвине (если говорить точнее, то за сутки до убийства «речного патруля», к которому мы, получается, никакого отношения не имели). Его нанял её папенька, а она этого наёмника раньше и знать не знала (надо будет обязательно на этого папеньку посмотреть как-нибудь).

Пока «страж» пыхтел, а Ведит – щебетала, Лебедь задумчиво восседал на стуле, который вчера тут не стоял, и меня в упор не узнавал, – как будто видел первый раз в жизни:

– Господин Вожек, у Вас есть конкретные обвинения в адрес этого господина? Нет? Тогда с Вашего согласия я возьму его под своё личное покровительство – впредь до предъявления Вами реальных доказательств.

Ещё бы он был несогласным: посол мог пожаловаться королю – и тогда ему точно крышка, за рукоприкладство к иностранцу. И за горячность.

Мы втроём пошли на выход. Ведит буквально повисла у меня на руке, как будто боялась оторваться. И, чёрт побери, это оказалось так приятно! Ну, по крайней мере, ощущалось гораздо лучше, чем валяться на тюремных нарах и дожидаться крыс.

Как жить дальше?

Мы приехали в посольство в карете, обитой бархатом. Я, обутый в домашние войлочные туфли, хромая, кое-как доковылял в знакомый мне уже подвал; девушка меня поддерживала и что-то ворковала – я ничего не понимал и ничего из её слов не запомнил: голова ни хрена не соображала.

Посол оказался всё-таки человеком с понятиями, и к нам в подвал знакомый мне по прошлому визиту лакей принёс бутылку вина, три бокала и вазу с фруктами. Мы чокнулись за успех, Ведит и посол жеманно пригубили, а я осушил свою «чару» жадным залпом, как будто кружку солдатского пойла. Немного полегчало.

Суть дела вкратце оказалась вот в чём.

Ведит несколько раз вызывали на допросы в Службу безопасности: всё пытались докопаться, подловить на чём-то, постоянно переспрашивали: где шли, как прошли, куда подевался её провожатый? Упоминали такие преступления, о которых мы и знать-то ничего не знали, а про убийство крестьянской засады почему-то вопросов не прозвучало. Спрашивали, правда, о том, не пытались ли нас остановить после переправы? – нет, никого мы не видели. Ведит проявила себя знатной лицедейкой и врала, как дышала. (Интересно, какие отчёты она стряпала о работе своей лаборатории?)

Вот и сегодня её опять вызывали на беседу, причём, олухи, сами же и сказали, что будет опознание её проводника. Ведит, умничка, сразу же помчалась к послу моей страны и слёзно его умоляла меня защитить. Лебедь, не будучи глупцом, сразу сообразил, о ком идёт речь и с готовностью составил ей компанию.

И вот я здесь, в здании родного посольства.

Боль ушибов сглаживается, окружающий мир становится мягче. Я выпил ещё, но совсем немного, два бокала – как раз столько, чтобы окружающий мир слегка размазался и смягчился, чтобы в душе лопнула струна запредельного напряжения последних дней и дала дорогу чему-то искреннему и чистому.

Ведит о чём-то ворковала; я её понимал, но мгновенно забывал, что она сказала только что. Отвечал ей и свои ответы забывал тоже. Наши пальцы как-то незаметно для нас сплелись вместе, и мы общались уже не столько словами, сколько теплом своих тел.

И пропало для нас всё. Лебедь сидел рядом с нами, но тактично помалкивал; кажется, он оказался весьма удивлён и озадачен. Пламя свечей держалось прямо и освещало ровно столько, сколько нам вдвоём хотелось. Огоньки отражались в глубине её глаз – я смотрел на них и сам погружался в этот омут. Время, кажется, остановилось: мы всё говорили и говорили – уверен, это сыпалась какая-то бессмысленная чепуха, но нам было так хорошо сидеть рядом и касаться друг друга, что ни время, ни смысл разговора никакого значения не имели.

Как-то само собой наши лица потихоньку сблизились; сначала мы легонько щекотали друг друга носами, потом наши губы осторожно соприкоснулись. Мы замерли, привыкая к новым ощущениям, потом жадно впились друг в друга. Посол неслышно удалился; я заметил это краем глаза как само собой разумеющееся. Мы, вскочив со стульев, слились в одном объятии и одном поцелуе; всё остальное перестало существовать. Я гладил её тёплую, податливую спину и бока – она тихо, счастливо смеялась. Я подхватил девушку на руки и, прижав к себе, тихо ходил по комнате кругами, слегка покачивая…

– Молодые люди! Всё, пора по домам.

Хоть и сказал посол это жестокие слова своим привычным бархатным голосом, но во мне проснулась вдруг такая глубокая досада, что, ей богу, захотелось ему врезать по его слащавой морде с дипломатической улыбочкой. Чтобы у нас зубов сразу стало поровну.

Когда-то кто-то сказал мне, что всё хорошее очень быстро заканчивается. Что ж, не нам спорить с мудростью древних.

– Барышня, Вас проводят, – Лебедь кивнул на сопровождавшего его невзрачного молчавшего субъекта, который, судя по его внешнему виду, без сомнений зарежет и родную маму, – если, конечно, начальство так повелит.

Ведит, которую я опустил на пол, порывисто прижалась ко мне, всплакнула. Тут уже я сам решительно отстранил её и передал на попечение молчаливому, тоже, как и посол, державшему подсвечник. Не люблю я этих бабских слёз.

Мы с Лебедем наблюдали, как эти двое поднимаются наверх, отбрасывая длинные блуждающие тени. Они вышли – и словно что-то тоже вышло из моей груди, враз опустевшей, вслед за ней. Неужели я её никогда не увижу?

– Ну-с, дорогой мой, вам тоже пора баиньки. Вас проводят до опочивальни. И не высовывайте носа за порог посольства, если Вам дорога ваша жизнь хотя бы на медный грошик. Уверяю Вас: ни к чему это…

Проснулся я в доме посла, на мягких перинах и подушках. Только открыл глаза – а мне симпатичная барышня в белом передничке завтрак в постельку несёт. Только поел – входит доктор из местных, божегорец, – и давай меня ароматными мазями разными натирать по всему телу, ровно свиной окорок заморскими специями, перед посадкой в томную печку. Да чтоб я всегда так жил! Ей-ей, тут поневоле выздоровеешь, от такого-то обращения!

Чтобы не вспоминать вчерашнее свидание, я пытался полностью занять свои руки и голову. Нарисовал на выданном мне листе бумаги контуры мусорной кучи в королевском замке, высоты и размеры в разных точках указал, и даже отметил, в каком месте какого цвета отходов замечено больше. Посол глубокомысленно покивал, повертел лист с моим замысловатым художеством туда-сюда, отложил:

– Окончательный анализ смогут дать только учёные. Но, конечно, понятно, что и в Божегории дело с «адскими смесями» поставлено на широкую ногу. Вам, мой друг, как я вчера говорил, выходить из посольства нельзя ни в коем случае, как и вашей подруге – посещать нас. Она на этот счёт уже проинструктирована.

Я дёрнулся: её что, убили?!! Лебедь неверно истолковал мой порыв:

– Ну, ну, молодой человек, нельзя же принимать всё так близко к сердцу! Тем более, что Вы не такой уж и молодой… Придётся потерпеть несколько месяцев. Вы не можете жить в этом доме бесконечно; мы Вас отправим инкогнито на родину. Ваша подруга, если захочет, также сможет получить вид на жительство в нашей стране. Нам будут очень нужны химики с её ОСОБЕННЫМИ знаниями, тем более в свете последних событий, Вам известных. Мы же не должны отставать в данном направлении в своём развитии от других стран.

– То есть, вы закатаете её в какой-нибудь дикий угол, снова тайно варить «адские смеси»? И чтобы она при этом никогда и ни с кем не общалась?

Посол поморщился, как будто увидел грязное пятно на белоснежной скатерти:

– Фи, мой друг, зачем такой пафос? Уж поверьте: ей будут созданы все условия для работы, и, если нужно, Вы будете всегда с ней рядом.

– В этом же диком скворожьем углу, под замком?

– Ха-ха-ха! – да, именно вот так, три раза, Лебедь сказал «ха». – Зачем Вы заранее пытаетесь рисовать будущее в таких мрачных тонах, которое ещё далеко от нас и никем не гарантировано, даже Пресветлым?

Он взял меня под локоть лёгким, почти невесомым захватом своих изнеженных пальцев:

– Совсем не факт, что нам удастся тайно переправить Вас домой. Совсем не факт, что эта барышня захочет поехать в нашу страну. (Да, женское сердце не склонно к привязанностям при разлуке в несколько месяцев, увы.) Совсем не факт, что, если она и захочет, то это получится устроить, так как, уверен, за неё тут будут держаться всеми силами. Так зачем же переживать о том, что через год Вам придётся жить в фактической ссылке, в местах отдалённых? Давайте же сначала проживём этот год, а там будет видно.

Проклятый дипломат был прав, тысячу раз прав. Не нужно так переживать.

Отправили меня восвояси быстро, через несколько дней. Тайный выход из посольства оказался настолько банален, что я даже возмутился в душе: отчего это Лебедь допускал, что такое будет невозможно? Меня усадили в огромный сундук, закрыли на висячий замок и под видом дипломатической почты отнесли на корабль. И всё: «отдать концы, поднять якорь, полный вперёд!»

Торговый корабль сначала ушёл подальше в море, а потом проследовал мимо Нихелии. Военные корабли ведь держатся поближе к берегу: если нужно порт заблокировать или десант высадить, а ловить врагов далеко в море – это занятие скучное и малоприбыльное, – только время убивать. Так что самый большой вред для моего здоровья принесла только морская болезнь и смертная скука, которую я убивал упражнениями: на проклятой посудине и выпивки-то на всех не хватало.

Мда, занятно я в этом году сходил на войну: вернулся без оружия, без доспехов, без щита и коня, в чужой одежде, с жалкой щепотью монет, выданных мне на дорогу в официальном порядке. Угостил, называется, студента пивом…

Была у меня, правда, с собой ещё бумага от посла с намёком, что я достоин некоторого вознаграждения, – по ней я получу что-то типа разового пособия. Этот листок я сдал в министерстве внутренних дел, в канцелярию, где мне тамошний невзрачный чиновник буркнул «ждите…».

И я дождался…

За мной прискакали аж сразу два гонца, ведя на поводу свободного коня. Раз тебя вежливо приглашают пройти в министерство взмыленные посыльные при полном параде и при оружии – значит, надо идти.

Я жил от столицы недалеко – мы за сутки добрались. Я пытался разговорить своих провожатых, но они только тупо мычали «ничего не знаем, нам сказали – доставить, значит – доставить», и я махнул на них рукой.

Меня едва ли не под ручки провели до высоченной двери с огромными бронзовыми вензелями, возле которой с обеих сторон стояло по неподвижному часовому с парадными алебардами. Как только мы получили разрешение – меня сопроводили вовнутрь и оставили наедине с министром иностранных дел.

Скажу честно: министр меня разочаровал. По моим понятиям, человек на высокой должности должен выглядеть максимально импозантно. Чтобы любой, едва на него глянув, сразу бы сказал: вот ведь, сразу видно, – МИНИСТР! Лицо государства! На его мундире обязательно должны быть золотые аксельбанты и ордена размером с чайное блюдце, – и чтобы вот с такенными брильянтами…

Взять хотя бы нашего посла в Божегории. Тот даже внутри посольства ходит в крахмальных кружевах, в перстнях, с большим орденом на шее и золотом расшитый – и это среди своих.

А тут за столом сидит сухой пенёк в тёмно-сером сюртуке, с плотно сжатыми губами. На груди – маленький серебряный треугольник (знак Пресветлого), в вершины которого вделаны мелкие опалы – это орден Сильного духом. Людям военным это говорит о многом, но на гражданских эти дешёвые камушки, которые раздают полевым командирам, впечатления обычно не производят. И я их понимаю.

Министр поднял на меня свой насупленный взгляд:

– Что ж, очень приятно видеть такого известного в ойкумене человека, – но в его голосе проскальзывал скрипучий сарказм. – Который сподобился, наконец, и для своей родины сделать большое полезное дело…

Он выжидательно замолчал. Я тоже рот не открывал, так как он никаких вопросов мне не задал, а вступать в базарный спор о том, какие возможности мне моя страна давала, а какие – нет, чтобы ей большую пользу приносить, я с МИНИСТРОМ не собирался.

Вообще, разговаривать с министром с глазу на глаз мне не по чину. Какую бы великую тайну я не выведал – для общения со мной найдутся чинуши пониже рангом. Что же мне он хочет сказать?

– Я вас вызвал, молодой человек, вот по какому вопросу. Его Величеству поступило требование из Нихелии о выдаче некоего наёмника Клеста, верноподданного Его Величества, который обвиняется Стражей Нихельской Державы в двух преступлениях: убийстве служащего столичного университета и сотрудника Стражи Державы. Убийство является тяжким уголовным преступлением, а двойное убийство, да ещё, в том числе, и защитника государства – это, знаете, ли, уже слишком… Это вообще беспредел какой-то!

Я приподнял правую бровь:

– Брешут, Ваше сиятельство. Просто хотят отомстить за то, что Клёст раскрыл их тайну создания «адских смесей» и беглеца из секретной лаборатории в Божегорию переправил. Никаких убийств от руки Клеста никто не видел и видеть не мог.

– Я так и думал, – сказал министр, не меняя выражения лица. Наверное, не смог: жёлтая кожа к черепу присохла намертво. – Мы самым тщательным образом проверили личность этого Клеста. К буйству он не склонен, общественных наказаний не получал, невозвращённых долгов не имеет. Все отзываются о нём только положительно…

Министр помолчал. Потом продолжил, глядя мне прямо в глаза:

– У нас хорошие отношения с Нихелией. Но нам не хочется выдавать ей верноподданного Его Величества, который в личной жизни является примером для других и который оказал ОЧЕНЬ большую услугу государству и лично Его Величеству…