Текст книги ""Фантастика 2025-48". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Греки были вполне лояльны к Российской империи, но при этом желали воссоединения с Югороссией, видя в ней преемницу Византийской империи и защитницу исконного православного населения в Малой Азии. С приходом русских солдат в Трабзон греки мгновенно организовали двухтысячный отряд самообороны, взявший под контроль христианские районы и порт.

В нашем прошлом это население Трабзона два раза подвергалось погромам. Первый раз во время кровавых событий 1896 года, связанных с греческим восстанием на Крите. Другой раз во время Первой Мировой войны в 1915–1918 годах, и во время греко-турецкой войны 1919–1922 годов. Тогда по Лозаннскому мирному договору 1923 года из Турции было принудительно выселено почти все неисламское население – примерно полтора миллиона человек. А еще четверть миллиона греков турками были просто вырезаны. Для только что возникшей Югороссии подобная бомба замедленного действия была совершенно ни к чему. Так что вопрос национально-территориального размежевания между ней и Ангорским эмиратом следовало решать с чрезвычайной осторожностью. Ведь кроме греков и турок в состав «винегрета» входил еще и армянский компонент.

С этими ребятами надо было держать ухо востро. Идеология армянского национализма, исповедуемая большей частью армянской интеллигенции, не позволяла им ужиться ни в составе Турецкой, ни в составе Российской империй. Чуть повысится градус этого самого национализма, и сразу начинается разговор о «Великой Армении», который кроме горя самим армянам ничего не приносил.

При всем при этом в Трабзоне имелось более двадцати христианских церквей, примерно сорок мусульманских мечетей и медресе. Кроме того, Трабзон являлся резиденцией греческого митрополита, армянского архиепископа и армяно-униатского епископа.

Надо ли говорить, что как только в Трабзон вошла русская армия в сопровождении гвардии эмира Ангорского, все эти достойные господа тут же кинулись кто к Абдул-Гамиду, кто к генералу Скобелеву, кто к полковнику Бережному со своими жалобами, просьбами и заявлениями. Мусульманское духовенство пока помалкивало. Всем был известен тот неприятный случаи, который произошел с несдержанным на язык кади Синопа. Никто в Трабзоне не хотел попадать под тяжелую руку эмира.

На территории греческого предместья города помещались товарные склады и торговые депо европейских торговых компаний, вывозивших через Проливы и через устье Дуная табак, чай, сахар, пшеницу, хлопчатобумажные и шерстяные изделия, шелк и бархат. Главным образом это были компании, владельцы которых были родом из Британии, Австро-Венгрии и Германии.

В настоящий момент, в связи с войной и последующим за ней изменением политической конфигурации в Европе, торговля временно была свернута.

Но с недавнего времени уже российские, а также германские торговые дома начали искать способ восстановить в регионе былую деловую активность, заменив выбывших бриттов и значительно уменьшившихся в численности австрийцев. Кроме того, Одесса связанная железными дорогами с основной частью империи, располагалась значительно ближе к Трабзону, чем Венеция или Будапешт с Веной, что подразумевало лучшую оборачиваемость пароходного флота и меньшие затраты при перевозке грузов.

В принципе, Оттоманская Порта – этот «больной человек Европы» – была доведена до предсмертного состояния все время нарастающей национальной какофонией.

Оставался открытым вопрос о том – кто и как должен поднимать Ангорский эмират, какова в нем должна быть роль нетурецкого и неисламского населения. Каким образом устранить царящую на территории Анатолии религиозную и этническую какофонию, не используя при этом ятагана, отточенного до остроты лезвия бритвы – любимого инструмента янычар для решения межнациональных вопросов и богословских споров.

Над этой задачей ломали голову и майор Османов, и полковник Бережной, и сам эмир Ангорский Абдул-Гамид, понимающий, чем чревата для него любая вспышка насилия.

Причем произойти эта резня может и без его на то воли. Во всех проживающих на территории Ангорского эмирата народах и конфессиях вполне могут найтись буйные недоумки, готовые играть с огнем, сидя на бочке с порохом. Взять хотя бы тех же курдов или армян. Стоит пролиться капле турецкой крови, как полыхнет уже Анатолия, и потом не успеешь моргнуть глазом, как Белый Падишах Александр из Петербурга возьмет и двинет свои войска и одним движением своей могучей руки ликвидирует остатки османской государственности, превратив Ангорский эмират в Анатолийскую губернию. Было о чем подумать бывшему султану, а ныне эмиру Абдул-Гамиду.

Трабзон был выбран местом для промежуточной остановки не просто так. Именно сюда, в его гавань, прибыли транспорты снабжения из Одессы, доставившие по морю около двух тысяч тонн разных грузов, которые с самого начала было признано нецелесообразным тащить с собой по дороге вдоль Черного моря. В основном это было зимнее обмундирование и специальный инвентарь, необходимый для преодоления горных круч и высоких перевалов.

Вместе с этими грузами на транспортах прибыло и подкрепление для Персидского корпуса, в том числе и лучшая половина лейб-гвардии Кавказского эскадрона Собственного Его Императорского Величества конвоя под командованием молодого 37-летнего полковника русской армии Магомед-Шефи Шамиля.

Полковник Шамиль был четвертым сыном знаменитого имама Шамиля, долгие четверть века воевавшего против России на Кавказе. Но, теперь все это осталось в прошлом, хотя, несомненно, еще были в Лондоне, Париже, Вене и Берлине люди, желающие раздуть тлеющие угли былой вражды между русскими и горцами. Но, кто предупрежден, тот вооружен.

Молодой русский император планировал для полковника Шамиля совсем иную карьеру, чем та, что была у него в нашем прошлом. Но, сперва, Магомед-Шефи должен был обрести хотя бы немного воинской славы и понюхать пороху, чему и должно было послужить его участие в персидском походе вместе с молодыми представителями знатнейших горских родов. Мир на Кавказе должен стать вечным, а всю свою воинственность и энергию юноши Кавказа в дальнейшем должны были употреблять только на благо Российской империи.

15 (3) октября 1877 года. Бухта Гуантанамо. Куба

Мануэль де Сеспедес Мелендес, пока еще «сын полка»

Белый песок, пальмы, синее море… Как сказал мой новый друг майор Серхио Элефанте – этот пляж является мечтой любого европейского туриста. Почему-то он сравнивает вид этого пляжа с рекламой рома «Баккарди», хотя я так и не понял, какая тут связь с одной из многочисленных компаний, производящих сейчас в Сантьяго наш знаменитый кубинский ром.

Но сейчас мне было не до местных красот. И не только потому, что я здесь собственно и вырос, а еще и потому, что в данный момент я лежал абсолютно без сил, распластавшись на этом самом белом песке, как выброшенная на берег большая рыба. Рядом со мной точно так же разлеглись еще несколько американцев с юга. Там были Арнольдус Вандерхорст, Генри и Билли Гордин Янги и другие, так непохожие на этих задавак янки, славные парни, с которыми я уже успел сдружиться.

Мы лежали и отдыхали после того, что наши учителя югороссы называют первой тренировкой, за время которой мы все пробежали не менее трех миль по песку пляжа. Впрочем, пятый круг осилил только я – другие сломались кто после двух, кто после трех. И только Арнольдус Вандерхорст пробежал четыре.

– В тебе виден настоящий кубинец, Мануэль, – сказал мне мой друг Серхио, – вы все такие же жилистые, невзрачные, но когда надо – способные выстоять против всего мира. Гордись своей Родиной, сынок, кубинец – это звучит гордо.

Сам же сеньор майор Элефанте, как будто он вовсе не бежал вместе с нами по песку, сразу же после тренировки разделся и быстро-быстро поплыл далеко-далеко в море, как настоящий дельфин.

Пока мы тренировались, как говорил майор Элефанте, в малом составе. Но уже завтра к нам должны были прибыть первые добровольцы из страны гринго – дикси и ирландцы. Мой друг Серхио объяснил мне, что есть янки-северяне – настоящие мужеложцы, как эта свинья Паттерсон, и есть дикси-южане, вполне порядочные люди, которые не хотели жить со свиньями-янки в одной стране, из-за чего там и случилась Гражданская война. Янки победили и теперь угнетают всех подряд. Так что янки и дикси – это совершенно разные народы, пусть и говорящие на одном языке. Ну, примерно так же, как мы, кубинцы и, например, пуэрториканцы.

Еще при переходе в Гуантанамо сеньор майор спросил Генри и Билли, не слышали ли он что-нибудь о моем отце.

Билли сказал:

– Кое-что слышал, сэр. Этот Паттерсон сначала торговал сахарным тростником с Кубой, потом он узнал, что на Гаити, у этих проклятых негров, сахарный тростник стоит на четверть дешевле, поскольку с ними почти никто из нас не торговал. И тогда он сделал последний заказ на Кубе, ничего за него не заплатив.

Мы слышали, что когда потом мистер де Сеспедо приехал в Чарльстон, Паттерсон потребовал, чтобы его арестовали за мошенничество и шантаж. Поскольку мистер де Сеспедо там был всем чужой, судья был «саквояжником», присяжные – наполовину «саквояжниками», наполовину неграми, то результат процесса оказался предрешен. Суд приговорил твоего отца к пяти годам тюрьмы, хотя доказательств никаких не было, только слова Паттерсона. А доказательства обратного – все накладные, которые привез с собой твой отец, судья объявил подлогом.

Генри Гордин Янг добавил:

– Все понимали, что это – чистейшей воды спектакль, но никто не хотел с этим связываться. Мистер Паттерсон – большой ублюдок и весьма опасный человек, тем более что теперь он сенатор в Вашингтоне.

– И сенаторы тоже смертны, – хмуро сказал майор Элефанте, с хрустом разминая пальцы, – даже если они и сидят в Вашингтоне.

– Так, значит, мой отец жив? – спросил я, внутренне содрогаясь от этого хруста пальцев. Говорят, своими руками сеньор майор способен запросто разорвать на куски человека, и при этом даже не вспотеть. Я добрый католик и искренний христианин, но такая мразь, как Паттерсон, заслужила нечто большее, чем легкая смерть от руки моего друга Серхио.

– Вроде твой отец жив, – задумчиво сказал Генри. – Сейчас он сидит в Чарльстонской тюрьме. Незавидные там условия, так мне, во всяком случае, рассказывали…

– И что же можно сделать? – быстро спросил я. – Ну, пожалуйста, сеньор Янг, ведь это мой отец.

– Есть у нас кое-какие знакомства, – вместо брата ответил Билли. – Можно будет устроить ему побег. Конечно, будут нужны деньги, но сейчас это не так важно. Деньги у нас есть, рассчитаетесь с нами как-нибудь потом, когда прижмем Паттерсона и взыщем с него все с процентами.

– С таких козлов, да простит меня Господь, велено взыскивать все сторицей, – мрачно сказал Арнольдус Вандерхорст, – не волнуйся, малыш, мы сделаем все, что в наших силах.

– Ну-ну, – сказал майор Элефанте, – все это пока лишь благие пожелания. Тут трясти надо. У нас есть возможность передать весточку на Кайаву. Билли, скажи-ка мне, что передать и кому. Твой дядя сможет тайно посадить мистера Сеспендеса на корабль в Сантьяго?

– Сможет, – уверенно сказал Билли.

– Обождите меня, – сказал мой друг Серхио и куда-то ушел. А когда вернулся, сообщил: – Ждите новостей, джентльмены. Билли, сегодня же твой дядя получит весточку от тебя.

Потом мы долго недоумевали – каким образом сеньор майор так быстро передал эту новость с борта корабля… Но вчера вечером Серхио сказал мне, что мой отец уже через неделю прибудет сюда, к нам в Гуантанамо.

А когда мы пришли в Гуантанамо, сеньор майор с сеньором адмиралом взяли меня с собой и пошли к нашему мэру. Мэра, наверное, уже предупредили из Сантьяго, потому что этот слизень в человеческом облике встретил нас троих очень и очень приветливо.

– Сеньоры, – сказал он, увидев меня, – я хорошо знаю молодого сеньора де Сеспедес – это очень достойный юноша. Я его знаю с детства…

«Паскуда, – подумал я тогда, – как будто я не забыл, что именно ты помогал распродавать имущество моей семьи, когда отец не вернулся из САСШ…»

На нашей территории – я говорю «нашей», хоть я пока еще не стал югороссом – было две рыбацкие деревни. Мэр предложил выселить всех ее жителей из своих домов. Дескать, «не нужно церемониться с этим быдлом, тем более земля принадлежит не им».

Но майор Элефанте, нахмурившись, посмотрел на мэра и сказал:

– У нас так дела не делаются. Пусть будет все честь по чести, – и добавил длинную фразу по-русски, от которой, как мне потом объяснили, покраснел бы и отпетый контрабандист.

Жителям деревни, находившейся на западной стороне пролива, за их халупы было заплачено, наверное, вдвое больше, чем они стоили. Теперь они начали строить себе новые дома чуть западнее, по другую сторону от границы яхт-клуба. Майор Элефанте договорился с ними, что они на оставшиеся деньги купят овец и коров, и за хорошую плату будут снабжать нас мясом и молоком. А те, кто жил с другой стороны пролива, теперь поставляют нам рыбу. И везде сеньор майор считался всеобщим любимцем и авторитетом…

Вчера у молодой пары из переселенной деревни родился первенец. Мальчика крестили странным для этих мест именем – Серхио-Элефанте. Падре был в ужасе, но родители ребенка настояли именно на этом имени для своего сына. Я думаю, что это не последний Серхио-Элефанте, родившийся на нашем Гуантанамо.

Кстати, о младенцах… Серхио очень понравился моим сестрам, особенно старшей, Марии. Сестры были в свое время помолвлены с сыновьями местных плантаторов. Но когда отцу пришлось потратить их приданое на лечение матери, женихи дали понять, что невесты, ставшие бесприданницами, им уже не нужны.

Потом, когда отец сумел все же поправить наши дела, начались переговоры о новых помолвках. Но тут отец исчез, и девушки опять никому не стали нужны. Жениться же на бедняках Мария, Алисия и Исабель не хотели, и мы опасались, что они так и останутся старыми девами. И это при том, что все три моих сестры были первыми красавицами Сантьяго.

На Марию, с ее изящной фигуркой, высокой грудью, роскошными черными волосами и серыми глазами, доказывающими, что она не метиска и не мулатка, засматривались все мужчины Сантьяго. Правда, это продолжалось до тех пор, пока они не узнавали, что работает она простой служанкой в доме нашего двоюродного дяди.

Мой друг Серхио Марии тоже сразу же понравился. Как говорят русские, «она на него запала». Но я ей сразу же сказал:

– Думай, женщина, он – yugoroso, кабальеро и майор, большой человек! А ты кто такая?

Но неожиданно я увидел, что и мой друг Серхио тоже все время смотрит на Марию. И именно тогда я впервые заметил смущение на его лице. Когда же он спросил меня – не замужем ли Мария, то я ему честно ответил, что нет, не замужем, и жениха тоже у нее нет, так как она бедна, как церковная мышь.

И при этом я был даже немного обескуражен его ответом.

– А вот это, – сказал большой человек, майор и кабальеро, Серхио Элефанте, – абсолютно совсем не важно. Наплевать. Я бы взял ее себе в жены и без приданого. Она красавица, и человек хороший. Это самое главное. А одеть, обуть и прокормить ее и наших детей я уж как-нибудь сумею. Запомни, мальчик, деньги – ничто, люди – это все.

«Ну что ж, – подумал я, – когда приедет отец, тогда и посмотрим, что он скажет. А пока я глава семьи, хоть и номинальный, и разврата не допущу».

Хотя мой друг Серхио и проводит все свое свободное время в компании Марии – но всегда под моим надзором. Не знал я еще тогда по молодости, что если женщина захочет сладкого, то она всегда найдет себе и время и место. Да, именно так. А при этом кабальеро никогда не отказывают дамам в исполнении их желаний.

А вот вчера в бухту Гуантанамо зашел огромный белый грузовой корабль из Югороссии с загадочным названием «Колхида» и привез деревянные домики, оборудование и пятьдесят человек инструкторов. Весь день мы разгружали грузы, предназначенные для нашего «яхт-клуба», и порядком устали. Но вчера вечером Серхио объявил, что сегодня на рассвете – первая тренировка для тех немногих «курсантов», кто уже здесь находится. Я долго умолял его допустить и меня к тренировкам. В конце концов, он махнул рукой: мол, ладно, только отвяжись.

– Сам напросился, – сказал он с кривой усмешкой, – будешь теперь у нас «сыном полка».

…Я услышал шум со стороны моря, с трудом поднялся и посмотрел в сторону прибоя. Я увидел, как мой друг Серхио выходит из воды. Он быстро оделся, и вдруг как гаркнет:

– Подъем, салаги! Привал окончен! Вперед, и только вперед!

16 (4) октября 1877 года. За час до полудня. Гатчинский дворец

Великая княгиня Мария Александровна подошла к дверям царского кабинета и прислушалась. Внутри было тихо. Александр III не проводил совещания с министрами за новомодным Т-образным столом и не распекал кого-то у нерадивых чиновников. Бывало, что после разноса у императора иной с легкостью менял свою должность в Санкт-Петербурге на другую, рангом пониже, в Нерчинске или Якутске. К Сибири и Дальнему Востоку в последнее время проявлялось особое внимание, а кадров не хватало. Но сейчас внутри было тихо. Из-за плотной дубовой двери не доносилось ни звука.

Вздохнув, великая княгиня постучала и, потянув на себя тяжелую створку двери, шурша шелком юбок, вошла в кабинет. Император работал, просматривая большую толстую книгу и время от времени делая пометку в большой тетради. Пройдет время, часть из этих пометок превратится в указы и законы. Часть разойдется из этого кабинета устными поручениями, заставляющими вертеться шестеренки государственного механизма Великой империи.

Особое очарование этой картине придавали шуршание страниц и шум идущего за окном медленного и нудного осеннего дождя. Такой затяжной дождь в Северной Пальмире, раз начавшись, может идти и день, и два, и три. Такое вот любимое греческим богом Нотом место – устье Невы.

– Добрый день, Саша, – сказала Мария Александровна, – у меня к тебе очень важный разговор.

Император отложил в сторону перо и провел руками по лицу, снимая накопившуюся усталость.

– Да, Мари, – сказал он и тяжело вздохнул, – я тебя внимательно слушаю. И закрой, пожалуйста, дверь, ни к чему, чтобы кто-то слушал наш, как ты говоришь, важный разговор.

– Хорошо, Саша. – Великая княгиня сделала то, о чем попросил ее брат, потом, сделав рукой приглашающий жест, шурша шелком платья, подошла к окну. Заинтересованный император последовал за ней. Там, внизу, по покрытой кирпичной крошкой дорожке Энн Дуглас медленно катила плетенную из ивы коляску с посапывающей в ней Викторией-Мелитой. А идущий рядом штабс-капитан Бесоев галантно держал над ними большой черный зонт.

– Ну-с, Мари? – вопросительно хмыкнул император. – Ты хотела показать мне, как штабс-капитан моей особой гвардии прогуливается с твоей служанкой?

– Не только это, – ответила Мария Александровна. – Как ты полагаешь, Саша, что будет после того, как эти двое поженятся?

– Как что? – удивился император. – Все, что происходит в таких случаях. Энн Дуглас превратится в Анну Бесоеву, супругу штабс-капитана, и нарожает ему кучу маленьких детишек. Впрочем, штабс-капитаном ему осталось ходить недолго. Как только придет время разворачивать роту в батальон, я тут же поздравлю его капитаном. Минимум до полковника этот молодец дорастет – или я ничего не понимаю в людях.

– Хорошо, Саша, – сказала Мария Александровна, отвернувшись от окна, – тогда скажи мне, ты понимаешь, что, в отличие от нашего с тобой потомства, это будут здоровые, крепкие, умные, уверенные в себе ребятишки, которые потом будут гордиться родители. Ты ведь же уже знаешь о судьбе своих детей. Я просто не поверю тебе, чтобы ты, как настоящий отец, об этом уже не полюбопытствовал.

– Знаю, – хмуро сказал император, возвращаясь к своему столу, – адмирал Ларионов мне обо всем рассказал. Думаю, что ты права, гордиться тут особо нечем. Понимаешь, Мари, я теперь ума не приложу, как все это исправить, не сделав при этом еще хуже. Кое-какие мысли уже есть, но к делу надо подходить с осторожностью, дабы случайно не порушить государственных основ.

– Саша, – сказала Мария Александровна, присаживаясь на краешек кресла, – я тоже не могу сказать, что меня полностью устраивает судьба моих детей. Точнее, совсем не устраивает. Их судьба – это сплошной ужас, помноженный на кошмар. В отличие от тебя, я твердо намерена исправить эту ужасную ситуацию. Но, как и ты, тоже не знаю как именно?

– Думаю, – сказал император, – что в первую очередь надо сделать все, чтобы Ники не смог встретиться с Алисой Гессенской. Может быть, с другой женой, умной, доброй и без этого ужасного наследственного заболевания, все в его жизни будет по-другому.

– Саша, – тяжело вздохнула Мария Александровна. – Ну, допустим, не будет Алисы Гессенской. Зато будет вместо нее какая-нибудь Матильда Мекленбургская, практически ничем не отличающаяся от Алисы. Кроме того, ты же теперь глава семьи, и тебе не стоит давать разрешение на брак нашего братца Сержа со старшей сестрой Алисы, Елизаветой Гессенской. Хотя, Саша, и это тоже, возможно, уже ничего не изменит. В Европе полно принцесс на выданье, и любая из них может оказаться хуже сестер из Гессена.

– Хм, – задумчиво сказал император, – Мари, а ты тоже думаешь, что надо принимать кардинальное решение?

Мария Александровна встала и, шурша платьем, прошлась по кабинету.

– Саша, – сказала она, пристально посмотрев в глаза брата, – прежде чем что-то предпринимать, надо разобраться с главным вопросом всей нашей жизни. Что мы, Романовы, для России, и что Россия есть для нас?

– Логично, Мари, – хмыкнул Александр III, – я тоже об этом уже много думал. Скажи, сестренка, ну и до чего же ты додумалась?

В ответ на слова императора Мария Александровна утвердительно кивнула, как будто соглашаясь с какими-то своими внутренними мыслями.

– Хорошо, братец, раз так, – сказала она, – тогда изволь выслушать мое сугубо женское мнение!

– Я слушаю тебя – сказал император, – ибо свое мнение, сугубо мужское, я уже составил. И теперь хочу послушать твое…

– Саша, – сказала Мария Александровна, – как мне кажется, английская система, по которой мы воспитываем своих детей, является в корне неправильной. Именно так, и никак иначе. В ней корень всех наших бед. Ты знаешь, я совсем не удивилась, когда узнала, что моя свекровь сошла с ума. Ведь она была плодом воспитания этой системы и, в свою очередь, довела ее до абсолюта.

Мария Александровна зябко передернула плечами, задумчиво глядя в окно на прогуливающихся по дорожке Энн Дуглас и Николая Бесоева.

– Ты даже не представляешь себе, как я была рада, – сказала она, – когда югороссы по твоей просьбе выдернули меня из этого ада. Хотя в тот момент мне было страшно, очень страшно. Но потом я поняла, что в России снова живу настоящей жизнью, а тот ужас остался где-то позади.

– Мари, ты думаешь, мы должны снова вернуться к исконно-посконному домострою? – серьезно спросил император. – Победоносцев мне об этом уже все уши прожужжал.

– Отнюдь, – ответила Мария Александровна, отойдя от окна. – Домострой может повлиять на неокрепшие мозги наших детей еще похлеще английского воспитания. Нужна система более сильная и одновременно более приближенная к человеческому естеству. Я имею в виду греческое коллективное обучение и воспитание в гимнасиумах, где дети царей и тиранов воспитывались вместе с детьми простых граждан.

Пойми, и Ники и Жоржи нужно ежедневно встречаться со своими сверстниками, участвовать в их играх и забавах, и становиться лучшими не потому, что они твои сыновья, а потому, что они и в самом деле лучшие. Нужен дух соревновательности, чтобы трудом и старанием доказывать всем, что ты больше знаешь, лучше умеешь, быстрее соображаешь.

Император, вступая на престол, должен быть полностью готов к своей высокой должности и иметь рядом с собой команду единомышленников. Причем они должны быть не теми, кто служит из-за надежды получить высокую должность. Это должны быть друзья, которые пойдут за тебя и в огонь и в воду.

Император кивнул:

– Возможно, ты и права, Мари. Я уже думал о подобных высших училищах для детей наших дворян. Это не уже существующие Лицей и Пажеский корпус, а именно училища, где будут лучшие из лучших, включая и представителей семьи Романовых. Минни будет шефствовать над этими заведениями. Она уже дала мне на то свое согласие.

Разумеется, необходимо обойтись без всякой античной дури, вроде беготни голышом. У нас все-таки не тот климат, да и обычаи с тех древних времен сильно изменились…

– Разумеется, Саша, – сказала Мария Александровна, – голышом нашим мальчикам бегать ни к чему. Главное, чтобы по завершению курса обучения они оказались бы морально закаленными, умственно и духовно подготовленными к жизни в этом непростом мире. Должен же быть найден такой баланс между строгостями и свободами, чтобы наши дети не росли бы шалопаями, но и не становились бы умственно ограниченными людьми.

Я говорю так, потому что мой Фредди уже согласился жить со мной в России и вместе воспитывать наших детей. Только он боится, что как только все закончится, ты выставишь его отсюда.

– На Британских островах, действительно, сейчас несколько неуютно, – мрачно ответил Александр III, – наша разведка получила сведения, что твоя свекровь, королева Виктория, в припадке безумия, вслед за убийством нашего папа, готовила убийство и своего старшего сына вместе со всей его семьей. Дело сорвалось только из-за того, что застрелился лорд Биконсфилд, который только таким образом сумел возразить своей королеве. Чем там дело кончится – сейчас совершенно неясно.

Но англичанам не впервой рубить головы своим принцам и королям. Вот потому-то твой муж и мой друг Фредди хочет пересидеть это время у нас в Петербурге.

– Думаю, что это так, – кивнула Мария Александровна, – я сейчас не вернусь в эту ужасную Англию даже под страхом самого жестокого наказания. У нас в России куда лучше.

Но, Саша, скажи мне – на ком должны жениться и за кого выходить замуж наши дети. Если следовать закону, введенному нашим прадедом, императором Павлом Первым, то брачные союзы дом Романовых может заключать только с владетельными домами Европы, ибо мы не рассматриваем пока ни Японию, ни Китай с Кореей, ни Сиам.

Но ты уже знаешь, что европейская высшая знать вырождается, и уже для наших детей, а потом и внуков, такая практика может оказаться весьма опасной. Пусть мои дети еще совсем маленькие, но я уже сейчас боюсь за их будущее…

– Мари, – сказал император, – давай не будем торопиться. И для твоих и для моих детей думать о браке пока еще рано. Негоже, чтобы особы из дома Романовых заключали брачные союзы с актрисками и продавщицами, как это случится в Европе в будущем. Об этом я тоже знаю. Не стоит сразу отменять все законы и уложения – шарахаться из стороны в сторону тоже опасно. Новые законы, которые мы, конечно, еще разработаем, должны будут послужить к усилению и вящей славе нашей семьи, а не для того, чтобы выставлять ее на посмешище. Как я тебе говорил, время у нас еще есть, и в надлежащий срок мы внесем в эти законы все необходимые изменения. Поверь мне.

– Я верю, Саша, – кивнула Мария Александровна, – и буду надеяться, что у тебя все получится. А сейчас, с твоего позволения, я удалюсь, ибо мне пора к детям.

– Ступай, – сказал император, – и передай Фредди, что в России он может находиться столько, сколько ему захочется. Мы ведь не британцы…

17 (5) октября 1877 года. Остров Корву. Западные Азоры

Виктор Брюсов, пока еще не коронованный король Ирландии

Мы бежали под проливным дождем по кальдере потухшего вулкана на острове Корву, вокруг расположенных там озер, очень красивых в солнечную погоду, какая царила на острове, когда наша пробежка началась каких-то полчаса назад. За это время небо заволокло тучами, пошел сильный ливень, но Саня Березкин бежал дальше – и ирландцы с шотландцами еле-еле поспевали за ним, тяжело брякая навьюченным на себя армейским снаряжением.

Сто шагов бегом, сто шагов быстрым шагом. Волчий скок. Почти так же быстро, как просто бегом, и не сбивает дыхания, что ценно, если бой может начаться в любую минуту. Так ходит на заданиях российский спецназ, так ходили в своих походах викинги, так первобытные охотники загоняли до изнеможения стада крупных копытных.

Впрочем, там, на востоке, уже виднелась синева, и не исключено, что через полчаса небо снова станет синим, потеплеет, и, когда пробежка окончится, одежда на нас будет, в худшем случае, чуть влажной.

Каждая наша тренировка начиналась и кончалась такой вот пробежкой – километров, наверное, в пять – на полигон с другой стороны кальдеры, а в конце дня мы точно так же вернемся обратно, в наш лагерь, расположенный неподалеку от единственной на острове деревни Вила ду Корву.

Я оглянулся назад и увидел, что молодцами держатся и мои «Королевские стрелки», и «Корпус Роберта Брюса» – шотландский отряд, названный так в честь брата моего далекого предка и тогдашнего короля Шотландии. Еще неделю назад многие попросту отказывались бегать. Как сказал мне тогда Колин Мак-Диармид, командир «Корпуса Роберта Брюса»: «Мы приехали сюда для того, чтобы воевать с англичанами, а не для того, чтобы бегать, как зайцы, по какому-то португальскому острову».

Не успел я ему ответить, как ко мне подошел Денис Маккарти, назначенный командующим Стрелками.

– Ваше величество, – сказал он, – зачем нам все это? Мы воины, а не спортсмены.

Я посмотрел тогда на них и, тяжело вздохнув, спросил:

– И чего же вы хотите добиться, парни?

– Свободы! – дружно, не сговариваясь, сказали Мак-Диармид и Маккарти.

– И вы готовы за нее умереть? – на этот раз уже с иронией спросил я.

– Да! – так же хором ответили они.

– И вы готовы за нее положить в могилы всех ваших людей? – уже зло задал я третий вопрос.

Ответом мне было тягостное молчание.

– Тем более, – продолжил я, – что если все они погибнут, то англичане пройдут по вашим трупам и никакой свободы просто не будет. Ни для кого. Нам нужно сделать так, чтобы наши люди были не просто пламенными борцами за свободу. Это у них уже есть. Ваши люди должны стать лучшими в мире солдатами: дисциплинированными и одновременно инициативными, сильными, выносливыми, искусными бойцами. Чтобы в бою гибли не они, а их враги, а они шли дальше от победы к победе. Только так и никак иначе Ирландия и Шотландия смогут стать свободными.

Они оба молча поклонились мне.

– Ваше величество, – сказал мне Маккарти, – мы благодарим Господа Нашего за то, что у нас будет такой мудрый король. Разрешите нам вернуться к нашим людям, и мы обещаем, что больше не будет никаких лишних разговоров.

– Да, – кивнул немногословный Мак-Диармид, – это так!