Текст книги ""Фантастика 2025-48". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Меня перевязали, и я лежал на заботливо постеленном кем-то кителе одного из красномундирников, когда ко мне подошел сам Слон.

– Молодец, Галлагер, твои ребята показали себя достойно. А что тебя подстрелили, слышал уже. Не журись, и на старуху бывает проруха.

– Господин майор, – спросил я, – а когда я смогу вернуться в строй?

– А это вопрос не ко мне, а к нашим эскулапам, – усмехнулся Слон. – Боюсь, в Ирландии мы обойдемся без тебя. А вот в дальнейшем ты нам пригодишься. Ладно, не горюй. Увидимся на коронации его величества Виктора Первого.

22 (10) апреля 1878 года, утро.

Ирландия. Дублин.

Сержант Вэнс Клич, 63-й пехотный полк Британской армии

– Сержант! – рявкнул незнакомый мне офицер в потрепанной и перепачканной форме. – Я капитан армии ее величества Кеннет Дойл. Кто вы такой и куда следуете?

– Сержант Клич, сэр! – ответил я, с тоской подумав, что это уже, наверное, все и из ловушки, куда загнали нас проклятые пэдди, мне уже никогда не выпутаться. – Мы, мы… отступаем, сэр.

– Сержант! – еще раз рявкнул капитан Дойл. – Как старший по званию, приказываю вашим людям занять позиции в районе Темпль-Бар! Вашей задачей будет не допустить врага к мосту Веллингтона!

– Да, сэр! – обреченно ответил я.

А что еще оставалось сказать? Капитан Дойл, конечно, мне лично незнаком, но в данной ситуации он имеет полное право принять на себя командование разрозненными частями на южном берегу реки Лиффи. Ведь мое-то командование благополучно попало в плен к наступающим папистам и высадившимся в порту русским ортодоксам. Эх, мало этих пэдди вешали и били… Да чтобы далеко не ходить – в последнее время зачем-то практически прекратили доставку новых преступников в Киллмейнхэм, да и с казнью уже имеющихся приказали повременить. И вот вам результат… Их пехота и конница (откуда, интересно, они у пэдди, да еще так прекрасно обученные и вооруженные?) уже в Дублине, Киллмейнхэм захвачен, проклятые католики не на виселице, а на свободе, да еще и при оружии…

Говорил же я: не верьте папистам, я-то их знаю… Детство мое прошло в Данлири – это в пригороде Дублина. Моя мать – протестантка, шотландка из Глазго; отца же я ни разу не видел, но мама говорила, что он – французский дворянин, и фамилия его произносится не Клич, а Клеаш, точнее даже де Клеаш. Но жили мы весьма бедно, да еще и в католическом районе. В детстве меня часто били детки всяких там О’Мэлли и О’Лири. Пришлось и мне заняться боксом. Я даже начал зарабатывать деньги на ринге.

И вот однажды ко мне подошел какой-то человек и сказал с акцентом, выдававшим в нем такого же, как и мы с матерью, ирландца шотландского происхождения:

– А ты неплохо дерешься, парень.

– Чемпион округи! – похвастался я.

– Только вот зарабатываешь ты не так уж и много, – покачал головой незнакомец.

– Почему же? – возмутился я. – Вчера, например, я заработал целый фунт стерлингов.

– Так это разве деньги? – хрипло засмеялся незнакомец. – Хочешь иметь по десять фунтов в неделю?

Я присмотрелся к незнакомцу. Невысокий, коренастый, уверенный в себе. Такой врать не будет. Я чуть подумал и спросил его:

– Такие деньги на дороге не валяются, но и так просто их не дают. Что мне придется делать?

– Да ничего особенного, – ответил тот. – У моего шефа дома по всему Данлири. И иногда кто-то из пэдди не платит за квартиру. Или берут деньги в долг и не отдают.

– И мое дело – уговорить их заплатить? – догадался я.

– Ты угадал, парень! – рассмеялся мой собеседник.

Не раздумывая, я выпалил:

– Согласен!

Все бы хорошо, но мать меня выгнала из дома, крича, что не хочет знать сына-бандита. Не хочет – не надо, подумал я, мне же лучше. Купил себе дом в хорошем районе, собственную лошадь, стал жить-поживать. Пока через три месяца я не зашиб одного пэдди, который оказался уважаемым человеком. Подумать только, папист и уважаемый… Меня арестовали и предложили – либо тюрьма, либо армия. Так я и надел на себя красный китель пехотинца его величества.

Вскоре пэдди устроили восстание. Мне, к счастью, воевать не пришлось – я очень быстро стал специалистом по допросам. У меня пэдди пели про все, даже про то, что они не делали. Кто попадал в больницу, а кто и вообще испускал дух. Зато мне нравилось – делал я все то, что тогда в Данлири, но закон был всецело на моей стороне. А нередко привозили дамочку посмазливее, и тогда с ней можно было удовлетворить и другие свои потребности.

А когда был мир, то мы все равно иногда поколачивали местных католиков и хватали их жен – сколько они на меня потом ни жаловались, ничего мне за это не было. Так что в армии мне даже понравилось. И тут из-за этих пэдди началась настоящая война, и колотить и убивать начали уже нас, англичан.

Носить красный мундир стало очень опасно. Смерть была повсюду. Остроклювые демоны-убийцы сыпали на нас ее с неба, одетые в зеленое пэдди-бунтовщики стреляли в нас из-за каждого куста, блокировавшие гавань корабли под андреевскими флагами огнем своей артиллерии превращали британских солдат в кровавую кашу. Будь проклят этот их Виктор Первый и его друзья, русские ортодоксы и дьяволы-югороссы…

Мне повезло еще, что, когда армия пэдди пришла освобождать своих в Киллмейнхэме, мой взвод как раз отдыхал, сменившись с караула. Одним ударом я вырубил нашего командира взвода лейтенанта Смита, и мы с ребятами бросились спасать свою шкуру. Остальное большого труда не составило. Мы вышли через боковой ход, известный немногим, и побежали в центр Дублина, где нас и поймал этот проклятый капитан.

Но нет худа без добра. В Темпль-Бар мы расположились в двух домах, которые контролировали подход к мосту Веллингтона. И в одном из соседних домов был магазин мужской одежды. Под предлогом проверки помещения я зашел в магазин и спросил у хозяина:

– У тебя есть одежда моего размера?

– Есть, господин сержант, – сказал тот. Ага, акцент выдает в нем паписта! Тем лучше.

– Неси! – приказал я.

Тот послушно принес пиджак, рубашку и штаны. Обуви у него не было, ну да ладно, и так сойдет. В знак благодарности я вырубил его левым в челюсть, быстро переоделся в принесенные шмотки, после чего сбежал через задний ход.

Тем временем к Темпль-Бар уже подходили войска пэдди: там была пехота и даже кавалерия. Посмотрев через Лиффи, я увидел ту же картину – враг был уже и там.

«Вовремя, однако, я смылся, – мелькнуло у меня в голове, – хотя ребят, конечно, жалко».

Впрочем, я краем глаза увидел, как те выходят к солдатам пэдди с поднятыми руками. Вот и хорошо, а мне лучше убраться отсюда побыстрее. Надо для начала отсидеться где-нибудь, а там видно будет. В отличие от простых рядовых, если я попаду в руки пэдди, то проживу не больше того времени, которое понадобится на мое опознание, а также прилаживание веревки к фонарному столбу. Что поделать, сержант Венс Клич среди бунтовщиков человек весьма известный…

– Эй, ты, стой! Ты кто такой? – раздался голос со странным акцентом, прервавший мои размышления. Я обернулся. С десяток людей в странной пятнистой форме, похожей на ту, которую я мельком видел в Киллмейнхэме, и с размалеванными как у индейцев лицами, наставили на меня свои странные короткие ружья. Эти парни отнюдь не выглядели невинными овечками или деревенскими увальнями. Скорее, стая тигров-людоедов, решивших среди бела дня прогуляться по Дублину на предмет сожрать какого-нибудь протестанта пожирнее.

– Пэдди О’Мэлли, из Белфаста, – проблеял я, поняв, что если сделаю хоть одно неверное движение, то во мне мгновенно появится дырка, а может, и не одна.

– Что ты здесь делаешь? – спросил старший из этой компании, с подозрением разглядывая мою фигуру, с одеждой явно с чужого плеча.

– Пришел искать работу, – дрожащим голосом пробормотал я, – а тут такое…

– Пройдешь с нами, – махнул рукой старший, – и только попробуй мне что-нибудь выкинуть – с нами шутки плохи!

– Зачем вам бедный безработный матрос? – все тем же дрожащим голосом спросил я, кося глазами по сторонам. Но, похоже, дела мои были плохи. Если я попробую удрать, то меня застрелят раньше, чем я добегу до безопасного места.

– Потом разберемся – что ты за матрос такой, – сказал мне старший пятнистых пришельцев, – а пока повернись и заведи руки за спину.

Эх, вот влип, подумал я, чувствуя, как мои запястья обвивает тугая веревочная петля. Теперь, главное, чтобы меня никто не узнал. Или, может, повезет и удастся сбежать? Только куда?

– А что происходит? – спросил я, пытаясь растянуть и развязать узел, но все было тщетно – этот парень знал свое дело.

Мой собеседник посмотрел на меня с усмешкой и произнес:

– Дублин наш и Белфаст тоже.

– Ура! – заорал я. – Да здравствует король Виктор Первый!

– Если ты и правда наш, – сказал пятнистый, – то тебе бояться и в самом деле нечего, Пэдди. А сейчас иди и не оглядывайся.

И тут вдруг произошло страшное. К этой компании подъехало несколько кавалеристов в серой форме, и один из них, присмотревшись ко мне, ехидно приветствовал меня:

– Сержант Клич, если не ошибаюсь? Ба! Добрый день! Какая неожиданная встреча!

Я обернулся. На меня смотрел тот самый янки-писатель, которого я тогда в Корке даже не побил как следует, а так, чуть-чуть… Вот и будь после этого добрым к людям!

23 (11) апреля 1878 года, полдень.

Ирландия, Дублин, Дублинский замок.

Виктор Брюсов, без пяти минут король Ирландии

И вот наконец свершилось. То, что восемь месяцев назад казалось абсолютной авантюрой, стало свершившимся фактом. Мы – то есть я и сопровождающие меня лица – степенно следуем верхами по кривым улочкам старой части Дублина в направлении замка. А местные жители, бросая в воздух чепчики, шляпы, береты и прочие картузы, приветствуют меня и одетых в зеленый «лесной» камуфляж ирландских королевских стрелков.

На плече у каждого из них новейшая русская винтовка Мосина с откидным игольчатым штыком. Эти стрелки – не просто моя охрана, но и символ того, что свобода добывается с боем, но ничего не стоит, если добывший ее народ не хочет или не может ее защитить. А «мосинка», как мне кажется, займет свое законное место на новом ирландском гербе, как символ добытой свободы. Винтовка бойцам очень понравилась. Единственное, на что жаловались мои офицеры – так это на неудобный откидной штык, который невозможно использовать для хозяйственно-бытовых целей, в отличие от ножевого штыка винтовок Маузера, с которыми они начинали свое обучение. И штыковые схватки на этой войне можно было пересчитать по пальцам. Обычно наглов громили и доводили до полной деморализации частым и метким ружейным огнем еще до того, как они могли броситься в штыковую атаку.

Кроме единообразно вооруженных и экипированных королевских войск, на улицах полно вооруженных людей в штатском, часть которых имеет при себе винчестеры и револьверы Кольта (это из нелегальных поставок фениям, якобы от американских спонсоров), а часть вооружена трофейными британскими винтовками Пибоди-Мартини и офицерскими револьверами. И все эти люди выражают мне бурное одобрение, крича во всю глотку: «Да здравствует король Виктор Первый!» Правда, до арабо-латиноамериканского выражения эмоций в виде беспорядочной пальбы в воздух дело все же не дошло. Не тот здесь менталитет. Эти люди, бойцы подпольной ирландской королевской армии – главная опора юного Ирландского королевства и они же – главная угроза его существованию.

Опорой королевства эти люди являются потому, что сами по зову сердца взяли в руки оружие, чтобы защитить даже не саму свободу, а лишь надежду на ее получение. Без их помощи десант малочисленных королевских регулярных частей, скорее всего, не выдержал бы ударов британских войск. И молниеносная операция вылилась бы в затяжные боевые действия с участием российской, югоросской и, возможно, германской армии. Правда, надо отметить, что британские власти сами сделали все возможное для того, чтобы раздуть из тлеющих углей недовольства и молчаливого сопротивления яркое пламя ненависти ко всему английскому.

Дело дошло до того, что меня радостно приветствуют даже местные протестанты, отнюдь не одобрявшие той кровавой вакханалии, которую развернуло тут британское армейское командование. Ведь некоторые из них пострадали от репрессий британских вояк. Надо сказать, что две трети приговоренных к смерти заключенных тюрьмы в Слайго были как раз высокопоставленными протестантами. При этом, насколько я понимаю, основаниями для их ареста являлись лишь необоснованные подозрения нескольких параноиков из-за того, что те недостаточно верноподданно приветствовали «решительность» британского командования в ходе подавления ирландского мятежа. Из исторических аналогий мне на ум приходят только безумие ежовских репрессий и действия гестапо после покушения на Гитлера. Хотя благодаря этим действиям британских властей ко мне сейчас лояльно большинство образованных людей Ирландии, вне зависимости от их национальной и конфессиональной принадлежности. Государство, господа и товарищи – это не король, не президент, и даже не парламент, который легитимизирует их действия. Государство – это бюрократическая машина, состоящая из таких вот образованных людей. Когда власть, образованный класс и народ чувствуют свое единство и общность интересов, то это государство является здоровым, способным к быстрому и продолжительному поступательному развитию. Стоит из этой троицы выпасть одному элементу, тогда и возникает революционная ситуация.

Впрочем, некоторые из этих образованных протестантов были с англичанами до самого конца, несмотря на всю кровь и грязь, связанную с правлением британцев. И именно они являются для меня сейчас самой большой головной болью. Те из них, кто непосредственно участвовал в репрессиях, получат свое на специальных судебных процессах, а их родственники будут депортированы из Ирландии. А вот что делать с теми, кто молчаливо поддерживал англичан и отказывал в поддержке и помощи тем членам семей арестованных по подозрению в мятеже, которых британское «правосудие» выкинуло из дома? Уже завтра эти люди приползут ко мне на брюхе и будут убеждать меня в том, что они всю жизнь были сторонниками независимости. Но пусть не стараются – прощения им не будет.

С ними же связана и другая опасность для Ирландского королевства. У многих патриотов чешутся руки с процентами вернуть все кровавые долги и протестантам-лоялистам, и взятым в плен британским солдатам, и присланным из Лондона чиновникам. Короче, всем сразу, оптом и по верхней планке. Тогда машина репрессий развернется в противоположную сторону. Самозваные королевские трибуналы, образованные на основе ячеек фениев, будут вершить суд и расправу, причем достаточно будет лишь вписать в бланк обвинительного приговора фамилию подозреваемого. А потом осужденных поволокут на круглосуточно работающие на площадях гильотины. Нечто подобное мир уже видел во время якобинского террора Великой Французской революции.

Таким образом, партизанская стихия, которой пропитаны иррегулярные части, представляет величайшую опасность для государства. Но это только с одной стороны. А с другой стороны, это пример самоорганизации народа и возможный ответ на повторную попытку оккупации Ирландии Британией. Не так-то просто решиться на вторжение, если знаешь, что тебя там ненавидят все, от стариков до младенцев, и в случае войны каждый боеспособный мужчина будет сражаться не на жизнь, а на смерть, и не важно, в составе ли регулярной армии, партизанских формирований или в полном одиночестве.

Но вот извилистая, как змея, улица привела нас к воротам Дублинского замка. Каждый из встречающих меня горожан имеет в своей одежде какую-нибудь зеленую деталь, кто во что горазд. Если у нас на Первомай во времена моего детства все пятнали себя кумачом, то здесь такая же страсть к зеленому цвету, который для ирландцев является национальным символом. Я знаю, что эта традиция имеет очень давние корни, не зря же с древности Ирландию называли Зеленым островом. Да здравствует зеленый цвет, цвет лесного камуфляжа, наилучший цвет для доблестного ирландского воинства!

Прямо в воротах, меж раскрытых створок, под охраной двух улыбающихся кубинских спецназовцев команданте Рагуленко на коленях стоит лорд-лейтенант Ирландии Джон Уинстон Спенсер-Черчилль, 7-й герцог Мальборо, дедушка того самого «британского борова», который обессмертил эту аристократическую британскую фамилию.

Из-за пышных седых бакенбард лорд Мальборо, которому недавно исполнилось пятьдесят шесть лет, похож на страдающего от недоедания и облезлого британского льва, и, видимо, это сходство немало веселит собравшуюся публику. Желая показать товар лицом, спецназовцы отгоняют от бывшего представителя британской короны уличных мальчишек, которые норовят запустить в лорда-лейтенанта то огрызком яблока, то тухлым яйцом.

Не знаю, какое влияние оказывал этот аристократ на развернувшуюся в Ирландии кровавую вакханалию, но считаю совершенно неправильным как отпустить его на все четыре стороны, так и принять участие в травле и унижениях пожилого человека. Мне предстоит дорога между Сциллой и Харибдой, я должен показать, что все отныне будет совершаться только в соответствии с законом. И в то же время я должен остаться в согласии с народом своей новой страны и его понятиями о справедливости. А справедливость требовала крови и этого старика, и многих других.

Подойдя к коленопреклоненному дедушке «сэра Уинни», я поднял вверх руку, и гомонивший до этого народ умолк, будто ему выключили звук.

– Дорогие мои ирландцы, – громко произнес я, – не хочу называть вас подданными, потому что завоевал вашу страну не для того, чтобы обложить ее данью, а для того, чтобы принести свободу вашему страдающему народу. Поэтому, друзья мои, и неважно, кто вы – католики или протестанты, ирландцы, шотландцы или даже англичане. Но если вы дети этой прекрасной зеленой земли, то вы все мои друзья. Только что вы завоевали себе свободу. Именно вы и никто другой.

Но свобода немыслима без справедливости и закона. Справедливость же требует, чтобы закон был един для всех – для католика и протестанта, для ирландца и англичанина. Возможно, что этот человек виновен в ужасных преступлениях. Но справедливость требует, чтобы его вина была установлена судом, и суд же вынес ему свой справедливый приговор. Обещаю вам, что особый королевский трибунал, который будет судить все преступления, совершенные англичанами на ирландской земле, будет состоять не только из судей и прокуроров, назначаемых королем, то есть мной, но еще и из дюжины присяжных, которых вы выберете сами из своих рядов. И кроме того, каждый из вас, чьи семьи пострадали от грабежей, убийств и насилия англичан и их прислужников, сможет прийти в этот трибунал, где заявит о совершенных в отношении него и его близких преступлениях, чтобы ни одно из них не осталось безнаказанным. Отныне – да будет так!

23 (11) апреля 1878. Коллегия Всех Святых, Дром Конра, к северу от Дублина.

Пол Каллен, кардинал Ирландской епархии Римской Католической церкви

Патрик Моран, епископ Оссорский и приват-секретарь кардинала Ирландии Пола Каллена, постучался в дверь.

– Ваше преосвященство, – торжественно произнес он, – к вам прибыл специальный нунций от его святейшества Камилло Масселла.

Кардинал Пол Каллен оторвался от книги – секретарь заметил, что книга была написана на древнеирландском, в котором сам Моран был не слишком силен – и улыбнулся:

– Хорошо, Патрик. Пусть синьор Масселла войдет.

Через две минуты в кабинет вошел человек среднего роста в цивильной одежде и подошел под благословение кардинала. Пол Каллен перекрестил его, улыбнулся и сказал:

– Камилло, я рад вас видеть. Помните, чем мы занимались в последний раз?

– Конечно, ваше преосвященство, – ответил гость. – Вы обсуждали со мной проект доктрины о непогрешимости папы. Но в результате именно вашу первоначальную формулировку и принял Первый Ватиканский собор. А именно, что папа непогрешим, но только тогда, когда определяет учение Церкви о вере или нравственности и делает это ex cathedra, то есть как глава церкви.

– Камилло, – улыбнулся кардинал Пол Каллен, – вы недооцениваете роль оппонента в таких дискуссиях. Именно после наших с вами разговоров я уверился в том, что формула именно в таком виде вполне приемлема, и что в ней нет больших противоречий. Так что я вам весьма благодарен. И рад вас видеть здесь, в Дром Конра. Хотя и в партикулярном платье.

– Ваше преосвященство, – иезуит вернул улыбку кардиналу, – как вы знаете, священникам-иезуитам можно носить какую угодно одежду, лишь бы она была достаточно скромной. И мой маскарад не был лишним – всех нас тщательно осмотрели в Данлири.

– Камилло, – удивленно спросил кардинал, – неужели порт Данлири открыт до сих пор?

– Ваше преосвященство, – ответил иезуит, – новые власти открыли его только вчера ночью – до этого он был закрыт с самого начала попытки умиротворения Ирландии, и мы ждали у Данлири три дня. А сейчас они снова принимают любые пассажирские или грузовые корабли, кроме британских. И полагаю, что русским, югороссам и всем тем, кто на их стороне, не обязательно было знать, что на корабле – папский нунций. Или даже просто иезуит. Поэтому, кстати, его святейшество послал именно меня – ведь мы с вами знакомы, и вы не посчитаете меня самозванцем.

Кардинал покачал головой.

– Я полагаю, – произнес он, – что эти меры были связаны с задачей вашей миссии?

– Именно так, ваше преосвященство, – кивнул иезуит, – Я хочу сообщить вам слова, обращенные к вам папой Львом XIII. Почему послание устное? Дело в том, что мой багаж досматривали весьма поверхностно, но ведь могло случиться и так, что письмо его святейшества могло быть обнаружено, что было бы нежелательно. То же самое и с шифрованным посланием. А памятью Бог меня не обидел.

– Помню, как вы дословно цитировали пассаж за пассажем из работ теологов, – усмехнулся Пол Каллен.

Иезуит кивнул и, застыв, словно античная статуя, торжественно произнес:

– Его святейшество просил передать следующее: «Мой дорогой брат во Христе, кардинал Каллен! Присылаю вам свое апостольское благословение. Прошу вас не забывать о булле „К вящей славе Божьей“, изданной моим дорогим предшественником, его святейшеством папой Пием IX. В частности, прошу вас предписать всем ирландским клирикам ни в коей мере не участвовать в мятеже против законной власти, а также объявить своей пастве о вечном проклятии мятежникам. Тех же священнослужителей, или мирян, которые поддержат самозваного короля Виктора, немедленно лишать сана и выдавать их законным британским властям».

Пол Каллен задумался, помолчал с минуту, после чего неожиданно спросил:

– Господин нунций…

Камилло с изумлением уставился на старого кардинала – тот еще ни разу не назвал его сообразно титулу. А Пол Каллен продолжал:

– У вас и правда замечательная память, сочетающаяся с острым умом и глубокими познаниями в теологии. Итак, господин нунций, считаете ли вы, что сия булла имеет силу доктрины?

– Она была издана святейшим папой ex cathedra, – ответил иезуит.

– Здесь вы правы, – согласился кардинал Пол Каллен. – Но касается ли она веры либо нравственности?

– Нет, ваше преосвященство, – папский нунций помрачнел, – напрямую не касается. Но там затрагиваются вопросы нравственности.

– Но основной упор в послании делается не на нравственность, а на политику, – отпарировал кардинал Пол Каллен. – Именно поэтому я счел сию буллу частным мнением незабвенного Пия. Ведь я родился и вырос на этом острове и знаю, как англичане поступали с католиками; более того, мой отец был одним из первых за долгие годы, которым было позволено приобрести фамильное имение, отобранное у наших предков в далеком XVII веке только за то, что они не хотели переходить в мерзкую ересь Генриха VIII. То, что англичане делали с моим народом, сравнимо с тем, как римляне обращались с первыми христианами. И особенно это проявилось сейчас, когда множество людей казнили только за то, что они католики, а честных католичек – в том числе и невест Христовых, монахинь – насиловали те самые люди, которых сейчас нас призывают поддержать.

– То есть вы отказываетесь подчиниться воле его святейшества? – с угрозой в голосе спросил иезуит.

– Увы, это так, – развел руками кардинал Пол Каллен.

– Ну что ж, ваше преосвященство, – с холодом в голосе произнес иезуит, который смог взять себя в руки после того, как вопреки заветам своего ордена не сумел скрыть свои эмоции, – в таком случае мне предписано сообщить вам, что вам даются двадцать четыре часа на раздумье. По истечении этого времени вы лишитесь сана и будете отлучены от святой церкви.

– Камилло, – неожиданно спросил кардинал Пол Каллен, – а если бы вы не были нунцием, то как вы бы отнеслись к требованиям его святейшества?

Масселла, потупив взор, сказал:

– Ваше преосвященство, я, увы, не вправе выражать свое частное мнение в данной ситуации.

– Ладно, – махнул рукой кардинал Пол Каллен, – ровно через двадцать четыре часа вы получите мой окончательный ответ. Скажите епископу Морану, чтобы он распорядился о том, чтобы вас разместили в одном из корпусов Коллегии. И попросите его зайти ко мне.

Кардинал, вздохнув, поднялся. К его удивлению, нунций еще раз подошел под его благословение, так и не поднимая глаз, после чего торопливо вышел.

Через пять минут в кабинет вошел Патрик, епископ Моран. Пол Каллен посмотрел на него и неожиданно спросил:

– Патрик, помнишь, мы обсуждали разницу в доктрине православной и католической церквей?

– Да, ваше преосвященство, помню, – ответил епископ Моран.

Кардинал Пол Каллен внимательно посмотрел на своего секретаря и задумчиво произнес:

– Я перечитал некоторые тома, написанные нашими святыми предшественниками – ирландскими монахами, жившими до завоевания Ирландии. Один из этих томов ты видел на моем столе, когда зашел, чтобы объявить о прибытии нунция. Так вот, между тем, во что верили они, и тем, во что верят сегодняшние православные, нет практически никакой разницы в доктрине, а есть только в обрядах. Кроме того, и наши священники были сплошь женатыми до того, как их заставили принять целибат в двенадцатом-тринадцатом веках.

– Пол, – изумленно воскликнул епископ Моран, – не хотите ли вы сказать, что готовы перейти в православную веру?

– Патрик, – перебил своего секретаря кардинал Пол Каллен, – у нас есть три варианта. Первый – согласиться на требования папы и поддержать англичан.

– Значит, – вздохнул епископ Моран, – папа требует от нас встать на сторону нового императора Нерона.

– Именно так, – подтвердил кардинал. – Второй – временно объявить о неподчинении Риму до тех пор, пока их политика не изменится.

– И потерять тем самым свою легитимность в глазах всего мира, – сардонически усмехнулся епископ Моран.

Пол Каллен продолжил:

– Почти всего. Ну, и третий вариант – объявить о воссоединении с православной матерью-Церковью. Мы создадим свою, Ирландскую православную церковь, оставив почти все обряды такими, какие они есть сегодня, кроме тех двенадцати доктринных пунктов, по которым у нас разночтения. И попросим патриарха Константинопольского и Святейший Синод Русской Православной Церкви, а также патриархов других православных церквей признать нашу Церковь. Да, это дело не одного дня, но начинать нужно именно сегодня, сию минуту, чтобы объявить Камилло о нашем решении, когда все уже будет готово.

Кардинал поднялся, подошел к секретеру и достал лежащую там папку, которую передал епископу.

– Патрик, вот здесь мои записки. Я работал над ними с самого начала кровавой бани, устроенной нам англичанами – сразу после того, как мы переехали из Дублина в Дром Конра. Там набросок проекта и разъяснение изменений в доктрине. Да, и еще то – как именно мы введем институт женатых священников. Нас с тобой это напрямую не касается – Ирландская Православная Церковь, как и другие, – он подчеркнул «другие», – православные церкви, будет набирать архиереев из монашествующих.

– Все понятно, ваше преосвященство. Через три часа представлю вам проект обращения к пастве на подпись. Я вас правильно понял, что некоторые детали можно проработать и позже?

– Да, такие, как, например, реформа монастырей. Хотя там я всего лишь предлагаю вернуться к той системе, которая существовала в нашей стране во времена расцвета ирландского монашества. Я как раз собираюсь поработать над этим, пока ты будешь работать над окончательным вариантом.

– Хорошо, ваше преосвященство, – ответил епископ Моран и, подойдя под благословение, вышел из кабинета кардинала.

24 апреля 1878 года, полдень.

Лондон. Букингемский дворец

Прошло всего шесть дней с того рокового момента, когда те же люди сидели в этой же комнате и обсуждали ультиматум Континентального Альянса – чудовищного образования, состоящего из трех самых могущественных держав мира. Из собравшихся в этой комнате тогда отсутствовал лишь первый лорд Адмиралтейства. Британскому принцу-регенту, премьер-министру и архиепископу Кентерберийскому из-за позиции Парламента не удалось принять никакого решения по поводу сложившейся ситуации, в результате чего де-факто ультиматум был отвергнут и началась молниеносная Пятидневная Ирландская война, протекавшая в стремительном ритме, заданном югороссами.

Даже небо было против Британии, ибо с него на королевских солдат и корабли, несущие «Юнион Джек», сыпались снаряды ужасной разрушительной силы, а стремительные остроклювые металлические птицы с красными звездами на крыльях стали символами этого Апокалипсиса. Потом флот ирландских повстанцев и их союзников американцев-южан подошел к западному побережью Ирландии и высадил десант. Британские солдаты, хуже вооруженные и лучше заметные в своих красных мундирах, бесславно гибли под бомбами и в ожесточенных схватках с хорошо оснащенными и обученными ирландскими регулярами и местными добровольцами-патриотами. Уцелевшим ничего другого не оставалось, как сдаться.

Местное население восторженно приветствовало их, славя еще некоронованного короля Виктора Освободителя. Какое там сидение на штыках, о котором на прошлом совещании говорил принц-регент? Этого человека, выбившего с острова проклятых англичан, ирландцы (а особенно ирландки, узнавшие о том, что он еще не женат) готовы были носить на руках. Провозгласив государство равных прав для католиков и протестантов, а также для ирландцев, шотландцев и даже англичан, Виктор Освободитель завоевал симпатии даже у протестантской верхушки острова, давно уже не отделявшей себя от Англии. Правда, в последнем английские власти должны были винить лишь себя. Ведь узниками специальной тюрьмы в Слайго по большей части были именно высокопоставленные ирландцы-протестанты, не поддержавшие мятеж и облыжно обвиненные в его разжигании только ради того, чтобы конфисковать их имущество.