Текст книги ""Фантастика 2026-112". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Арлен Аир

Щит я забросил за спину: когда воюешь в одиночку, и не в поле, то в первую очередь нужно прикрывать свой тыл. Я озверел: да что ж это такое, а? Ведит при смерти, ещё, оказывается, и беременна, я злой с похмелья, а тут свора дураков будит поутру, выспаться не даёт!

Выбежал на улицу, огляделся. Во дворе напротив – детский плач и женские крики. Я бросился туда, разминая руку вращением меча вкруговую, и сходу ударил первого же бандита лезвием по затылку – только брызнуло. Безвольное тело свалилось с распластанной на земле женщины.

Потом пошла карусель.

Я носился по деревне, как угорелый: рубил, отмахивался, орудуя и мечом, и ножом, за кем-то гнался. Раньше я бы просто вскочил на коня и рванул отсюда побыстрее и подальше, но сейчас за моей спиной лежала больная девчонка, которую я никак не мог бросить, ни за что. Оставалось только в одиночку воевать с целой бандой.

Моя война ободрила местных: они схватились за топоры и вилы, пользуясь тем, что разбойники отвлеклись на меня. Вокруг меня стали появляться вооружённые мужики. Стало легче.

Вскоре всё было кончено. Кто не удрал – того забили.

Вот ведь шакалы: в таком нищем краю караулить прохожих на дороге – только время зря терять. Лучше сразу напасть и обчистить деревню: тогда улов тебя прокормит, – ну, хотя бы малость. Нападавших насчитывалось гораздо больше, чем тех, что напали на нас с Ведит в лесу, но они разбежались по разным дворам. Всё равно: если бы крестьяне не разозлились, то разбойники меня, несомненно, в конце-концов, просто задавили бы массой. Как всегда, испуг пришёл ко мне уже после боя, когда я приостыл. Но, даже успокоившись, я со злой обречённостью и досадой понял, что никуда бы не сбежал, даже если бы точно знал, сколько бандитов на нас напало: так и рубился бы, пока сил хватало, не оглядываясь на местных.

Я подошёл к колодцу и жадно отпил из пахнущего тиной ведра, поднимая его обеими руками, проливая на себя потоки воды, стекающие наземь ручейками, красными от чужой крови… От ледяной воды заломило зубы, но голова стала проясняться от похмелья и боевого азарта. Солнце встало и начало несмело пригревать.

Верстек мы покинули удивительно быстро, через три дня: бабка нам попалась, несомненно, из волшебниц. Ведит румянилась прямо на глазах и оставаться дольше решительно не желала. Я успел за эти дни подогнать ведунье возок дров, и сам всё переколол. И бельё сам всё выстирал – и наше, кострами пропахшее, и бабкино, вонявшее старостью – лишь бы руки оставались заняты.

В день отъезда нас навестил местный староста, мужик солидный и степенный. Вошёл, снял картуз, осенил себя знаком Пресветлого, присел на лавку. Прокашлялся:

– Ты, этого… Спасибо тебе огромное, от всей нашей общины, – и выложил на стол мешок со съестными припасами, который до этого неловко теребил в руках. – Деньгами мы не богаты – времена не те, – ну, так благодарим, как можем.

– Я ж ведь не только вас – я и себя спасал.

– Это да, это конечно. Но только ты – человек наёмный, за свои военные труды должен оплату получать, какую-никакую.

Он помолчал.

– И, потом… Мы тут с мужиками посоветовались и решили вас властям не сдавать, потому как это ж было бы не по-божески. Не по совести.

– Нас? Властям? За что? – я изумился.

– Приказ есть: задержать наёмника и с ним девицу, у которой руки испачканы. У твоей девки – пятна на ладонях, которые не смываются.

Я изумился ещё раз: ух ты, даже в такую забытую дыру оповещение сделали!

– Ну, отец, тогда это я вам спасибо говорить должен, а не вы – мне.

– Значит, в расчёте, – подытожил староста, напялил картуз и, решительно встав с лавки, шагнул к двери.

Пора было уезжать. Я оставил бабке серебрушку.

Нас провожали только мальчишки, до околицы, восторженно что-то вереща; я не слушал и лишь рассеянно им кивал.

У границы

Лошадки тихонько трусили, я задумчиво жевал стебелёк моровки. В груди разлилась какая-то холодная пустота. Нет, ну что такое я себе воображал, а? Что девица из благородных замуж за меня пойдёт? – нет, разумеется, не выйдет. Тем более, что мы в дороге постоянно цапались по пустякам. У нас, конечно, случались и весёлые моменты, но ведь подурачиться можно и с княгиней, и с графиней (а то!), но замуж такую вовек не возьмёшь: не твоя ровня.

Опять-таки, она – образованная, а я – так себе: читать-писать кое-как умею – и слава богу. У них, дворян, всё не как у людей: они же сперва лямуры-тужуры крутят, а потом только женятся. Я ж ведь не мог поверить, что перезревшая девица никогда ни в кого не влюблялась, и любовью ни с кем не занималась, ведь правда? А уж если влюблялась, то, конечно, не в бродягу, а в равного себе по общественному положению. А, раз так, то куды же я лезу к благородной девице со своими чувствами и планами дурацкими о женитьбе, о своём доме? Слава богу, что я ей ни в чём таком не признавался, ни единым словом– не успел, а то вот позорище-то стало бы командиру отряда сов, на старости лет…

– Ты какой-то не такой, Клёст. Что случилось? Все дни ходишь смурной, – спросила меня Ведит, когда мы уже отъехали от деревни на приличное расстояние.

– Послушай, студент, сколько раз я тебе говорил, что я должен знать ВСЁ. И даже объяснял, что это нужно для выживания, – я тяжко вздохнул, раздражённый. – Но почему-то каждый день я узнаю всё новые и новые подробности. Когда это кончится?

– Ты это о чём? – чертовка рисовалась самим обаянием и недоумением.

– О беременности твоей, – ляпнул я в сердцах.

Ведит дёрнула поводья – Чалка ошарашенно всхрапнула и сбилась с шага; Леший на неё покосился.

– Ты!.. Да ты!.. Что ты выдумываешь?!

– Бабка так сказала, – меня обескуражила такая яркая вспышка эмоций, не пойми, чем вызванная. – Ты ещё скажи, что не знаешь, откуда дети бывают. Или скажешь, что знахарка врёт?

Девица раскрыла пошире рот, чтобы крикнуть что-то ещё злое, но её как будто заклинило. Несколько секунд она яростно жгла меня взглядом, который стал вдруг затухать; ротик закрылся. Последовал бурный взрыв эмоций: Ведит разревелась, как деревенская девчонка, прикрывая глаза ладонями, и размазывая руками слёзы, сильно вздрагивая от каждого приступа. Чалка, у которой она бросила поводья, покорно стояла, переступая с ноги на ногу, лишь изредка дёргая кожей и помахивая хвостом, отпугивая приставучих насекомых.

Я подождал, пока девица успокоится.

– Ты что, не знала?

Ведит, задыхаясь от удушья, лишь помотала головой. Я молчал. А, собственно, что я мог сказать? Это всё было не моё дело.

Я встряхнул поводья – Леший осторожно пошёл вперёд. Чалка, немного подумав, потрусила за нами следом.

– Он работал моим помощником в лаборатории в замке… Он – хороший парень. Нас никуда не выпускали, нам было скучно – вот и… Мы могли бы пожениться, остаться в замке и жить как другие, семейные. Я, когда всё поняла, рассказала ему, а он испугался, стал что-то мямлить: мол, у него невеста осталась в городе, и он так не может… Вот я и решила сбежать.

– Ты же химик, ты могла бы настойку какую-нибудь сделать… Ну, чтобы ребёнка не завелось.

Она мгновенно стала прежней и огрызнулась язвительно:

– Я, вообще-то, химик по огневой части, а не по этой самой!

– Вот и не надо было заниматься этим самым, если не понимаешь ни хрена!

Нет, эта женская логика меня с ума сведёт. Если залетела, то, разумеется, нужно срочно сбегать из охраняемого державниками замка и стать врагом всей страны, чтобы тебя искали повсюду, даже в этом богом забытом Верстеке. А то ведь начальству признаваться стыдно: заругают, засмеют. А ты, солдат, переживай за неё, защищай…

А, ну его: на девчонок злиться – всё равно как на плохую погоду. Не факт вообще, что она мне правду рассказала про отца ребёнка: обычно люди врут, как дышат.

Чтобы не искушать судьбу, я опять свернул в лес.

Всего лишь одна ночёвка – и вот она, Божегория: виднеется на противоположном берегу Роганы. И даже видно, как синеют вершины её далёких гор. Только вот сущий пустячок: ширина реки – двести локтей, а вода уже не летняя. И глубина такая, что всадника накроет по маковку уже локтей через тридцать. Девчонка только-только с кровати встала после жестокой простуды, и посылать её сейчас в холодную реку – да уж лучше сразу убить на месте, чтобы без мучений.

Мой прежний опыт хождения по этим местам говорил: если для переправы через Рогану нужна лодка, то её нужно пойти и украсть в Ветдорвине – рыбацкой деревушке выше по течению. Лодка – не лошадь, за её кражу смертная казнь не полагается. Штраф там, битьё плетьми – это да, но казнить – ни боже мой. Решено: едем.

Возле реки лес стоял не такой густой, поэтому мы довольно легко ехали верхами. Через несколько часов пути мы уже прибыли на место.

– Слушай сюда, студент. Жди меня здесь. Деревня отсюда менее, чем в полчаса ходу. Я вернусь на лодке. Если через два часа меня не будет – уходи, да и поможет тебе Пресветлый.

– Ты что, меня одну бросаешь? – запаниковала моя беглянка. – И как же я буду одна?..

– Ну, в лесу ты не заблудишься, – это точно, и не пропадёшь. В обратной стороне, менее дня пути, есть мост через реку. Конечно, сейчас его охраняют с обоих сторон, но ты уж что-нибудь придумай…

– Сволочь ты, Клёст!

– Да уж какой есть! Но я пока не прощаюсь. Запомни: два часа. Солнышко будет во-о-о-н в той точке.

– Фи, – презрительно скривила губки «девица от науки» и демонстративно отвернулась.

– Вот и договорились, – я резко привлёк её к себе и поцеловал в лобик. – Будь умницей и не тыкай своим ножиком всех подряд. Сначала хотя бы спроси: чо надо?

Она резко отпихнула меня:

– Иди давай, вояка… Пока самого не ткнула.

И отвернулась, изо всех сил пряча улыбку, которая пыталась прорваться сквозь её плотно сжатые губы, забавно их выгибая.

Новая покупка

Я шёл легко, как на крыльях, разве что не насвистывал, как зелёный мальчишка. Нет, ну что я делаю, а? Какого чёрта полез целоваться? Ну, поцеловал – и что? – она теперь замуж за меня пойдёт или будет хотя бы любовью со мной заниматься, «от скуки», как в тайном замке? Ага, щас! – конечно, нет: не пойдёт и не будет. Да и я сам ТАК не хочу. А чего ж я тогда такой весёлый?

А вот просто у меня сейчас хорошее настроение. Имею право. Успею ещё погрустить: целая война впереди.

Показалась Ветдорвине.

Забитые окна, покосившиеся заборы, глухое запустение… Вот те раз.

Я пошёл вдоль реки. От каждой избы шли свои дощатые мостки, на которых можно и бельё постирать, и лодку пришвартовать. Задняя калитка, тропинка, мостки – и так от каждого двора. Только тропинки позарастали, а некоторые мостки вообще обрушены. Лодок, разумеется, нет.

Мда, бесконечная война крепко доконала местных рыбаков. Не получается у них хорошей жизни на пограничной реке…

Ура, лодка! Она стояла по другую сторону мостков, и я её сразу и не заметил.

Вёсел, конечно же, в ней не лежало, а без них в нашей ситуации совсем никак. Я прошёл сквозь калитку и направился вглубь двора. Собачья будка стоит пустой, и это неудивительно: когда ты живёшь в деревне один, то собака тебе не нужна совершенно: от озверевших бандитов и безбашенных вояк она не спасёт – наоборот, её лай их притянет, а если псина будет злобствовать, то незваные гости озлобятся ещё хуже. В голодные годы и собачий рот – лишний.

– Эй, хозяин!

Тишина. Нигде нет трубного дымка: ни у дома, ни из коптильни. Но ароматный запах копчёной рыбы, казалось, впитался во все стены и даже в землю; я поперхнулся слюной.

– Есть тут кто живой?!!

Молчание. Но нехорошее какое-то, тревожное.

Я перекинул щит со спины в левую руку, вытащил меч. Остриём подцепил приоткрытую дверь и распахнул.

– Эй, ау!!!

Нигде никакого движения.

Сквозь дверной проём видна часть сарая – там никого. Никакому хозяину не нужно, чтобы в его дворовых постройках стояла кромешная темень: там ведь днём бывает нужно и поработать, и что-то искать. Поэтому в них делают слуховые оконца для дневного света – вот я и видел коптильню насквозь и не боялся, что глаза будут долго к темноте привыкать.

Я прикрыл левую сторону головы щитом и проскользнул в левую часть двери, правой рукой делая защитный оборот лезвием меча снизу вверх – как полковник учил. И точно: на лезвие обрушился топор, который я, продолжая движение рукой, отвёл за свою спину, подныривая под удар.

– Кха-а-а-а! – выдохнул от всей души ударивший меня.

Лезвие топора-колуна косо бухнуло в земляной пол.

– Бхум! – поперхнулся напавший, отброшенный ударом голенищем моего сапога выше его живота. Мужик отлетел в одну сторону, топор – в другую.

Я быстро огляделся: больше никого. Упавший – самый обычный деревенский мужичок, в простой рубахе и верёвочных лаптях.

– Хозяин, тебя что, сосной по башке пришибло? Или пьян?

Мужичок вдруг мелко затрясся в сопливом плаче, наматывая слёзы на грязный кулак:

– А чо… Да уж чо… Грабь, давай бери, что хошь… Убей, да, убей, если сильный такой. Мочи больше никакой на вас нет, бандюки окаянные… Мужика ограбить каждый теперь могет…

Собственно, хозяин был уже в годах, – седовласый такой дедок с клочковатой бородкой, которая так же дрожала в такт его всхлипам.

Я вложил меч в ножны и закинул щит за спину:

– Тьфу ты, пакость какая. Я не грабить тебя пришёл, а купить твою лодку с вёслами.

– А мне как без лодки – помирать? Убей уж сразу тогда!

– От пары серебрушек ещё никто не помирал, – я кинул ему две монеты в подол рубахи, зная, что на эти деньги он сможет себе получить две лодки минимум. И счастливый продавец ему ещё споёт и спляшет на сдачу. Впрочем, война сильно меняет цены, так что, возможно, на две и не хватит.

Умирающий дедок поразительно ловко сховал брошенные монеты, как их и не было.

– Вёсла давай! – потребовал я.

– А это чичас, а это я мигом! – хозяин быстро вскочил и потрусил вглубь сарая, как будто забыв про боль в ушибленной груди.

Там послышался стук и бряк, и услужливый дедок вынес мне пару вёсел:

– А вот, пожалуйте, господин хороший…

Я срезал с верёвочки своим ножом три рыбины покрупнее: истекающих жирком, пахнущих душистым дымом, которые вялились с очищенным и распяленным щепкой брюхом.

– Ещё и рыбу вот возьму. Давай тряпицу. А то уж больно у тебя, отец, харя довольная…

Переправа

Я неумело грёб – лодочка рыскала вправо-влево. Так как шторма-урагана на Рогане сроду не бывало, то такое плавание мне ничем не грозило. Лишь бы с берега какого на мне не начали бы тренироваться в стрельбе из лука. Я вёл посудину по середине реки – так мне и течение помогало, и до берега подальше: салага может и не попасть.

Вот живут же люди – да хоть тот же старый рыбак. Семью свою сплавил в более спокойные места, а сам потихоньку рыбным промыслом занимается в одиночку. Накоптит-навялит охапку, пригонит возок – и к своим, на продажу. Само собой, все лодки, какие бросили ушедшие соседи – все его, и ничего ему покупать не нужно взамен проданной. Считай, в каждом дворе и в каждом сарае есть подобное корыто. Целый флот. Ну, штук пять у него точно есть.

Я с первой же секунды не сомневался: этот старый хмырь хотел меня убить. Сначала убедился, что за моей спиной никого нет, потом взял колун и притаился для подлого удара. Кожаный доспех, боевой нож, меч и неплохой щит – целое богатство, за которое я отдал гораздо больше, чем есть сейчас монет в моём кошеле. Да, и кошель ещё в придачу. И кожаные сапоги. Убил бы, – и даже имени не спросил для отпущения грехов. Детишек ведь своих ему нужно кормить. Знаем таких хозяйственных.

Знал, но убивать его не стал. Пускай свою семью обеспечивает. Я не злопамятный, а полуседой рыбак мне не соперник. Надеюсь, хотя бы одно ребро я ему всё же сломал.

Ведит вышла из леса и призывно помахала рукой. Я причалил к берегу.

– Я не стану спрашивать, сколько дворов ты вырезал ради этого старого корыта, – проворковала вредная девица.

Если её детишки будут такие же, то мама дорогая…

– А я и скрывать не буду: никого не тронул. Хотя одного старого сморчка и следовало бы… хотя бы проучить. Но мне один умный человек давно запретил селян трогать. Так и говорил: «Не трожь фекалию – и запаха потом не будет; поверь мне.»

– О-о-о-о-о, копчёный лещ! Какой огромный, жирный! Солдат, я тебя люблю! – с восторгом взвизгнула девчонка, глядя на рыбину жадными глазами, однако, ко мне не приближаясь ни на шаг.

– Не пристало красной девице вкушать еду мужицкую, – сказал я назидательно, но немного обескураженно. – Откуда у благородной химички такие простые, народные вкусы?

– Да я раньше рыбу особо и не любила. А вот сейчас увидала – и страсть как захотелось. Такая аппетитная! Наверное, я совсем одичала, по лесам таскаясь… – ответила она мне в тон, игриво, не сводя, между тем, сияющих глаз с обречённых лещей.

Ага, знаем мы таких девиц, которых вдруг на солёненькое тянет, – ни с того, ни с сего. Но вслух я, конечно, ей этого не сказал: тоже учёный. И потом, жалко мне, что ли этих паршивых лещей? Я их и взял только из принципа.

Мы спустились вниз по течению – как можно дальше от того места, где меня дожидалась Ведит. Я плыл на лодке, куда мы переложили дорожные сумки, а она вела коней под уздцы вдоль берега.

Наконец, я выбрал подходящее место для переправы: на той стороне разлёгся пологий берег, и наши кони легко выйдут. Привязал нос лодки верёвкой к поводьям Чалки (кобылы всё же более спокойные, чем кони), разделся догола и повёл лошадей в воду. Ведит уселась в лодку и взялась за вёсла – как умела.

А-а-а-а-а-а, водичка-то прохладная! В такой и судорогу можно получить. Вот поэтому я крепко держался за обоих лошадок сразу.

Мы молчали: нам не нужны случайные свидетели ни на том берегу, ни на этом. Боевые лошади плыли смело и уверенно; Ведит, благодаря фалу, тоже не могла от нас оторваться, хотя боковое течение и сносило нас в сторону. Плыли с комфортом, как сказали бы благородные господа.

Добрались. Я вышел на берег, вытянул лодку, чтобы девушка ноги не мочила. Кони отряхались, беспощадно разбрызгивая стекающую с них воду; Ведит пискнула и прикрылась руками от фонтана ледяных капелек, отворачиваясь.

– А ну, стоять!!! Ни с места! – рявкнул кто-то сзади.

И вот уже слышен шумный топот ног, и на нас набрасывается ватага. Мне сходу упёрлась какая-то железяка в голую спину; Ведит испуганно вскрикнула.

Заросли подходили слишком близко к берегу, поэтому нападавшим потребовалось секунда, чтобы выскочить на нас незамеченными. Плеск речной воды заглушал лесные звуки, и я не мог вовремя засечь засаду. Когда я тянул лодку, моё тело оказалось откинуто назад, ноги увязли в мокрой земле, поэтому броситься к оружию я не мог.

– Руки, руки поднять!!! Кому говорю?! Живо! – это уже другой голос, торжествующий.

И тут же в спину мне тычется что-то ещё, тоже острое. Плохо. Очень плохо.

Я поднял руки. Ведит, глядя на меня – тоже. Её грубо схватили и потащили на сушу.

– Полегче, ребята! – сказал я, не опуская рук, а только жестикулируя пальцами. – Девка-то на сносях. Потом сами будете отвечать: она – не из простых.

– А ну, молчать! – этот явно командирский голос прозвучал позади меня, и мне снова ткнули в спину, пару раз. – Вы – шпионы, и нам плевать, кто тут из вас девка, а кто – беременный.

Остальные тупо заржали, подавленные авторитетом.

Я огляделся. Тьфу ты, зараза, – народное ополчение: трое плюс начальник. Молодые крестьяне, судя по всему – охотники. Вооружены охотничьими ножами; у одного за плечами висит лук. Что-то вроде передового дозора, секрета. Должны оповещать «кого надо» о всяких таких необычайных событиях. А эти, наглые, решили сами пленников взять, прославиться. Но их главный – явно бывалый вояка; наверное, ветеран в отставке. Рука у него – уверенная, голос – тоже.

Нас брали нахрапом, пытаясь подавить волю к сопротивлению на корню. Орали громко, – в ухо, тыкали железом. На меня это уже не действовало, а вот моя химичка запаниковала, задёргалась. Слава богу, не стала рыпаться.

Командир дозора решил морально нас дожать:

– А ну, на колени, падлы! Руки за спину!

Что ж, раз велят – надо делать. Я покорно и быстро опустился на колени, и, упав ничком, откатился брёвнышком в сторону. Хоть их командир и бывалый, но пришпилить меня сходу не сумел: тут и не каждому молодому такое под силу, – сделать молниеносный укол.

Я поджал колени к груди и сходу вскочил на ноги, при очередном обороте. Их начальник рот не разевал – сходу ткнул меня остриём своего меча, целясь в сердце. Я, не сдвигая ступни, повернулся боком влево, отклонился – меч прошёл мимо.

Враг быстро вернул меч назад и нанёс новый удар, целясь уже в центр живота, чтоб наверняка – я шагнул вправо и прижал его лезвие локтем к левому боку, ухватив кистью левой руки запястье его правой, сжимавшей меч.

Всё, капкан. Правая моя рука свободна – я бью противника в челюсть, – только зубы клацнули. Потом – в под дых. И ещё – коленом в пах. Так как я держу его левой рукой, то он не отлетает от ударов, а лишь болтается, как соломенное чучело.

Кто-то спешит на помощь своему командиру. Я разжимаю свою левую руку и толкаю безвольное тело ему навстречу – получается заминка. Меч избитого врага остался прижатым к моему левому боку – я хватаю правой рукой его рукоять, отпускаю локтём левой лезвие и, отступив шаг назад, делаю взмах сверху вниз с оттяжкой к себе.

Новый противник пытался проткнуть меня ножом в выпаде, но его нож оказался короче моего меча: я разрубил ему шею до половины и распорол горло. Хрип, фонтан крови – и к моим ногам падает тело, дёргается в предсмертных конвульсиях.

Я крутанул пару раз кистью правой руки, привыкая к балансировке чужого оружия. Шагнул вперёд и чиркнул остриём по горлу лежащего почти без чувств скрюченного командира дозора.

– А-а-а-а, мама! – вдруг заревел по-детски один из дозорных и, бросив нож, кинулся бежать, неуклюже плюхая своими лаптями.

Я кинул ему вдогонку отобранный меч и только потом подумал, что оставаться без оружия в драке – это не хорошо, это очень опасно. Меч воткнулся убегающему в спину; он захлебнулся воздухом и рухнул ничком в грязь.

– Не подходи!.. Я зарежу её! Не подходи!..

Остался последний. Он удерживал Ведит, судорожно прижимая её к себе и держа нож у её горла. Хм, что-то определённо знакомое…

– Спокойно, парень! – сказал я, твёрдо глядя ему в глаза, как учил нас полковник. – Всё в порядке. Я не трону тебя – ты не тронешь её.

Я развёл пустые руки в стороны и начал очень медленно приближаться к ним.

– Стой! Стой! Стой, где стоишь! – истошно вскрикивал парнишка, покачивая ножом возле самой кожи моей химички.

– Спокойно, спокойно, – уговаривал я его, приближаясь мелкими шажками. – Хорошо, убей меня. Ты убьёшь меня, понял? Видишь – я сам к тебе подхожу. Только её не трогай. Вот сюда меня ударь, по горлу. Я даже голову поверну, чтобы тебе удобнее было…

– Не подходи! Не подходи! – орал пацан, теряя последний рассудок.

Понятно: он никогда никого не убивал, просто «записался на войну», чтобы потом перед девками форсить. Ведит ему – как живой щит. Он и её-то боится убивать. Но, если что-то сделать не так, то запросто ей горло располосует, по дури.

– Ну, давай, режь меня сюда, – я даже шею вытянул в его сторону.

– А-а-а-а! – он, зажмурив глаза, отмахнулся от меня ножом, но всё-таки целясь по моему горлу.

Ты всё понял, мой читатель.

– О-о-о-о-о!!!! – это уже вырвался его утробный вой на остатках дыхания.

На этот раз Ведит не стала убегать, а исступленно нанесла ещё несколько ударов стилетом в пах и живот державшего её. Несчастный скорчился и рухнул в воду, булькая и корчась.

– А тебе понравилось убивать, студент… – сказал я задумчиво, глядя на тело, пускающее по воде пузыри и пятна крови.

Ведит, дрожа, смотрела на свой окровавленный стилет. Потом кое-как разжала сведённые судорогой пальцы – нож упал ей под ноги. Она задыхалась, но не могла ни заплакать, ни заорать. Пришлось обнять её и крепко прижать к груди, поглаживая по дрожащей спине – такой тёплой, покорной и почти родной.

Как-то я не сразу сообразил, что обнимаю её совершенно голый… И она тоже не сразу. Потом над тихой рекой прокатилось эхо звонкой пощёчины. И это бил не я.