Текст книги ""Фантастика 2025-48". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Смертный грех патриотизма

От редакции: Скажем сразу: мы категорически не согласны с теми идеями, которые излагает автор этой статьи. Но мы все же сочли нужным напечатать этот материал, чтобы наши читатели могли сами убедиться за что ратует автор, считающий себя новым мессией. И сделают надлежащие выводы.

Патриотизм в самом простом, ясном и несомненном значении своем есть не что иное для правителей, как орудие для достижения властолюбивых и корыстных целей, а для управляемых – отречение от человеческого достоинства, разума, совести и рабское подчинение себя тем, кто во власти. Так он и проповедуется везде, где проповедуется патриотизм.

Мне уже несколько раз приходилось высказывать мысль о том, что патриотизм в наше время есть чувство неестественное, неразумное, вредное, причиняющее большую долю тех бедствий, от которых страдает человечество, и что поэтому чувство это не должно быть воспитываемо, как это делается теперь, – а, напротив, подавляемо и уничтожаемо всеми зависящими от разумных людей средствами.

Казалось бы, и зловредность и неразумие патриотизма должны бы быть очевидны. Но удивительное дело, просвещенные, ученые люди не только не видят этого сами, но с величайшим упорством и горячностью, хотя и без всяких разумных оснований, оспаривают всякое указание на вред патриотизма и продолжают восхвалять благодетельность и возвышенность его.

Что же это значит?

Одно только объяснение этого удивительного явления представляется мне. Вся история человечества с древнейших времен и до нашего времени может быть рассматриваема как движение сознания и отдельных людей, и однородных совокупностей их, – от идей низших к идеям высшим.

Всегда, как для отдельного человека, так и для отдельной совокупности людей, есть идеи прошедшие, отжитые и ставшие чуждыми, к которым люди не могут уже вернуться, как, например, для нашего христианского мира – идеи людоедства, всенародного грабежа, похищения жен и т. д., о которых остается только воспоминание. Есть идеи настоящего, которые внушены людям воспитанием, примером, всей деятельностью окружающей среды, идеи, под властью которых они живут в данное время, как, например, в наше время: идеи собственности, государственного устройства, торговли, пользования домашними животными и т. п. И есть идеи будущего, из которых одни уже близки к осуществлению и заставляют людей изменять свою жизнь и бороться с прежними формами, как, например, в нашем мире идеи освобождения рабочих, равноправности женщин, прекращения питания мясом, как и другие идеи, хотя уже и сознаваемые людьми, но еще не вступившие в борьбу с прежними формами жизни.

Таковы в наше время называемые идеалами идеи уничтожения насилия, установление общности имуществ, всеобщего братства людей. И потому всякий человек и всякая однородная совокупность людей, на какой бы ступени они ни стояли, имея позади себя отжитые воспоминания о прошедшем и впереди – идеалы будущего, всегда находятся в процессе борьбы между отживающими идеями настоящего и входящими в жизнь идеями будущего. Совершается обыкновенно то, что, когда идея, бывшая полезной и даже необходимой в прошедшем, становится излишней, идея эта, после более или менее продолжительной борьбы уступает место новой идее, бывшей прежде идеалом, становящейся идеей настоящего.

Но бывает и так, что отжившая идея, уже замененная в сознании людей, такова, что удержание этой отжитой идеи выгодно для некоторых людей, имеющих наибольшее влияние в обществе. И тогда совершается то, что эта отжившая идея, несмотря на свое резкое противоречие всему изменившемуся в других отношениях строю жизни, продолжает влиять на людей и руководить их поступками. Такая задержка отжившей идеи всегда происходила и происходит в области религиозной. Причина этого та, что жрецы, выгодное положение которых связано с отжившей религиозной идеей, пользуясь своей властью, умышленно удерживают людей в отжившей идее.

То же самое происходит и по тем же причинам в области государственной по отношению к идее патриотизма, на которой основывается всякая государственность. Люди, которым выгодно поддержание этой идеи, не имеющей уже никакого ни смысла, ни пользы, искусственно поддерживают ее. Обладая же могущественнейшими средствами влияния на людей, они всегда могут делать это.

В этом представляется мне объяснение того странного противоречия, в котором находится отжившая идея патриотизма со всем противным ему складом идей, уже вошедших в наше время в сознание христианского мира.

Народы без всякого разумного основания, противно и своему сознанию, и своим выгодам, не только сочувствуют правительствам в их нападениях на другие народы, в их захватах чужих владений, и в отстаивании насилием того, что уже захвачено, – но и сами требуют этих нападений, захватов и отстаиваний, радуются им, гордятся ими. Мелкие угнетенные народности, попавшие под власть больших государств, – поляки, ирландцы, чехи, финляндцы, армяне, – реагируя против давящего их патриотизма покорителей, до такой степени заразились от угнетающих их народностей этим отжитым, ставшим ненужным, бессмысленным и вредным чувством патриотизма, что вся их деятельность сосредоточена на нем, и что они сами, страдая от патриотизма сильных народов, готовы совершить над другими народностями то же самое, что покорившие их народности производили и производят над ними.

Происходит это от того, что правящие классы (разумеются под этим не одни правительства с их чиновниками, но и все классы, пользующиеся исключительно выгодным положением, – капиталисты, журналисты, большинство художников, ученых) могут удерживать свое исключительно выгодное – в сравнении с народными массами – положение только благодаря государственному устройству, поддерживаемому патриотизмом. Имея же в своих руках все самые могущественные средства влияния на народ, они всегда неукоснительно поддерживают в себе и других патриотические чувства, тем более что эти чувства, поддерживающие государственную власть, более всего другого награждаются этой властью.

Всякий чиновник тем более успевает по службе, чем он более патриот; точно так же и военный может продвинуться в своей карьере только на войне, которая вызывается патриотизмом.

Патриотизм и последствия его, войны, дают огромный доход газетчикам и выгоды большинству торгующих. Всякий писатель, учитель, профессор тем более будет проповедовать патриотизм. Всякий император, король тем более приобретает славы, чем более он предан патриотизму.

В руках правящих классов войско, деньги, школа, религия, пресса. В школах они разжигают в детях патриотизм авариями, описывая свой народ лучшим из всех народов и всегда правым; во взрослых разжигают это же чувство зрелищами, торжествами, памятниками, патриотической, лживой прессой; главное же, разжигают патриотизм тем, что, совершая всякого рода несправедливости, жестокости против других народов, возбуждают в них вражду к своему народу, а потом этой-то враждой пользуются для возбуждения вражды и в своем народе.

Разгорание этого ужасного чувства патриотизма шло в европейских народах в какой-то быстро увеличивающейся прогрессии, и в наше время дошло до последней степени, далее которой идти уже некуда.

Положение все ухудшается и ухудшается, и остановить это, ведущее к явной погибели, ухудшение – нет никакой возможности. Единственный представляющийся легковерным людям выход из этого положения закрыт теперь событиями последнего времени. Я говорю о невозможности заключения какого-либо общеевропейского соглашения о мире и разоружении в условиях образования Германской империи и третирования ею Франции и Австрии, а также об устранении с карты Европы Оттоманской Порты и появления на политической сцене такого уродливого образования, как Югоросиия. Освободив южных славян и греков от турецкого угнетения, это образование в свою очередь сделало их угнетателями турок. Тысячи людей изгнаны со своей земли, только лишь потому, что они не хотели соблюдать законов, установленных для них завоевателями.

Если мало и поверхностно рассуждающие люди и могли еще утешиться мыслью, что международные договоренности могут устранять бедствия войны и все растущих вооружений, то образование Континентального альянса очевиднейшим образом показало невозможность решения вопроса этим путем. После встречи в Петербурге трех угнетающих весь мир тиранов стало очевидно, что до тех пор, пока будут существовать правительства с войсками, прекращение вооружений и войн невозможны. Все три правительства, заключивших между собой союз, упиваются своим чувством патриотизма, превозносят силу своих войск и готовы при любом удобном случае пустить их в ход. Следующей жертвой их алчного насилия станет скорее всего несчастная Австрия, и тогда горе побежденным.

Для того же, чтобы возможно было какое-то мирное соглашение, нужно, чтобы соглашающиеся верили друг другу, для того же, чтобы державы могли верить друг другу, они должны сложить оружие, как это делают парламентеры, когда съезжаются для совещаний.

До тех же пор, пока правительства, не веря друг другу, не только не уничтожают, не уменьшают, но все увеличивают войска соответственно увеличению у соседей, неукоснительно через шпионов следят за каждым передвижением войск, зная, что всякая держава набросится на соседнюю, как только будет иметь к этому возможность. При этом невозможно никакое соглашение и всякая конференция есть или глупость, или игрушка, или обман, или дерзость, или все это вместе.

В самом деле, что такое в наше время правительства, без которых людям кажется невозможным существовать?

Если было время, когда правительство было необходимое и меньшее зло, чем то, которое происходило от беззащитности против организованных соседей, то теперь правительства стали не нужное и гораздо большее зло, чем все то, чем они пугают свои народы.

Правительства, не только военные, но правительства вообще, могли бы быть, уже не говорю – полезны, но безвредны, только в том случае, если бы они состояли из непогрешимых и святых людей, как это и предполагается у китайцев. Но ведь правительства, по самой деятельности своей, состоящей в совершении насилий, всегда состоят из самых противоположных святости элементов, из самых дерзких, грубых и развращенных людей.

Всякое правительство поэтому, а тем более правительство, которому предоставлена военная власть, есть ужасное, самое опасное в мире учреждение.

Правительство, в самом широком смысле, включая в него и капиталистов, и прессу, есть нечто иное, как такая организация, при которой большая часть людей находится во власти стоящей над ними меньшей части. А эта меньшая часть во власти еще меньшей и так далее, доходя, наконец, до нескольких людей или одного человека, которые посредством военного насилия получают власть над всем остальным населением государства.

Устроят себе люди такую страшную машину власть, предоставляя захватывать эту власть кому попало. А все шансы за то, что захватит ее самый нравственно дрянной человек. И люди рабски подчиняются и удивляются, что им дурно. Боятся мин, анархистов, а не боятся этого ужасного устройства, всякую минуту угрожающего им величайшими бедствиями.

Для избавления людей от тех страшных бедствий, вооружений и войн, которые все увеличиваются, нужны не конгрессы, не конференции, не трактаты и судилища. Нужно уничтожение того орудия насилия, которое называется правительствами, и от которых происходят величайшие бедствия людей.

Для уничтожения правительства нужно только одно, – нужно, чтобы люди поняли, что, то чувство патриотизма, которое одно поддерживает это орудие насилия, есть чувство грубое, вредное, стыдное и дурное, а главное – безнравственное. Грубое чувство потому, что оно свойственно только людям, стоящим на самой низкой ступени нравственности, ожидающим от других народов тех самых насилий, которые они сами готовы нанести им. Вредное это чувство потому, что оно нарушает выгодные и радостные мирные отношения с другими народами и, главное, производит ту организацию правительств, при которой власть может получить и всегда получает самый худший.

Стоит людям понять это, и само собой, без борьбы распадается ужасное сцепление людей, называемое правительством, и вместе с ним – то ужасное бесполезное зло, причиняемое им народами.

Мы хотим только не делать другим того, чего не хотели бы, чтобы нам делали.

Война есть непременное следствие существования вооруженных людей. Страна, содержащая большую постоянную армию, рано или поздно будет воевать. Человек, гордящийся своей силой в кулачном бою, когда-нибудь встретится с человеком, который считает себя лучшим бойцом, – они будут драться.

Но что же будет, если не будет правительств? – говорят обыкновенно.

– Ничего не будет; будет только то, что уничтожится то, что было давно уже не нужно и потому излишне и дурно; уничтожится тот орган, который, став ненужным, сделался вредным.

– Но если не будет правительств, – люди будут насиловать и убивать друг друга, – говорят обыкновенно.

– Почему? Почему уничтожение той организации, которая возникла вследствие насилия и по преданию, передавалась от поколения к поколению для произведения насилия, – почему уничтожение такой потерявшей употребление организации сделает то, что люди будут насиловать и убивать друг друга?

Казалось бы, напротив, уничтожение органа насилия сделает то, что люди перестанут насиловать и убивать друг друга. Так что, если бы и действительно отсутствие правительств означало анархию в отрицательном, беспорядочном смысле этого слова, чего оно вовсе не означает, то и тогда никакие беспорядки не могли бы быть хуже того положения, до которого правительства уже довели свои народы и к которому они ведут их. И потому не может не быть полезным для людей освобождение от патриотизма и уничтожение зиждущегося на нем деспотизма правительств.

Л. Н. Толстой

Послесловие редакции: Некоторые либерально настроенные люди воспринимают все сказанное графом Толстым как истину в самой последней инстанции. Что же, возможно это и так, только со знаком минус. Статья, которую вы только что прочитали, говорит нам как об истинном уровне писательского таланта «яснополянского отшельника», так и о той эклектической каше из разных идей, которая царит у него в голове. Ну, разве здравомыслящий человек может поставить в один ряд идеи освобождения рабочих, равноправности женщин и прекращения питания мясом.

Если первый его тезис почти бесспорен, ибо без него невозможен наш дальнейший технический прогресс, поскольку свободный человек работает для своего благосостояния с большим тщанием, чем раб под палкой надсмотрщика, то две остальные цели вызывают глубочайшие сомнения. Если Господь в своей неизмеримой благости создал женщину отличной от мужчины, наделив ее даром давать жизнь последующим поколениям, то каким образом граф Толстой собирается устанавливать свою равноправность? Да, этот дар отягощен теми муками, которая женщина испытывает при родах, но он же благословлен всепрощающей и нежной любовью матери к своим чадам.

Идея же прекращения питания мясом есть в корне порочная, как и порочно всякое сектантство. Если Господь предназначил человека к питанию как животной, так и растительною пищей, то почему некоторые господа считают себя умнее Творца. Всякого рода умничание приводит к исключительно печальным результатам, ибо, как установила современная наука, полный отказ от питания мясом ведет к последующему слабоумию, а через несколько поколений и к возрождению забытого инстинкта каннибализма.

Самый же главный посыл статьи, который заключается в призыве к отказу от существования государства, правительства и к установлению беззакония и анархии, выдает глубокое незнание автором законов существования человеческого общества. Все прошлое человечества есть история насилия худших людей над лучшими, до тех самых пор, пока лучшие не решались объединиться, чтобы дать худшим организованный отпор. Объединяет лучших людей именно чувство патриотизма и желания послужить своей стране и своим близким, пусть даже положа свой живот «за други своя». Человек же, не испытывающий чувство патриотизма и любви к своей родине, не есть человек, а есть своего рода особое, хотя и мыслящее, но животное, озабоченное исключительно желаниями брюха и прочими животными стремлениями.

Государство и правительство не есть инструмент для построения рая на земле. Оно предназначено исключительно для того, чтобы среди людей не воцарился кромешный ад. Ибо, как только власть правительства падет, сразу из всех углов повылезут всякие люмпены, жаждущие чужого добра, чужих жен и не жалеющие при этом чужих жизней.

У призывающего к подобному нет ни ума ни сердца. И мы даже не можем выразить ему сочувствие, ибо таким типам не места среди нас, людей православных, а также представителей других конфессий. Как Господь изблевал из своих уст тех, «кто не холоден и не горяч, но тепел», так и мы должны исторгнуть из своих рядов графа Толстого и подобных ему.

Редактор газеты «Русский инвалид», Генерального штаба генерал-майор Александр Иванович Лаврентьев

1 октября (19 сентября) 1877 года. Утро. Синоп, полевой лагерь Персидского экспедиционного корпуса

Едва только на востоке забрезжил рассвет, как в мечетях Синопа с минаретов истошно заголосили муэдзины, призывая правоверных на первую утреннюю молитву. Начинался новый день, который людям предстояло провести в трудах и заботах. На небольшом базарчике, стихийно возникшем прямо на окраине русского военного лагеря, торопливо омыв предписанные Кораном части тела, торговцы привычно расстелили свои молитвенные коврики и, повернувшись лицом в сторону Мекки, принялись славить Аллаха.

Всевышний в этом году оказался необычайно добр к синопцам. Во-первых, их минули ужасы войны, задевшие своим крылом города в европейской части бывшей Оттоманской Порты, а, во-вторых, пришедшие сюда две недели назад русские не грабили горожан и окрестных крестьян, а платили за все им нужное полновесной монетой. Дисциплина в экспедиционном корпусе была строжайшая, и лишь по одному подозрению в насилии над местными жителями военно-полевой суд мог закатать злодея в арестантские роты.

А соблазнов, надо сказать, было немало. В первую очередь неприятности доставляли крутобокие, чернобровые и черноокие турчанки, томно взирающие на русских солдат поверх закрывающих нижнюю часть лица платков – яшмаков, или прозрачных вуалей. Многих из них война оставила вдовами, а требующее свое женское естество заставляло с интересом присматриваться к светловолосым и голубоглазым выходцам из заснеженных северных лесов. Долго ли, коротко ли, но дурное дело нехитрое, да и незнание языка в нем совсем не помеха.

Скоро по городу пошли слухи о том, что то тут, то там в ночной темноте вроде видели русских аскеров, то перелезающих через забор, то тихо проникающих во дворы через задние калитки. Что там было дальше, о том молчок – глухие дувалы надежно хранили сердечные тайны своих хозяек. Но разговоры по городу Синопу пошли, куда же от них деться-то. Когда людям хочется неприятностей, они изо всех сил начинают чесать языками.

Дошли эти разговоры и до эмира Ангорского, временно обосновавшегося в Синопе со своим малым двором. Тему поднял пышущий гневом городской кади, человек религиозный, но мелочный, жадный и не очень умный. Случилось это три дня назад…

– Прекрати, – брезгливо сказал ему Абдул-Гамид, выслушав жаркую речь блюстителя нравов о блудницах, достойных побивания камнями, – и не плюйся – брызги летят. Вот прикажу посадить тебя на кол за оскорбление моего величества, и будет у Синопа другой кади, поумнее. Такое право, слава Аллаху, победители мне оставили. Все их запреты касаются только греков и армян, а с правоверными я вправе разбираться по законам шариата и заветам предков. Эмир я все же или не эмир?

Осекшийся на полуслове кади Синопа растерянно замолк, и повеселевший Абдул-Гамид хмыкнул.

– Или, если хочешь, – сказал он, – я позову моего достойнейшего родственника Мехмед-Хаджи Османова, и он объяснит тебе с Кораном в руках, в чем ты был неправ. А потом аскеры урусов по их обычаю расстреляют тебя у стенки из ружей, за внесение смуты в умы правоверных. Ибо Мехмед-Хаджи по совместительству еще и майор русской армии. У них это делается быстро, раз – и ты в Джанне, в объятиях десяти тысяч девственниц.

Кади замотал головой, как ишак, нечаянно проглотивший жука-навозника, и эмир ангорский вздохнул:

– Значит, смерти от руки русских аскеров ты тоже не хочешь? Так чего же ты хочешь, сын шакала и гиены, за то, что ты отвлекаешь меня своей глупой болтовней от мыслей о важных государственных делах.

Абдул-Гамид замолк и с интересом посмотрел на перепуганного насмерть кади. Эмир не кричал на своего недостойного слугу, не топал ногами, а разговаривал тихим, спокойным и даже ласковым голосом. Но от этого кади стало еще страшнее. Сейчас Повелитель правоверных щелкнет пальцами, войдет Меч Справедливости, и с кади города Синопа все будет кончено, раз и навсегда. Богатства казненного заберут в казну, а жен, точнее, уже вдов, выдадут за других. И уже завтра эту должность займет новый кади… Обычное для Оттоманской Порты дело, что уж там говорить. И нет причин, почему в Ангорском эмирате все должно быть по-другому.

Кади упал на колени:

– О, Повелитель, пощади своего неразумного слугу, не ведавшего того, что говорит его нечестивый язык! Обещаю, что я больше никогда не побеспокою тебя своей глупой болтовней.

Эмир задумался:

– Пожалуй, я тебя помилую. Но кади тебе больше не быть. И велю тебе отправиться в Хадж, чтобы искупить твои грехи. Ты должен завтра же утром выехать… Нет, выйти пешком, босым и одетым в простой халат. И пусть Аллах вернет тебе разум.

– Кхе-кхе, – послышалось за пологом походного шатра эмира, – ваше величество, вы позволите мне войти?

Услышав знакомый голос, Абдул-Гамид расплылся в широкой улыбке:

– Входи, дорогой Мехмед-Хаджи, и не спрашивай. Я всегда рад видеть тебя в моей скромной обители. Двери моего дома всегда будут распахнуты для тебя. Если бы все мои советчики были такие, как ты, я бы правил уже половиной мира, а не этим ничтожным эмиратом. Твой добрый совет – это как раз то, что мне сейчас нужно, как глоток воды в знойной пустыни.

Услышав эти слова, несчастный кади покачнулся и, потеряв сознание, мешком осел на пол. Эмир щелкнул пальцами, вошли два аскера из личной охраны, взяли кади под руки и потащили его домой. Вот и все об этом человеке. Он остался жив, и слава Аллаху.

– Э-э-э, твое эмирское величество, – сказал гость, провожая взглядом уносимое тело, – что тут у тебя произошло? Надеюсь, этот человек не покушался на твою власть?

– Этот кусок помета ишака, – сказал Абдул-Гамид, опускаясь на роскошный персидский ковер, – еще несколько минут назад был кади города Синопа. Он потребовал побить камнями за прелюбодеяние тех несчастных вдовушек, что по ночам разгоняют грусть и печаль твоих храбрых солдат и офицеров.

– Ну, и что же решило Твое Величество? – с любопытством спросил Мехмед-Ходжа, он же майор Османов.

– А ну его… – махнул рукой Абдул-Гамид, – отправил его в отставку и велел отправиться в Хадж, чтобы в святом городе Мекке он покаялся в своих грехах. Я-то прекрасно понимаю, что женское естество у наших женщин, волею Аллаха ставших вдовами, требует того, что необходимо им по слабой их природе. И, если бы ваши воины не лазили через дувалы, то они сами бы стали приходить к ним в лагерь.

К тому же у меня уменьшилось количество подданных, как по причине потери большей части подвластных мне земель, так и из-за гибели мужчин, которые служили в армии, и… Ну, в общем, ты все понял. И я считаю, что женщины побежденного народа должны рожать от победителей. Это улучшит человеческую породу, и дети, рожденные от отцов, которые не знают поражения, будут уверенными в своих силах и крепкими духом. Возможно, что лет так через двадцать-тридцать, хотя, возможно, я этого уже и не увижу своими глазами, но Ангорский эмират станет богатым и сильным государством. И во многом благодаря этим вдовам, которых сей нечестивый пес хотел побить камнями.

Но хватит об этом, мой друг. Я прекрасно понимаю, что мне выпало править не Россией, не Германией, и даже не Францией. Но, если будет на то воля Аллаха, я в меру своих сил постараюсь исправить это положение, поскольку у меня перед глазами есть живой пример того, каким должен быть будущий подданный ангорского эмира.

Абдул-Гамид несколько раз хлопнул в ладоши и громко сказал, как бы в пустоту:

– Кофе нам, кальян, и не беспокоить. У нас с Мехмед-Хаджи будет серьезный разговор…

Вот и сегодня, когда торговцы на базаре, завершив первый намаз, свернули свои молитвенные коврики, приготовившись начать свои каждодневные дела, из шатра вышел сам эмир Ангоры Абдул-Гамид и обозрел лагерь войск императора Александра III. Торопливо умывшись и позавтракав, русские аскеры начали спешно разбирать свои палатки, для того, чтобы уложить их на арбы, заранее приготовленные для них подданными ангорского эмира.

Пронзительно закричали маленькие серые ослики, которым предстояло тащить этот груз до самого Трапезунда. Гортанные крики погонщиков сплетались с воплями животных, создавая неповторимую восточную какофонию, которую не спутаешь ни с чем на земле.

Пока Абдул-Гамид смотрел на эту картину, у него за спиной слуги быстро и умело разбирали шатер. Повелитель правоверных со своим войском пойдет вместе с армией урусов до самых своих восточных пределов. Ибо, так оно будет спокойнее, да и проще будет устранять все возникающие на пути недоразумения.

Вот из лагеря с развернутыми знаменами вышла на дорогу первая казачья сотня, следом за ней двинулись конные упряжки с картечницами-митральезами. Великий Персидский Поход начался.

3 октября (21 сентября) 1877 года. Плантация Вандерхорстов, остров Кайава, Южная Каролина

Майор армии Конфедеративных Штатов Америки Оливер Джон Семмс

– Земля! Земля! – закричал я, уподобившись Родриго де Триана, матросу с «Пинты», одного из кораблей Колумба, когда он первым увидел Новый Свет.

Постепенно еле заметная полоска обрела очертания и превратилась в длинный зеленый остров с белой каймой пляжей на переднем плане. За ним виднелся пролив, отделявший остров от массива южнокаролинского побережья. Посреди острова вырисовывались очертания поместья Вандерхорстов, с его каменным основанием и деревянными верхними этажами и колоннадой посередине.

Вот мы и дома, подумал я, хоть и с более чем двухнедельным опозданием. Я содрогнулся, вспомнив шторм, в который мы попали через полтора дня после того, как мы в первый раз покинули остров Флореш. Океан, сейчас столь синий и безмятежно-гладкий, было тогда не узнать – волны высотой в три человеческих роста, порывы ветра, сильный дождь… Потом отец скажет, что это было не так уж и страшно – мы были довольно далеко от центра урагана, который мазнул нас, считай, краем. Но то отец, на которого качка практически не действовала, а я возблагодарил Господа, что я человек в основном сухопутный – лучше уж твердая земля под ногами, чем пляшущая на волнах палуба.

Обратно до Флореша мы тогда добирались целых четыре дня. Затем недели полторы пришлось ремонтировать «Алабаму», потом еще грузили уголь, взамен сожженного во время шторма.

За время этой вынужденной стоянки на Флореше, мы с Форрестом и с капитаном Слоном успели пару раз сходить на Корву. И здесь мне удалось наконец поиздеваться над Сергеем, поскольку если его абсолютно не волновала качка на корабле, то на лошади он ездил немногим лучше мешка с мукой.

В ответ на мои насмешки Сергей мне сказал:

– Ну, вот и хорошо, Оливер, ты и будешь давать мне уроки верховой езды. Я же десантник, морской пехотинец, а не кавалерист и лошадь раньше видел только в зоопарке.

Зато в пеших прогулках Сергею среди всех нас не было равных, он неутомимо покрывал расстояния своими широкими размеренными шагами. Искусству совершения пеших маршей уже нам предстояло учиться у югороссов. Это потребуется, поскольку лошади могут пройти далеко не везде. А с конем или без него, южный джентльмен должен уметь сражаться в любом месте и любом положении. Сергей даже перевел мне слова популярной солдатской песни.

 
Где слон тяжелый не пройдет
И всадник быстрый не промчится,
Солдат на брюхе проползет,
И ничего с ним не случится.
 

Кстати, о ползании. После того как казнозарядные ружья и карабины центрального боя сделали возможным заряжание и стрельбу лежа, передвижение по полю боя ползком перестало быть чем-то из ряда вон выходящим. Не быстро, зато относительно безопасно. Если бы то, что каждый день рассказывает мне Сергей, я бы знал во времена Войны между Штатами, то янки в боях пришлось бы куда хуже. Но ничего, у нас еще будет шанс сквитаться с ними за все.

Сам остров и Слону, и генералу Форресту понравился, и они часами обсуждали план тренировок. Каждое утро и каждый вечер мы выезжали на арендованных лошадях на прогулку по Флорешу, и к нашему повторному отплытию с Флореша Сергей уже не так уж и плохо держался в седле. Хотя, конечно, до кавалеристов Форреста или Моргана ему было ох как далеко. Сказать честно, такую тушу, как у Сергея, по силам увезти было далеко не каждой лошади. Кстати, похожим телосложением обладает и новый русский император, которому под седло подают артиллерийского першерона.

Вторая попытка пересечения Атлантики оказалась намного успешнее. Морской бог Посейдон на этот раз был к нам милостив. И вот, наконец, наша кокетливая красотка «Алабама» подошла к острову Кайава.

Когда-то еще дед нынешнего хозяина острова, Арнольдус Вандерхорст Второй, командир южнокаролинского ополчения во время Первой Американской Революции, успевший после создания США побывать губернатором Южной Каролины, построил здесь свое поместье, и даже сделал глубоководные причалы для больших судов. Отец хорошо знал Илайаса Вандерхорста, отца нынешнего хозяина.

А во время Второй Американской Революции, известной у янки как Гражданская война, я успел повоевать вместе с Арнольдусом Четвертым, нынешним хозяином поместья. И я знал, что это человек, на которого можно полностью положиться. А нам нужно было, чтобы во время нашего захода в Чарльстон на корабле не было бы ничего подозрительного. Более того, из-за того, что штат чарльстонской таможни был укомплектован исключительно чиновниками-янки, то присутствие на борту «Алабамы» во время захода в порт президента Дэвиса или же генерала Форреста, равно как и наших друзей-югороссов, могло навести американские власти на вполне определенные мысли, что было бы весьма нежелательно.