Текст книги ""Фантастика 2026-112". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Арлен Аир

Божегория

Мы торопливо заметали следы своей переправы. Я стаскивал трупы за ноги подальше от реки, потом зашёл в воду по грудь и оттолкнул лодку как можно сильнее, чтобы она отошла поближе к середине течения. Голым, разумеется: не хватало мне одежду кровью пачкать. Девушка в это время забрасывала мертвецов ветками.

Ведит порыскала в прибрежных зарослях и нашла котомку с небольшим запасом харчей и трутом для костра, распотрошила её. Я нашёл у каждого покойника по паре медяков – не иначе, собирались мужики после смены отмечать боевое дежурство.

Всё. Нужно бежать отсюда, что есть духу. Дозорных хватятся в течение полусуток и начнут искать. Сделают облаву: прочешут лес, и нам в эти сети попадать совершенно не нужно. А если найдут трупы, то будут и дороги перекрывать. Скорее всего, следующая смена и найдёт, когда будет прогуливаться вдоль Роганы туда-сюда. По запаху.

Да, плохо началось наше знакомство с Божегорией… Не дай бог, ещё кто-то крики слышал: тогда под облаву попадём совершенно точно.

Лихорадочно напялив одежду на своё холодное тело, я ухватил Лешего и потащил вглубь леса. Ведит поспешала за мной. Дорога, нам нужно на дорогу – а по ней рвануть галопом, что есть духу, пока лошадки пеной не покроются.

Ближайшие районы Божегории я тоже представлял. И сам хаживал, и на карте видел. Так что направление движения выбирал не наугад, а кратчайшее. Но, так как надвигалась ночь, нам пришлось остановиться, и на дорогу мы выбрались только на следующий день.

Как бы не хотелось нам побыстрее добраться до столицы, но приходилось маскироваться: сначала один из нас пускал коня вскачь во весь опор, потом переходил на ровный шаг и дожидался другого, который пускал коня в галоп. Это мы делали только тогда, когда нас никто не видел. Поэтому любой встречный видел не более одного мчащегося всадника: сначала одного, потом – другого, как будто они друг с другом не знакомы. Мы даже в кабаки и в корчму заходили порознь, садились за разные столы, ночевали в разных комнатах и платили каждый сам за себя.

Я вдруг поймал себя на мысли, что мы с Ведит понимаем друг друга с полуслова и даже с одного взгляда. Ведь там, на Рогане, она молча смогла дать мне понять, что хочет провернуть ту же штуку, что сработала с разбойниками: нужно было только на пару секунд отвлечь нож от её горла. Коснулась левого рукава правой рукой, стрельнула глазами – и мне всё стало ясно. Даже в «ночных совах» полнейшего понимания удавалось достичь не всегда, хотя полковник специально обучал нас общим знакам руками.

В одном кабаке кто-то из буйных пьяниц хотел затеять с ней ссору, приняв за простоватого паренька. Ведит взглядом остановила моё порывистое движение в её сторону, и мгновенно погасила назревающий конфликт: безо всякой драки и порчи мебели-посуды, и даже без мордобоя. Оказывается, у любого человека можно разбудить в его душе благостное миролюбие, причём даже без насилия: достаточно прижать острие стилета к его кадыку и дружелюбно улыбнуться.

Но это всё мелочи.

Главное: мы всё-таки добрались до столицы Божегории, Торгобора. Похоже, в пограничье местные мужики не раскачались сделать настоящую облаву из-за пропажи «народного дозора» (или слишком поздно взялись), а в глубине страны нас никто и не искал. Перед войной в столицу обычно идут толпы разного народа, – вот и мы так прошли.

Устроились в дешёвенькой гостинице, почти корчме. Цены тут: мама дорогая, но ничего другого я и не ожидал. Вот поэтому и потопал в первый же день продавать Лешего скупщику коней для армии.

Этот скупщик как будто родился для своей профессии: лицом очень уж был похож на представителя одной известной народности, издревле промышлявшей конокрадством. Волосы – иссиня-чёрные, жесткие, свиваются в тугие колечки на голове и в бороде. Такие же жгучие чёрные глаза и широкая, открытая улыбка на дружелюбном лице. Только вот зубы у него мелькали слишком отвратные: то гнилые, то сколотые, то выбитые.

Чёрная рубаха, расстёгнутая у ворота и обнажавшая не менее кучерявую волосню на груди, чёрные штаны. Широкий кожаный пояс, на котором висит нож в ножнах с тонкой чеканкой по черни. И кожаные сапоги, не лапти. За голенищем – конская плётка. Эх, не повесили его вовремя, в молодости…

– Хороший конь у тебя, мой дорогой, только заморен дорогой дальней. Так и быть, дам тебе…

И он назвал сумму в четверть стоимости мирного времени. У меня отпала челюсть от такой наглости.

– Да ты ж Пресветлого побойся. Я-то знаю, сколько вам казна даёт за каждого конягу.

– Если знаешь, то иди в эту казну, – обиделся покупатель. – Пусть она тебе и даст, сколько хочешь.

Сильно пахло конским навозом. Наш разговор подслушали помощники скупщика, стоявшие в стороне, и откровенно заржали.

Мне продавать Лешего в открытую не хотелось. Наёмник, который перед войной не покупает коня, а, наоборот, продаёт – это очень подозрительно. Зачем мне так светиться?

– Вот и пойду! – я демонстративно ухватил коня под уздцы и начал разворачивать. Торговец оценил его бабки, познавшие уход за счёт казны в пользу стражей державы, склонил голову, прищурился:

– Ай, какой горячий, да? Ну, ладно накину ещё чуток, раз деньги солдату очень нужны. От себя отрываю, да. Мне же ваших коней кормить-лечить надо, пока я их сдам – а на какие шиши, а? Только ради солдата добавляю, за свой счёт.

Ага, конечно, от сердца последнее оторвал. Но в целом получалось неплохо, на месяц скромной житухи вполне хватало, а задерживаться долее я не планировал.

Я получил деньги и отдал поводья. Седло продал ещё раньше, за несколько монет, но я за это не тужил, так как скупщик лошадей вообще не дал бы ни гроша: не его это товар, – он не сёдлами должен армию обеспечивать.

Я торопливо отвернулся, не отвечая на недоумённый взгляд Лешего, вопросительно заржавшего: мол, ты куда, хозяин? – и потопал назад налегке. Скупщик за моей спиной цокал языком; послышались одобрительные шлепки ладонью по конскому боку.

Вечерело. Завтра у нас будет тяжёлый день.

Приём на работу

Я не совсем ещё законченный вояка и понимаю, что у «невоенных» людей есть свои правила. Если девица идёт устраиваться на работу в университет, то она не должна быть одета, как беглая каторжница, или в крестьянскую дорожную одежду. Ей нужно деловое платье, типа того, какие чиновники носят сюртуки. Чтобы её приняли, как свою.

Так как в девичьих платьях я не разбираюсь ни бум-бум, то Ведит всё покупала сама – я стоял на улице и даже в лавки не заходил. Она притащила в гостиницу кучу свёртков, и немедленно потребовала, чтобы я убрался вон, в свою комнату. Я с радостью подчинился, так как за время покупок окончательно обезножил, и все мои кости ныли.

Я зашёл к ней на следующее утро, – к тому времени, к какому мы условились сделать визит. Я вымылся, выбрился, оделся в чистое, при мече и с неразлучным ножом у пояса, в липовых лёгких ножнах.

Ведит выскочила из комнаты: оживлённая, энергичная, с сумочкой из льняной ткани, висевшей у неё на локтевом сгибе. У меня отпала челюсть, – второй раз за два дня.

Абитуриентку никто бы не узнал! Это был совсем не тот измученный зверёк, который таскался со мной по дремучим лесам и спал возле дымных костров. Это явилась БАРЫШНЯ – элегантная, самоуверенная, с живыми умными глазками, подчернёнными по контуру. Её губки стали сочно-красного цвета, и на лице тоже были заметны следы лёгкой косметики.

Ведит подобрала себе платье тёмно-кофейного цвета. Шляпку с короткими изогнутыми полями она кокетливо сдвинула набок; на ней сияла медная заколка в форме бабочки. Коричневый матерчатый пояс, прошитый золотистой нитью, был завязан бантиком на пояснице. На груди также красовалась заколка: белый цветок, скрученный из полосок ткани.

– Ну, как я тебе, солдат? – спросила Ведит игривым голосом и сделала, красуясь, оборот на месте, расставив руки. Подол платья, отороченный скромными кружевами, не успел прикрыть её ноги, запаздывая, и я увидел кожаные туфельки и голые лодыжки.

Платье снова опустилось, и в мои глаза вперился весёлый, озорной взгляд.

– Сойдёт, я думаю… – только и смог выдавить я.

Девчонка засмеялась и легко засеменила к выходу. Я потопал за ней.

Ведит ловко уселась боком на Чалку, а я, взяв кобылку под уздцы, пошёл по улицам в университет.

Местная цитадель науки не смотрелась так подавляюще-величественно, как в столице Нихелии, но занимала тоже большую площадь. Её чугунная ограда не провоцировала жгучего желания бросаться её перелазить: прутья сделали высокими и оканчивались они пиками, украшенными вычурными «листочками»-завитушками, которые будут цепляться за штаны.

Страж ворот, дедок явно из военных, без монеты открывать никак не хотел, а я не желал втягиваться в ссору на виду у девушки и портить ей хорошее настроение. Привязав лошадку недалеко от сторожки, мы двинулись в административный корпус.

Ректор оказался импозантным мужчиной с густой полуседой шевелюрой, в чёрном сюртуке, встретившим нас подчёркнуто-приветливо:

– Чем могу быть Вам полезен, барышня?

Наёмник в его глазах представлялся как бы необходимой частью антуража, не более того. Вроде как табуретка у стола с яствами. Смотрел ректор исключительно и только на девушку.

Ведит вытащила из сумочки бумагу, стоившей жизни одному человеку и прошедшую с нами бесконечные леса и поля, протянула ему:

– Я хочу работать у вас преподавателем. Вот, пожалуйста, посмотрите…

Ректор привстал и взял лист пергамента. Я заметил, что его правый карман безнадёжно испачкан мелом, хотя видны следы старательной очистки. Понятно: из бывших преподавателей, не залётный чинодрал.

Также было невозможно не заметить прямую уверенную осанку. Хотя его нос ни большой, ни крючковатый, а брови – тяжёлые и кустистые, я про него всё равно сказал бы: «у него орлиный профиль», так как слишком уж высоко себя держит. Кожа лица – сухая, туго обтягивает скулы без единой морщинки. Тёмно-фиолетовый шейный платок, белая рубашка. Ходячий пример для новобранцев.

Мужчина взял со стола, покрытого плотным зелёным бархатом, маленькую лупу за шнурок, зажал её глазными мышцами и углубился в чтение:

– Так… Так… Так. Аспирант. Химия. Очень хорошо. Преподаватели нам нужны: у нас своих не хватает – большую группу забрали на… – он осёкся, словно сам себя за горло перехватил, сделал паузу. – Приходится даже старшекурсников привлекать. Да…

Он вынул лупу и положил её вместе с бумагой на стол.

– Однако, Вы, барышня, как ни крути, приехали к нам из страны, с которой, скорее всего, вскоре будет война. Официально она уже объявлена. Что же, позвольте спросить, привело Вас в наши края в ТАКОЕ время?

– Так папенька пожелал, – оттарабанила девушка заученную фразу. – Он нанял несколько наёмников для моей охраны – дошёл только один.

Может быть, когда-нибудь настанут времена чёрного цинизма, когда нанимать несколько крепких вооружённых мужиков для охраны девицы в дальнем пути станет совершенно невозможным по правилам приличия, но сейчас пока, слава Пресветлому, ни мне, ни ректору такая версия дикой не кажется. Ни один уважающий себя наёмник не позарится на девичью честь, даже если ему очень хочется: его ж потом свои же сотоварищи зарежут. Интересы клиента – превыше всего.

– У Вашего папеньки, как я понял, большие проблемы в Нихелии? Или у Вас лично? Поймите меня правильно, барышня: войны начинаются и заканчиваются, а нам не нужны проблемы с преступниками.

Ведит потупила глазки, залитые бездонным несчастьем:

– Меня, действительно, могут признать врагом моей же страны. За мной начал волочиться офицер из Стражи державы, а я ему отказала… Он был настойчив, начал угрожать, и при этом не собирался жениться! Разве это справедливо?! – всхлипнула беглая химичка и закрыла глазки ладошками. – Я не знаю: быть может, он про меня что-то уже выдумал, и меня объявили в розыск, как каторжанку! Он грозился, что именно это и сделает! И я совсем не знаю, что там сейчас с папенькой!

Ведит вытащила из сумочки платочек и промокнула горькие слёзки. Ректор молчал. Кремень мужик. Сразу видно, что видал в жизни всякое. Меня ж самого потянуло посочувствовать на эту смесь жуткой правды и наглой выдумки, хотя я всё прекрасно знал. Ну, надеюсь, что знал очень многое…

– Хорошо, – сказал, наконец, хозяин кабинета. – Я возьму Вас в университет. – Язык вы знаете вполне прилично, и преподавать, надеюсь, сможете. Я сам лично прослежу.

Он взял со стола бронзовый колокольчик и потряс его. Вошла дежурная по приёмной: сухая и строгая, одетая в чёрное, как в траур.

– Позовите Светлицу.

Та молча кивнула и удалилась.

Через некоторое время вошла румяная, жизнерадостная толстушка, одетая как преподаватель. То, что нам и надо.

– Светлица, будь любезна, проводи госпожу Брагу в корпус для проживающих. Пусть ей там выделят комнату. Она будет у нас новым преподавателем; завтра и решим, чему именно она будет учить наших оболтусов.

Толстушка, поедавшая ректора глазами, сразу переключила внимание на Ведит, широко ей улыбнулась, сразу ухватив за локоток:

– Давайте-давайте, идите за мной. Меня Светлицей зовут, я тут кастеляншей работаю, почти вся хозяйственная часть на мне.

Ведит послушно шла за ней, озираясь вокруг с любопытством. Она напоминала мне рыбку, которой волею судеб пришлось долго пробыть на берегу, а потом её забросило назад в речку, в её родную стихию. А я в этой стихии оказался совсем чужой, лишний – как ботинок, оказавшийся на дне, мимо которого проплывают стаи мальков (студенты весело рванулись на долгожданную перемену) и солидные рыбины-преподаватели.

Я отправился на Чалке назад в гостиницу и привёз вещи Ведит. Мы с ней перебросились взглядом: да, встреча будет на условленном месте и в условленное время.

Мужское слово

Я дожидался Ведит возле торговой лавки, где она платье покупала.

Я понимал решение ректора: он быстро распознает, является ли девушка учёным человеком или нет. Если да, то, значит, хотя бы половина из её рассказа – правда, и он сможет заткнуть ею одну из своих дыр, появившихся – зуб даю! – из-за того, что местные «тайные» службы забрали его учёных мужей изобретать «адские смеси». Если нет, то он выгонит её взашей, сразу позабыв всё, что она ему наговорила.

Но, так как я абсолютно уверен, что девчонка вполне справится с преподаванием, то и ректор будет ею доволен. Вторая часть её рассказа ему, если разобраться, вообще не нужна. Это пускай «кому надо» разбираются: человеку из другой страны, который решил поселиться постоянно, никак не избежать разговора со всяким «стражами» всех мастей (или у кого как их называют?).

Ведит опаздывала.

Меня всё глубже и глубже начинала засасывать уже знакомая пустота. Она не придёт. Зачем ей ЭТО нужно??? – она в безопасности, будет заниматься любимым делом; ей, между прочим, ещё и ребёнка рожать. Рисковать ей сейчас никакого смысла не имеет.

Если бы я имел дело со студентом-мальчишкой, то тогда, да, я бы мог его и шантажировать рассказать «кому надо» и про огненную химию, и про то, что он шпионить на меня согласился. Если бы… Но запугивать Ведит я не стану ни за что и никогда, даже за большие деньги. Поэтому мой шпионский план летит ко всем чертям.

Значит, мне остаётся только топать в обратную дорогу?

Прохожие спешили по своим делам: кто с корзинкой, кто – налегке. Кто-то весело болтал, кто-то шёл хмурым и молчаливым. Лишь я бесцельно слонялся туда-сюда.

Рубашку вот новую купил, с расшитым пояском. Я выгляжу как работяга: даже нож хранится за голенищем и не виден. Ну, наверное, на простого мужика я всё-таки чем-то не похож: некоторые прохожие косятся. То ли работяги тут в сапогах не ходят, то ли рожа у меня слишком наглая. Да наплевать – не их это забота, как я одет.

– Привет, солдат! А чего это ты так вырядился?

Я вздрогнул. Вот чёрт, никак к её выходкам не привыкну…

– Как – «так»? – буркнул я вместо «здрасти».

– Такие пояса обычно подвязывают, когда свататься идут.

– Вот сволочь!.. – это я вспомнил суетливого продавца, уверявшего меня, что с таким шикарным поясом я парень хоть куда. Прибить бы этого гада.

– Кто сволочь?

– Да так, есть тут один… Ладно, хрен с ним.

Разговор начался как-то не так, не так…

Я замялся; Ведит подхватила меня за правый локоть и развернула по ходу уличного движения. Меня словно молния шарахнула: а она ведь никогда вот так интимно за меня не держалась, – не считая, конечно, ночёвок в обнимку в холодном лесу под общим покрывалом, которые ничего не значили. Это меня и вовсе обескуражило.

Хм, надо же: вот я иду под ручку с девицей, и мы оба трезвые. Когда такое случалось со мной в последний раз?.. И ведь как-то необычно, волнующе – как будто впервые.

– Да что с тобой, Клёст?

– Я… Всё в порядке. Комнату себе подобрал, только тебе не нужно знать – где. А у тебя как? Устроилась?

– Всё просто прекрасно! Мне досталась такая шикарная комната! Светлица мне разом всё выболтала: что местные стражи забрали всех, кто к «огненной» химии имел хоть какое-то отношение: пару профессоров, всех кандидатов и даже аспирантов. Так что в жилом корпусе с десяток комнат враз освободилось. Всё так, как ты и говорил: только слушай и ахай – и дурочка сама тебе всё выложит, как на тарелочке! Она ж мне всех забранных химиков поимённо перечислила!

– Вот и хорошо, – я сделал глубокий вдох, как будто разом выбивая из себя пыль бесконечных дорог и жар ночных костров. – Давай, живи, работай, изобретай. И обязательно сделай когда-нибудь мгновенное огниво, а то я уже замудохался кремниевыми щёлкать… Обещаешь? Чтоб такое, чтобы загоралось и в снег, и в дождь, – с одного раза. Только пока свои «огненные» таланты не раскрывай, а то заберут тебя вместе со всеми, за компанию, во второй раз – и хрен ты сбежишь: тут горы кругом, а леса – мало.

Я, кажется, говорил что-то ещё весёлое и бодрое. Не помню сейчас уже всего: помню только, что шли мы вот так с ней под ручку по улочкам столицы, и никому до нас не было никакого дела, а нам до них – тем более. И такая мне, читатель, тогда жуткая грусть сердце сдавила – никак не рассказать. А я шёл, шутил, давал какие-то мудрые советы о том, как ей получше устроить здесь свою жизнь…

Ведит молчала. Я тоже замолчал, делая неспешные шаги – лишь бы продлить подольше очарование этого дня.

– Солдат, ты меня бросаешь? – и голос её дрогнул.

Тьфу ты. Довёл, устроил – а она ещё и недовольная. Я же не нянька ей, в конце-концов, и у меня своя личная жизнь ещё вся впереди. Или это она из-за беременности своей такая капризная?

Я остановился:

– Понимаешь, нам никак нельзя тут встречаться: это будет очень подозрительно. Я же простой наёмник: довёл, передал – до свидания. Нас же «стражи» сразу в оборот возьмут, почему мы встречаемся, – тем более, что ты – химик. Так что давай прощаться…

Она продолжала молчать. Я вдруг начал чувствовать, что в чём-то неправ. Не удержался, обхватил её милое, несчастное личико ладонями:

– Я не хочу с тобой расставаться! Я бы с тобой жил до самой смерти! Только с тобой, понимаешь? Но сейчас не могу. Мне нужно сначала устроить свою жизнь так, чтобы иметь заработок без хождений на всякие войны, а потом уже приводить хозяйку в дом. У меня и дома-то этого сейчас ещё нет.

Я опять наговорил ещё больше совершенно правильных и умных вещей. Она безучастно смотрела сквозь меня.

– Ты меня слышишь?

Ведит подняла глаза, заполненные глубокой болью:

– Ты меня бросаешь. Мы никогда больше не увидимся.

Нет, ну вы видали, а?! Бросаю я… Как будто она когда-то была моей! Как же можно бросить то, что не твоё??? Неужели у неё от её положения совсем ум зашёл за разум?

Я опустил руки. Кажется, я наговорил такого, чего никогда не сказал бы даже по пьянке. «Только с тобой», «до самой смерти» – эк меня прорвало-то… Что это со мной?

– Если не увидимся – значит, на то воля Пресветлого. Но я своё мужское слово сказал. Обещаю: как устроюсь – обязательно приеду и заберу тебя в свою страну. Ты мне веришь?

Она всё молчала. Я взял её за тёплые плечи, слегка встряхнул. Она резко крутанулась, вырвалась и зашагала прочь, не оглядываясь. Я тоже развернулся и зашагал домой.

Быстро сгущались сумерки; благодатное лето заканчивалось. Возле калитки я остановился, со злостью сорвал с себя дурацкий поясок, скомкал и швырнул на пыльную землю. Когда я закрывал за собой засов, то увидел, что безучастный босяк, до этого тупо сидевший на улице, откинувшись спиной на покосившийся соседский забор, суетливо вскочил, мелко засеменил в мою сторону, подхватил брошенный пояс и принялся торопливо запихивать его двумя руками за пазуху.