Текст книги "Александра. Большая игра 2 (СИ)"
Автор книги: Олег Ростов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 102 страниц)
– Совершенно верно, князь Воротынский, Иван Михайлович. – Произнёс Ян Кезгайло. – Я тебя помню, княже. Лет пять назад ты встречался с моим отцом на порубежье. Вы разграничивали владения Великого Князя Московского и Великого Князя Литовского.
– Было дело. – Сказал Иван Михайлович, глядя на меня. – Я ездил туда по поручению Государя нашего. А Станислава я хорошо знаю. Встречались с ним и в бою, и на пиру, за столом. Не мало хмельного вина было выпито.
– Князь Иван Михайлович. Я не могу королеву спросить на прямую, так как это было бы неуважением, поэтому хочу спросить тебя. Почему Её Величество в такой одёжке?
Я улыбнулась и посмотрела на Воротынского. Он тоже засмеялся.
– А потому, Ян, боярин литовский, что царевна Трапезунда, Византии и Рима, королева Ливонии и в скором времени Великая Княгиня Московская сама лечит своих воинов, без разницы, простой он или высокородный. Сама, своими руками спасет жизни своих воинов, которых она называет солдатами. Вот и сейчас она врачевала ландскнехтов, стрелков, мечников. Скажи, Ян, ты видел ещё где такую Царевну и королеву?
– Мне это трудно представить. Но я вижу это своими глазами. Это невероятно. Значит её жолнежи преданы ей?
– Преданы, боярин. – Кивнул Воротынский. – А теперь сам подумай какую ярость и злость вызвало в армии ваше письмо, где она была оскорблена самыми последними словами. Этого ещё не знает Великий Князь Московский. А она, как я сказал, будущая Великая Княгиня. Наречённая невеста моего Государя.
Ян кивнул и горько усмехнулся.
– Наш войт глупый человек. У него большое самомнение. Он когда-то оказал услугу Радзивилам и теперь думает, что весь мир у него в кармане. Я изначально был против такого ответа. Особенно против оскорблений и убийства посланника. Это урон чести, князь. Я отказался в этом участвовать и не подписывал этого письма. Но я говорю это не потому, что хочу вымолить себе прощение и милость. Нет. Я воин. И я с честью приму смерть. Прошу только об одном. Не надо меня вешать, как вора. Я боярского рода. Поэтому, пусть мне отсекут голову мечом. Это всё, что я хочу. – Ян посмотрел на меня.
– Хорошо, князь. Тебе отсекут голову мечом. Что у тебя с рукой?
– Перебили моргенштерном, «Утренней звездой», Ваше Величество. И почему Вы, Ваше Величество, назвали меня князем?
– Потому, что захотела так. Ты настоящий князь, Ян, который смело смотрит смерти в лицо, испытывая сильную боль и не просит пощады, хотя мог бы её получить. Вставай, пошли в палатку. Я посмотрю.
– Стоит ли, Ваше Величество, если меня всё равно казнят?
– Стоит. Я сейчас прежде всего врач или по вашему лекарь. И я давала клятву Гиппократу.
– Не понимаю, Ваше Величество? – Остальные тоже смотрели на меня вопросительно.
– Гиппократ, это древнегреческий целитель. Философ и учёный. Клятва, это свод морально-этических правил, которым должен следовать любой лекарь. Я знаю, что сейчас многие медики этого не знают и действую по своему усмотрению. Но я следую этому правилу, как и все мои лекари, которых я учу.
– И что это за клятва, Ваше Величество?
– Гиппократ не зал тогда Христа, поэтому клялся своими языческими богами Аполлоном, Асклепием, Гигиеей и Панакеей. А я добрая христианка. Поэтому клянусь Иисусом Христом и Пресвятой Богородицей. Текст звучит так: 'Клянусь Иисусом Христом и Пресвятой Богородицей, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство: считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями и сёстрами, и это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно, и без всякого договора; наставления, устные уроки и всё остальное в учении сообщать своим сыновьям, дочерям, сыновьям и дочерям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никому другому.
Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Быть всегда готовым оказать медицинскую помощь, хранить врачебную тайну, внимательно и заботливо относиться к пациенту, действовать исключительно в его интересах независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и своё искусство. Я ни в коем случае не буду делать сечения у страдающих каменной болезнью, предоставив это людям, занимающимся этим делом. В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далёк от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами.
Что бы при лечении – а также и без лечения – я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена, преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому'.
Литовский боярин, которого я прилюдно назвала князем, тем самым поправ существующие иерархические и кастовые понятия, всё же князь круче боярина, смотрел на меня шокировано, как, впрочем, и остальные.
– И пусть, князь, тебя казнят, но пока это не произошло, я обязана избавить тебя от мук боли, пусть и на время. Пошли в палатку. Божен, Никифор, помогите князю.
Палатины помогли подняться Яну. Отвели его в палатку. Он еле передвигал ноги. С него сняли все доспехи. Я сказала, чтобы их отложили и не трогали.
– Ян, будет больно, очень. Выдержишь?
– Не знаю, Ваше Величество. Я постараюсь.
Он лег на хирургический стол. Я сделала надрез на руке. Удар моргенштерном дробил кости. Значит кость у него раздроблена. Ян застонал. Потом сжал челюсти. Молодец князь, терпит. Разрезала ещё больше. Начала чистить рану от осколков костей. Ян застонал и потерял сознание.
– Фрося, наркоз, быстро. – Фрося уже знала, что делать. Положила марлю на лицо князя. Добавила туда эфира. Мои часы были у неё. Она взяла его здоровую руку и начала считать пульс.
Я убрала мелкие осколки кости. Сшила рану, наложила на руку гипсовые повязки. По сути, операция была не очень сложной, но долгой. Закончив, сняла медицинскую повязку и вышла из палатки. Пленные всё так же стояли на коленях. Надо с ними решать.
– Значит так. Весь магистрат или как он у них называется, рада, повесить на стенах Браславля. Войта и его бурмистров четвертовать на площади. Яна Кезгайло казнить путём отсечения головы мечом. Всё сделать завтра утром на площади Браславля. При стечении народа. Такова моя воля.
До глубокой ночи врачевала своих раненых. Конечно, я была не одна. Сама я делала особо сложные операции. Мои ученики делали операции попроще. Очень устала. Когда освободилась, пришла в палатку и сразу рухнула на свою походную постель. Фрося помогла раздеться. Принесла мне в котелке каши с мясом из солдатского котла. Я часто в походе питалась тем, что ели мои воины. Они это знали. Но я никогда не брала из одного и того же котла. Еду мне приносила Фрося, если в походе не было Дарёны. Но сейчас её не было, она осталась в Москве. В шатёр заглянул Богдан.
– Матушка⁈
– Куда прёшь, бесстыжий⁈ – Закричала на него Фрося, замахнулась какой-то тряпкой. Богдан моментально исчез. Всё верно, я сидела в одной нательной нижней рубашке до колен. Усмехнулась. Богдаша явно нарвался. Фрося выскочила из шатра. Ругалась на чём свет стоит. Богдан оправдывался. Спустя некоторое время, Фрося вернулась назад. За ней в шатёр зашли мои фрейлины, одновременно они же сержант-дамы.
– Государыня? – Спросила меня Ксения.
– Проходите. Располагайтесь. Где ходили то?
– В город ездили.
– С ума сошли? Там сейчас грабёж идёт.
– А кто нас тронет? – Фыркнула Агнешка. – У нас сабли есть и пистоли. Да и рыцари с нами были. – Польская княжна сняла пояс с кобурой, в которой был пистолет с кремнёвым замком. Такие пистолеты-пистоли имели все мои сержант-дамы и палатины. Так же к поясу крепились ножны с саблей. В шатре сразу зазвучал девичий смех. Девушки разоблачались, снимали свои мундиры, потом лёгкие кольчуги, которые носились под мундирами. Скинули сапоги. Я крикнула Богдана.
– Я здесь, Матушка. – Откликнулся мой главный палатин, за пологом шатра. Внутрь не заходил и не заглядывал.
– Богдаша, принеси каши для сержант-дам.
– И вина! – Крикнула Паула.
– Богдаша! – Это уже Ксения. – А курочки нет?
– Нет. – Ответил палатин. После услышали его недовольное бормотание. – Курочку им подавай. Кашей обойдётесь, чай не Царицы!
– Что он говорит? – Спросила итальянская княжна. Ксения засмеялась:
– Не довольный Богдаша. Сказал, что курочки нет. Что обойдёмся кашей.
– Да как он смеет? – Возмутилась Паула.
Я молчала, наблюдая за девушками с интересом.
– Этот смеет, Паула. – Ответила Агнешка. – Он же палатин. – Паула посмотрела на меня. Я пожала плечами и улыбнулась.
– А, ну да, палатин. Но можно было и не хамить. – Паула тоже обиделась.
– Он не хамил, дорогая. – Заступилась я за Богдашу. – Это его естественное состояние. Не обращай внимания.
К тому моменту, как Богдан и Никиша принесли кашу с мясом и кувшин вина, из трёх сержант-дам, боле-менее одетой оставалась только Ксения. На ней были штаны, сапоги, верхняя рубашка. Она и приняла котелки с кашей и кувшин с вином.
Девчонки скребли ложками в котелках. Я уже поела, теперь пила взвар, сделанный мне Фросей. Девчонки запивали кашу слабеньким вином. Наевшись, сложили котелки и выставили их за пределы шатра.
– Богдаша, прибери, пожалуйста. – Выглянула из шатра Ксения.
– Я что, прислуга? – Возмущённо воскликнул парень.
– Ну, Богдаша! Хочешь я тебя поцелую?
– Не надо. – Ответил он. Я услышала, как звякнули котелки. И удаляющееся недовольное бормотание Богдана. Ксения вернулась назад в шатёр и усмехнулась. – Как все мужчины предсказуемы!
Я откинулась на подушки, полусидела, полулежала. Мне было так хорошо. Девушки продолжали цедить вино из серебряных кубков. Точнее Агнешка с Паулой цедили. Ксения, выпив половинку кубка, больше пить не стала. Села рядом со мной. Я поняла, что она хочет что-то спросить, но не решается.
– Ксюша, спрашивай. Я же вижу, тебе не терпится.
– Матушка государыня, а расскажи какой он?
– Кто?
– Великий Государь.
Я заметила, как навострили ушки Агнеша и Паула.
– А что ты именно хочешь знать?
– Ну… Как вы решили обвенчаться?
– Обыкновенно. В Большом Успенском соборе Кремля. Митрополит венчать нас будет. Не бойся, ты обязательно там будешь присутствовать, как моя придворная фрейлина, входящая в мою свиту.
– Нет, Матушка. Я не про это. Как вообще… Как у вас это произошло? Ведь Великий Государь не устраивал смотрины дев разных, дочерей бояр, князей, служивых людей, купцов. Да и иноземные царевны есть.
– Не устраивал. Бояре недовольны были. Не по покону это, чтобы Великий Князь брал в жёны вдову, да ещё с малым дитём на руках. Да только Великий Князь такой, если что решил, то никто ему не указ. И Митрополит поддержал его. А почему именно я? Так говорит, что люба ему. И что никакая другая ему не нужна. А с Великим Князем не поспоришь.
– А Великий Князь тебе люб, Матушка? – Улыбнувшись спросила Ксения.
– Люб.
– Матушка, – не отставала Ксения, – а скажи, это правда, что накануне, перед отъездом в Ливонию, вы с Государём сильно повздорили? Так, что людишки из Кремля то разбегаться стали. Говорят, страху натерпелись. Великий Государь в гневе был, и ты тоже. Боялись вам обоим под горячую руку попасть.
– Было такое. Не хотел он меня отпускать, так как венчание пришлось откладывать. А ему очень это не понравилось. Еле уговорила его. А то, что ругались, так про это ещё так говорят, что милые бранятся, только тешатся.
Все четыре девушки заулыбались.
– Значит не даром по Москве слух идёт и не только по Москве, что любовь у вас большая. Даже Владыка тебя в монастырь услал, кабы чего не натворили до венчания. – Девушки захихикали. Я тоже улыбалась. Так и хотелось сказать, что не помогло, что натворили уже. Вон он, плод этого творения во мне растёт. Но ничего говорить не стала. Только улыбалась им.
– Ваше Величество, спойте что-нибудь. – Попросила Паула, протягивая мне мандолу. Взяв инструмент, стала перебирать струны. Полилась мелодия.
В горнице моей светло,
Это от ночной звезды.
Матушка возьмет ведро,
Молча принесет воды…
Князь Ян Кезгайло уже пришёл в себя, после наркоза. Рука сильно болела. Он сидел на топчане и морщился. Ян был по пояс раздет. Рядом лежали другие раненые, которых врачевали лекари Королевы Ливонии и, непосредственно, она сама. Было уже темно. В палатке горели две свечи. В лагере горели многочисленные костры. Большая часть армии была в городе. Но не мало ландскнехтов и русских воев находилось в самом лагере королевы. Бежать было бессмысленно. Отсюда не убежишь. Да и желания такого у Яна не было. Он всё вспоминал разговор с Королевой Александрой. Хоть ему было очень больно, что он чуть не терял сознание, но всё же, удерживал себя силой воли, чтобы не провалится в спасительное небытье. Ему хотелось увидеть ту, о которой говорили во многих влиятельных домах Европы. И он увидел её. А она на самом деле очень красива. Войт был полным идиотом, что оскорбил её. Теперь этого дурака четвертуют. И правильно сделают. Нравится она кому или не нравится, но она коронованная особа. И такие люди оскорблений не прощают.
В какой-то момент Ян услышал песню. Он стал вслушиваться. Слов практически не понимал. Он слушал сам голос. И этот голос, мотив, которым исполняли песню завораживал. Ян понял, что голос доносится со стороны шатра королевы. Он встал со своего топчана, прошёл туда, поддерживая здоровой рукой раненную руку. Вокруг королевского шатра было очень много народа. Ландскнехты, мечники, арбалетчики, пушкари, воины в рыцарских доспехах, русские тяжеловооруженные воины, стрелки, кто сидел на земле, кто стоял, всё слушали эту песню. Ян постарался подойти к шатру, как его одернули.
– Куда прёшь? – Остановил его один из ландскнехтов.
– Кто это поёт? – Спросил он по-немецки ландскнехта.
– Наша королева. Тихо, дай послушать.
Вокруг стояла тишина. Ян стоял и слушал, как слушали и все остальные, затаив дыхание. Вот прозвучали последние аккорды и наступила тишина. Яну стало почему-то грустно. Хотелось ещё раз услышать её.
– Королева будет ещё петь? – Спросил он всё у того же ландскнехта.
– Не знаю. Может будет. А может нет.
Из шатра слышался тихий женский смех…
– Ваше Величество, ещё! – Стали просить фрейлины.
– Хорошо, ещё одну, по на сегодня последнюю. Спать пора, девочки.
Пальцы побежали по струнам, перебирая их. Потом запела:
Любовь, зачем ты мучаешь меня?
Ведь я забыть тебя была готова,
Зачем же тень твоя приходит снова?
Жестокой болью душу мне казня,
Любовь, зачем ты мучаешь меня?
Я играла, пела, девушки слушали. И самое главное, за шатром тоже была тишина. Я посмотрела на Фросю. Она понимала меня без слов. Выглянула. Вернулась.
– Тебя все слушают, Матушка. – Тихо сказала она. – Все вои собрались вокруг шатра, сидят тихо. – Я ей кивнула.
Любовь, чего ты хочешь от меня?
Ты в сердце, как змея вползла украдкой,
Его надеждой обольщая сладкой?
Мечтанием несбыточным дразня,
Любовь, зачем ты мучаешь меня?..
Ян уже не ждал, что королева вновь запоёт. Рука болела. Он хотел уже вернуться назад, на свой топчан, как вновь услышал звуки мандолы. А потом она запела. Все опять сидели тихо и слушали. Не все слушатели понимали слова. Они просто слушали её мелодичный голос. Ян понимал, что королева пела. Это была песня про любовь. Странная и грустная, он таких никогда не слышал. Когда смолкли слова, а потом замолчала мандола, Ян, как и многие остальные, сидел ещё какое-то время молча. Он увидел недалеко и князя Воротынского, и бывшего Ландмаршала Ливонского Ордена Иоганна Платера. Ещё разных высокопоставленных и высокородных вельмож, в том числе и молодого герцога Баварского Вильгельма.
– Ты понял о чём пела королева? – Спросил Ян всё того же ландскнехта.
– Я не очень хорошо говорю по-русски. Но Королева пела о любви. Она словно спрашивала, любовь, зачем она её мучает? – Ян Кезгайло кивнул. Этот немец подтвердил, что он всё правильно понял слова песни.
– Она часто поёт вот так? – Спросил он ландскнехта.
– Нет. Но иногда бывает. Ещё говорят она разные сказки и предания старины рассказывать мастерица. Сам я не слышал, но мне об этом говорили те, кто слышал её собственными ушами.
– А ты откуда знаешь язык московитов?
– Я участвовал в знаменитой битве три года назад. Отряды ландскнехтов под командованием капитана Георга фон Фрундсберга против войска Великого Князя Московского, которым командовали князь Воротынскофф, ныне генерал и тогда ещё Принцессой Византии и Рима Александрой. К нам присоединились тогда отряды баронов Ливонии. Нас было больше, как минимум вдвое. И самое главное, мы сумели взять их в кольцо, отрезав пути отхода. Вот только Королева Александра и не думала пытаться прорваться и уйти вглубь русских земель. Она спокойно встала со своей армией и стала укрепляться. А потом мы пошли в наступление. Шли баталиями, точно так же, как мы ходили в войнах в Италии, во Франции и Бургундии, и побеждали. Мы все были уверены, что легко разобьём тогда ещё принцессу Византии.
– Я слышал о той битве. Но вокруг того сражения слишком много небылиц и фантазий. Я так считал до последнего времени. Значит ты сам там участвовал?
– Участвовал. И только чудом остался жив. Даже не искалеченный. Поверь мне, литвин, это был ад. Самая настоящая бойня, в которой забойщиками были не мы. Мы были скотом, который пригнали на убой. Хотя о чём я⁈ Мы не смогли бы выиграть ту битву.
– Почему? Если вас было гораздо больше? Вы даже в спину им зашли?
– На королеве длань Господня. В разгар битвы, над её полками поднялся лик Христа. Это многие видели. – Ландскнехт перекрестился.
– И ты видел?
– И я видел. С ней был бог. А значит мы были обречены. А ещё говорят, на нашей Королеве покров самой Пречистой Девы Марии. – Ландскнехт опять перекрестился. Ян тоже.
– Покров Пречистой Девы?
– Да. Все это знают. А руссы рассказывают, перед тем как ехать в Ливонию, Митрополит Московский на Королеву Александру епитимию наложил. Сам отвёз её в один из женских монастырей, где она три дня и три ночи молилась, на одном хлебе и воде. И к ней пришла сама Пречистая Дева Мария. В келью, где она молилась.
– Врут, наверное.
– Ты, литвин, такое не вздумай сказать, голову враз оторвут. О том весь монастырь знает. Монашки к её келье сбегались посмотреть на Деву Марию. Да только в келью никто ступить не мог. Там за порогом и молились чуду Господнему. Дева была в свете небесном. Ладони свои на голову королевы положила. А та на коленях стояла. Деву Марию матушкой называла, а она королеву дочерью возлюбленной. А после Дева вознеслась на небо, а Королева упала без чувств. Целый день и целую ночь спала не просыпалась. Вот так. Свидетелей там полный монастырь. Руссы говорят, что сейчас к монастырю паломники стекаются со всей Московии. Вот так то, литвин.
– А ты как в её войске оказался?
– Так в плен я попал в том сражении. Вместе с капитаном. Многие наши попали. Император отказался выкупить даже нашего капитана, Георга фон Фрусберга. А он всё же самый лучший командир у императора был. А про нас вообще даже слова не было о выкупе. Сейчас наш капитан Королеве Александре служит. Полковник он. Командует Корпусом. Нас тоже Королева взяла в свой Корпус. Вот там в плену, в Москве я и выучился языку руссов и служим мы ей. К тому же в Королеве Александре течёт кровь древней германской королевской династии.
– Это какой же? Асканиев?
– Ха, Асканиев. Нет, ещё более древней, Нибелунгов.
– А откуда это известно?
– Вы что там, в Литве своей, совсем ничего не знаете? Документ есть, которому больше тыщи лет. Сей пергамент передавался от родителей детям, все эти поколения. Предок нашей Королевы был командиром римского легиона, девятого испанского. Его к нам на Рейн перевели из Англии. Так этот легион воевал с Зигфридом Нибелунгом. Древним королём германцев. Предок Королевы победил Зигфрида и взял в жёны его дочь. А она родила ему детей, которых потом отправили в Рим. Этот документ видели ландсгерры, которые и приезжали в Москву, просить Принцессу на престол Ливонии. В Венден к Королеве приезжали какие-то учёные мужи из Лейпцига и других городов. Смотрели документ. Они подтвердили его подлинность и подтвердили, что да такие имперские династии как Дука и Комнины были на самом деле в Византии. А командиром девятого легиона был как раз один из Дуков, предок Королевы Александры. Так что род нашей Королевы самый древний из всех королевских династий Европы.
Ян видел, с какой гордостью этот ландскнехт говорит о Королеве Ливонии.
– Скажи, а три девушки, которые возле Её Величества в такой же одежде, как она и с саблями, кто они?
– Это её фрейлины, сержант-дамы Корпуса. Все княжны. Одна русская, вторая польская и третья итальянская, дочь князя Пандольфо Малатеста.
Из шатра вышла девушка. Ян узнал её, это была помощница Её Величества, которая помогала врачевать его. Девушка посмотрела на всех, кто находился возле шатра.
– Государыня спать легла. Идите с богом. Не беспокойте её. – Махнула на всех рукой и юркнула назад в шатёр.
– Ну всё, литвин, иди спать. Песен больше не будет. – Сказал ландскнехт и пошёл куда-то в глубь военного лагеря.
Ян вернулся к своему топчану. Лёг на него. Лежал вспоминал. Неожиданно к нему подошла та девушка, что помогала Королеве лечить ему руку и которая отправила всех спать, объявив, что Королева почивать изволила. В руках она держала глиняной горшочек.
– Эй, князь литовский, рука то болит?
– Болит. Но я потерплю. И я не князь, я боярин.
– То Государыне лучше ведомо, кто ты князь, аль боярин или вообще смерд какой. Если сказал князь, значит князь. На вот, пей. Государыня велела мне дать отвар тебе. Он поможет боль меньше сделать… Давай я подержу, напою тебя. А то одной рукой не удержишь, разольёшь зря. – Фрося держала горшочек возле рта князя. Напоив его, она вытерла платком рот Яна. – Напился? Теперь спать ложись.
– Подожди. Расскажи мне о твоей госпоже.
– О Государыне?
– О ней.
– И что ты хочешь услышать, княже?
– Какая она?
– Что значит какая? – Фрося удивлённо посмотрела на Яна.
– Добрая ли она хозяйка?
– Добрая. К своим людям она добрая и справедливая. Зазря не накажет. А вот к недругам своим она немилосердна. Особенно к предателям. Немилосердна к лгунам, к тем, кто не держит своего слова, немилосердна к клятвопреступникам. К таким у неё нет пощады. – Фрося с улыбкой смотрела на литовского князя, словно спрашивая: «Ну что, много узнал?» Яна это покоробило. Ведь она, в отличии от Королевы, из простых.
– Ты вообще-то с высокородным разговариваешь.
– Тю, и что? Я и с графами разными разговаривала и с баронами. И с князьями да боярами. А уж про простых людей я вообще молчу.
– Её Величество и простых лечит?
– Конечно. Люд то её любит. На Руси, Матушку за святую считают. Гордятся что у них Царевна такая. Не даром покров Пресвятой Богородицы на ней. А Церковь Православная наша назвала госпожу мою своей дщерью возлюбленной. Матушка Александра из самой чаши Христовой причащалась.
– Из Святого Грааля?
– Да, вы католики чашу Христову Граалем зовёте. Из него… Ну что, рука меньше болит?
– Да. Странно это. Какое-то состояние у меня.
– Спать ложись, княже литовский. Как говорит Царица Александра, утро вечера мудренее.
Фрося покачала головой с осуждением в глазах и вышла из госпитальной палатки. Ян лёг. Постепенно боль ушла, и он погрузился в сон…
Утром проснулась с первыми лучиками солнца. Потянулась от души. Мои сержант-дамы ещё спали. Смотрела на них. Вот Ксюша, свернулась калачиком на правом боку, подогнув колени к животу. Вот Агнешка спит на животе, раскинув руки в стороны. Вот Паула. Эта наоборот на спине лежит, одеяльце сбросила, руки тоже в стороны и ноги. Я усмехнулась. Вот мужу её будущему не позавидуешь. Такая как раскинется, глядишь и мужа с ложа сталкивать будет. Фрося рядышком со мной спала. Я тихо встала. Стоя, ещё раз потянулась, раскинув в стороны руки и выгнув спину. Хорошо то как, даже взвизгнуть захотелось, но сдержалась. Пусть поспят. Надела штаны, верхнюю рубаху, сапоги, китель. Расчесала волосы. Господи, вот морока то. Толи дело короткая прическа… М-да, об этом остаётся только мечтать. Заплела одну косу. Всё же я была не замужней сейчас, хотя и вдовой. Вообще я могла обрезать косу, когда Ваня умер. Вдовам такое разрешалось. Вот только мне тогда никто об этом не сказал. А потом уже поздно было. Хотя частично я её остригла. Сделала до пояса, а то ниже зада была, кошмар какой! А сейчас опять выросла. Хотела её укоротить. Ума хватило Василию сказать, так он аж на месте подпрыгнул. Вернее, он застал меня в моём кабинете в Кремле с ножом в одной руке и косой в другой руке.
– Ты что делать собралась? – Вместо доброго утра воскликнул он тогда.
– Да вот думаю, укоротить её. А то замаялась с ней.
– Ты с ума сошла, Саша⁈ Никак это не можно делать! Попробуй только мне обрежь её!
Вот и мучилась теперь. Я вообще, если честно, многие табу нарушала в этом плане. Чего стоят только мужские порты, как сейчас говорят на Руси. Когда замужем за Ваней была плела две косы. Только под головным убором редко прятала их, хотя, как замужней женщине мне было положено так делать. Плести две косы и укладывать их в виде короны, после накрывать кикой. Но я на это наплевала, так как под боевым шлемом попробуй походи с такой короной. На фиг. Голову я, конечно, закрывала, платком там, жемчужной сеточкой или шапочкой, «кубанкой». Но косы под шапку не укладывала. Они у меня из-под головного убора за спину заброшены были или на грудь. Ване поначалу это не нравилось, но потом он смирился. Даже маман мне ничего не высказывала. Одно слово заморские царевны. Сейчас заплела одну косу, толстую такую, повесится на ней можно или слона привязать. Вплела две разноцветные ленты и завязала один за другим бантики. Кстати, две ленты в косе у девушки, это был знак, что у неё уже есть жених и родительское благословение получено, так что ходим мимо, господа-товарищи кобели. На голову надела не кубанку или платок, а мягкую шапочку из красного бархата, отороченную мехом горностая. Красный верх расшит был жемчугом. Косу закинула за спину. Вышла из шатра. Охрана блюла меня. Стояли возле входа. Вообще охрана стояла по всему периметру шатра. По мимо мечников Алексея Кобылы, моего официального начальника охраны, которого Василий передал мне полностью, тут же тусовалось и двое палатинов – Айно и Божен. Остальные спали.
– Доброе утро, Айно, Божен. – Поздоровалась с ними. Посмотрела на часовых. – И вам доброе утро, вои.
– И тебе, Матушка, доброе утро. – В унисон ответили стражники. Айно с Боженом поклонились мне. Айно как всегда спокойный. А у Божена рот до ушей, как будто золотую бабу увидел.
– Как спалось, Матушка? – Спросил он.
– Хорошо спалось. Завтрак готов?
– Готов. Тебя ждут, пробу снимать.
– Хорошо. Только умоюсь. Божен полей.
Ведро с водой уже ждало меня. Полотенце я вынесла из шатра сразу же. Божен поливал, я умывалась. Потом вытерлась полотенцем и пошла снимать пробу.
Это был у нас, особенно в Корпусе, такой порядок. Самый старший по должности и по званию всегда снимал первый пробу с еды для солдат. Постепенно это стало распространяться и на всю армию. Так как большая часть питалась из походных кухонь. Сегодня утром была пшённая каша с мясом. Мясо было вяленным, но в каше распарилось. Попробовала из котлов нескольких кухонь. Очень вкусно. Потом велела Айно и Божену, что сопровождали меня, набрать в четыре глубоких серебряных тарелки каши и принести в мой шатёр. Сама со своей тарелкой присела на чурку, возле одного из костров, вокруг которого сидели проснувшиеся уже солдаты. Сначала они организованно, а иначе получили бы, кто нагло лез к котлу поварёшкой от повара, что было поварской привилегией, по хребтине, получали в свои котелки завтрак. К каше полагалось два хороших куска хлеба и в глиняную, а кто и в металлическую чай из иван-чая. Воины расселись рядом со мной возле костра.
– Ну как вои, вкусно? – Спросила их. Они только успевали скрести ложками в котелках.
– Вкусно, Ваше Величество. Благодарствуем за заботу. Такого ни у кого нет. Вои сами заботятся о своей еде. – Ответил за всех немолодой воин с сединой в волосах и длинными усами, а вот подбородок был бритым.
– Ну вот пусть у других это и будет, а у меня в армии по другому. Мои солдаты должны быть всегда сытыми, обутыми и одетыми. Содержать себя в сухости и тепле.
Хорошо поела. Поблагодарила повара, из котла которого брала кашу. Увидела князя Воротынского, Ландмаршала Патера, Георга фон Фрунсберга, князя Долгорукова и ещё несколько высших офицеров. Оставила свою серебряную тарелку возле котла. Я знала, её вымоют и принесут в шатёр.
Подошла к своему генералитету. Хотя генерал, официально, пока был один – Воротынский, но это мелочи.
– Господа, давайте пройдём в палатку к кому-нибудь из вас. В моей дамы спят, в неглиже.
– В чём спят, Матушка Государыня? – Спросил удивлённо Воротынский. Остальные тоже не поняли, что такое неглиже. Я улыбнулась.
– В неглиже, значит в лёгкой одежде. В ночных рубашках. Причём рубашки такие короткие себе сделали, срам один, бесстыдницы такие. – Я продолжала улыбаться, глядя на удивлённых мужчин. Ага, а с кого они пример берут, Саша? Воротынский, наверное, представил себе моих сержант-дам в коротких рубашках и даже закряхтел.
– Балуешь ты их, Матушка. – Проговорил он. Остальные тоже заулыбались.
– Пойдёмте ко мне. – Сказал Ландмаршал.
В шатре Ландмаршала я расстелила карту.
– Итак, господа. Грабёж и бесчинства в городе прекратить. Полковник, – посмотрела на Георга фон Фрундсберга, – это на тебе. Георг, с этого момента город часть Ливонского королевства. И на его территории действуют законы королевства. Если после того, как я войду в город, кто-то из горожан подвергнется насилию и грабежу, татя и вора, который это совершит, повесить немедленно. И не имеет значения кто он и какие заслуги имеет. Я достаточно ясно сказала?
