Текст книги ""Фантастика 2025-48". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

– Давайте выпьем за вас с Долорес!

Мистер Бенджамин неожиданно стал серьезным.

– Нет, Сэм, – твердо сказал он, – за это мы еще успеем выпить. Первый тост – за наш с вами многострадальный Юг!

После того, как мы выпили, я оценил вкус прекрасного вина, а потом произнес:

– Джуда, не могли бы вы уделить мне несколько минут перед обедом и рассказать о себе, о том, как вы бежали в Англию, а еще про ваши планы на будущее, для статьи в нашем «Южном кресте»?

Джуда внимательно посмотрел на меня, вздохнул и начал рассказывать. Говорил он четко, лаконично и весьма занимательно – я слушал его раскрыв рот, боясь пропустить хотя бы одно слово. Рассказанное им, пусть не столь хорошо мною изложенное, вы можете прочитать в моей статье в первом номере «Южного креста».

Но больше всего меня поразила история о том, как он тогда бежал с Юга, когда все остальные твердо решили положиться на обещания янки. Я вдруг с удивлением обратил внимание на то, что и сам я про себя обзываю всех северян так, хотя, конечно, настоящие янки – это жители Новой Англии и Коннектикута, в частности те, среди которых я прожил последние несколько лет…

– Ну, я и подумал тогда, что слишком уж моя физиономия всем знакома, – рассказывал мистер Бенджамин, – ведь мой портрет зачем-то поместили на двухдолларовую бумажку, как я и не сопротивлялся этому… Ведь меня вполне могут опознать и, возможно, выдать янки. Ну, я и нашел выход. Моим кузеном был цирюльник в Аббевилле в Южной Каролине, последнем оплоте Юга. Вот я ему и говорю: «Сэм (его зовут так же, как и тебя), постриги меня так, как сейчас стригутся во Франции». А он мне и отвечает: «Так откуда я знаю, как они там ходят…»

С грехом пополам нашли мы французский журнал пятилетней давности. Он положил его перед собой и начал меня стричь меня. И постриг – выбрил все, кроме бакенбардов, и одежду почти такую же нашел – его тесть работал старьевщиком там же в Аббевилле… Я на радостях оставил ему почти все деньги. А он мне еще все говорил, мол, ты что, дурак – тебе они больше будут нужны. И все удивлялся – дескать, ерунду ему говорили, что все евреи скупердяи… Пришлось сложить все в узелок и оставить ему записку, что, мол, пусть возьмет себе все это и передаст часть другой моей родне.

Оставил я себе ровно столько, чтобы до Англии добраться – там-то, как мне казалось, я всяко встану на ноги… Купил билет третьего класса на юг, во Флориду. Когда со мной хотели заговорить в поезде – отвечал по-французски, мол, «же не парль па англе» – не говорю по-английски…

А когда напротив меня устроился мулат из Луизианы, у которого французский был родной, тот мне сразу сказал, мол, сразу видно, что ты не наш, а француз из метрополии, у нас говорят не совсем так… Конечно, зря я тогда в Париже переучивался с луизианского диалекта на парижский.

Уже во Флориде, на подходе к станции Монтичелло, я услышал, что на следующей станции – Мадисон – стоят янки и всех пассажиров проверяют. Ну, я и сошел в Монтичелло, купил там лошадь и отправился к Арчибальду Мак-Нилу, которому тогда принадлежала плантация Гэмбл в Эллентоне. Я его лично не знал, но был наслышан о нем. Мак-Нил был контрабандистом, ходил часто то на Кубу, то на Багамы, а после начала войны стал патриотом и поставлял армии оружие и боеприпасы, купленные то у испанцев, то у англичан на Багамах. Не забывая, конечно, и о себе. Приезжаю я к нему, подумав про себя, что, мол, возьмет он – и сдаст меня янки. А тот, увидев меня, обрадовался и сказал:

– Мистер Бенджамин, добро пожаловать!

– Капитан Мак-Нил, вы меня сразу узнали… – удивился я.

– Работа у меня такая, знаете ли… – ответил Мак-Нил. – Думаю, большинство из ваших знакомых вас точно бы не узнали. А для меня, хоть и побрились вы, и постриглись, а все равно выглядите, как двухдолларовая бумажка! Вам куда – на Кубу или на Багамы?

– На Багамы… У меня есть кое-какие деньги.

– Договорились. Возьму по-божески – все-таки не каждый день видишь члена нашего правительства… И вот еще что… Есть вероятность, что нас все-таки остановят – поэтому вы будете официально Мозесом Розенбаумом – коком на моем корабле. Не бойтесь, работать вам не придется, у меня есть другой кок…

При проходе через Флоридский пролив нас и правда остановили, но увидев, что корабль везет груз табака, решили отпустить, хотя один матрос-янки сказал, узнав, что я еврей:

– Первый раз в жизни вижу еврея, который занимается физическим трудом.

Так мы добрались до Нассау – это на Багамах. Но там меня наотрез отказались пускать на корабли, идущие в Англию, сообщив мне, что они боятся, что таким образом какой-нибудь высокопоставленный южанин бежит от правосудия янки, и если это станет известно янки, то у них будут проблемы. И я вместо этого пошел в Гавану. Денег оставалось очень мало, и я нанялся кочегаром – таким образом, я и на самом деле стал евреем, занимавшимся физическим трудом…

А в Гаване я смог уговорить капитана одного корабля, отправлявшегося в Ливерпуль, что я его буду учить французскому, и он скостил цену вдвое. Так что денег у меня едва хватило… Но по дороге, у Сент-Томаса, корабль загорелся, и я, как и все, помогал его тушить. В общем, прибыл я в Англию в прожженном сюртуке и практически без денег… Ничего, кое-как я выкрутился и даже смог и далее содержать свою семью.

Тут пришла Долорес, сказав нам:

– Джентльмены, ужин готов.

После еды она покинула нас, а мы сели побаловаться кофе и коньяком на террасе домика.

– Джуда, – спросил я, – а каким ты видишь будущее Юга?

– Знаешь, Сэм, – ответил тот, чуть подумав, – когда-то Джордж Вашингтон с компанией совершили революцию, надеясь создать страну, в которой все будет для блага народа и которая будет жить в гармонии со всем миром. Вместо этого получилась форменная тирания. Более того, мы бы не победили без французов – и оказались весьма неблагодарными по отношению к ним. Я считаю, что мы должны попробовать построить общество, в котором каждый будет счастлив. И мы всю жизнь должны помнить о том, что без русских у нас ничего бы не получилось. Вот так, в общих чертах.

Есть, конечно, проблемы – мы должны, как мне кажется, позаботиться о тех, с кем мы так жестоко обошлись – с индейцами. Мы должны поспособствовать в возвращении нашего черного населения на их африканскую родину, для чего нам необходимо будет выкупать там земли, финансировать строительство городов и плантаций и, наконец, потом торговать с ними. Но первым шагом должна стать наша независимость, которой мы, как я надеюсь, добьемся с помощью наших русских друзей. И за это я готов отдать все, что имею. Кроме, конечно, дочери и Долорес.

20 (8) февраля 1878 года.

Югороссия. Константинополь.

Командир 13-го Нарвского гусарского полка Александр Александрович Пушкин

После моего предрождественского визита в Константинополь я, вместе с полковником Лермонтовым, вернулся в свою дивизию, носящую несчастливый тринадцатый номер. По дороге я все время думал о том, что рассказала мне Оленька. А именно – о ее женихе Игоре Синицыне и о том, что он делает на Кубе. За время моего пребывания в Константинополе я встретил еще несколько своих знакомых, и то, что они мне рассказали, подтвердило мои подозрения.

Действительно, в самое ближайшее время в Ирландии должно начаться восстание против власти британской короны. Первой ласточкой были беспорядки в Корке, где в канун католического Рождества английские солдаты учинили зверскую расправу над местными жителями. Какая гнусность – убивать ни в чем неповинных людей, насиловать женщин и сжигать их жилища только потому, что они ирландцы. Все случившееся вызвало у меня сильное желание отправиться в Ирландию волонтером, чтобы принять участие в борьбе жителей этого многострадального острова с их угнетателями.

Но как это сделать? Ведь я – человек военный, и не могу вот так, сразу, взять и бросить свою часть, отправившись на другой конец света. На то надо получить разрешение самого государя. Отправить письменное прошение на его имя? Зная нашу канцелярскую волокиту, я был уверен, что ответ на мое прошение я могу получить из Военного министерства не ранее чем через месяца два-три. А к тому времени, может, в Ирландии все и закончится. Так как же мне быть?

И тут я вспомнил, что Ольга рассказывала мне о канцлере Югороссии Александре Васильевиче Тамбовцеве. С ее слов, этот достойный уважения человек принимает большое участие в судьбе моей дочери, заботится о ней. Может быть, есть смысл попросить его помочь мне побыстрее отправиться в Ирландию?

Я знал, что у югороссов есть специальные аппараты для связи, вроде беспроволочного телеграфа, с помощью которых они могут легко обмениваться телеграммами с Петербургом. Господин Тамбовцев, возможно, пойдет мне навстречу и отправит телеграмму с моим прошением напрямую к императору. Конечно, это нарушение субординации, но иного выхода я не видел. Значит, мне надо снова попасть в Константинополь и попробовать переговорить с господином Тамбовцевым.

Воспользовавшись первой же оказией, я выехал в Константинополь, где прямиком отправился в госпиталь МЧС. Увидев меня, Ольга завизжала от радости, но я, переговорив с ней для приличия минут десять о том о сем, попросил дочку найти возможность и устроить мне встречу с канцлером Югороссии.

Ольга, которая после моих слов немного обиделась на меня за мою холодность и даже надула свои прекрасные пухленькие губки, видимо, поняв, что у меня действительно имеется важное дело к господину Тамбовцеву, кивнула мне и, попросив немного обождать ее, вышла из своей комнатушки. Я же прилег на кушетку в ее комнате и незаметно для себя задремал.

Проснулся я от того, что кто-то тряс меня за плечо. Открыв глаза, я увидел донельзя довольную Ольгу.

– Папб, – сказала она, – господин Тамбовцев велел передать тебе, что он будет очень рад увидеть прославленного воина, сына великого русского поэта. Он сейчас находится в парке – это недалеко от госпиталя. Идем быстрее туда – не стоит заставлять ждать такого уважаемого и занятого человека.

Я быстро привел себя в порядок и с некоторым волнением отправился вместе с Ольгой в хорошо знакомый мне парк. Там на одной из скамеечек сидел пожилой седовласый мужчина, одетый, как и многие югороссы, в пятнистую военную форму без погон. Он задумчиво смотрел куда-то вдаль и заметил нас с Ольгой лишь тогда, когда мы подошли к нему совсем близко.

– День добрый, Александр Александрович, – первым поприветствовал он меня, – я давно мечтал познакомиться с вами, только вот все никак не мог найти для этого времени. А вот с вашей дочерью мы старые друзья. Она замечательная девушка, большая умница и, как мне кажется, в будущем может стать хорошим врачом.

Мне было приятно услышать добрые слова, сказанные югоросским канцлером о моей любимой доченьке. В свою очередь, я поблагодарил господина Тамбовцева за заботу, которую он оказывает Ольге. После обмена комплиментами Александр Васильевич предложил мне присесть рядом с ним и выразительно посмотрел на Ольгу, переминавшуюся с ноги на ногу. Та сразу все поняла и, извинившись, отправилась по своим делам.

Когда белый сестринский халат дочери скрылся из виду в глубине аллеи сада, господин Тамбовцев вопросительно посмотрел на меня. Сейчас он уже не был похож на добренького дедушку, гревшего свои косточки на лавочке в саду. От его взгляда мне стало немного не по себе. Я вздохнул, словно перед прыжком в воду, и начал излагать ему свою просьбу.

– Александр Васильевич, – сказал я, – до меня дошли слухи о том, что с помощью Югороссии ирландские инсургенты готовятся начать борьбу за освобождение своей родины от британского владычества. Это так?

Господин Тамбовцев, глядя мне в глаза, кивнул своей лысеющей головой.

– Да, Александр Александрович, – ответил он, – слухи, которые дошли до вас, соответствуют истине. Мы действительно оказываем помощь ирландским патриотам в их борьбе. Естественно, Югороссия не афиширует это, хотя мы находимся в вооруженном противостоянии с Британией. Вы ведь слышали, что не так давно наши войска захватили английскую твердыню на Средиземном море – неприступную крепость Гибралтар. Но война с британцами продолжается. Вполне естественно, что враги Туманного Альбиона тут же становятся нашими друзьями. Это что касаемо ирландских патриотов.

– Но, Александр Васильевич, – я почувствовал, что хотя господин Тамбовцев говорит со мной вполне откровенно, но все же о чем-то умалчивает, – как я слышал, некоторые офицеры Русской императорской армии в качестве волонтеров отправились куда-то в район Вест-Индии, чтобы там присоединиться к инсургентам.

Канцлер хмыкнул и покачал головой.

– Правильно говорил когда-то папа Мюллер: «Что знают двое, то знает и свинья»… Я не буду у вас выпытывать, Александр Александрович – от кого вы узнали такие подробности, а лишь попрошу вас больше никому не говорить о том, что вы мне только что сказали.

Я не стал спрашивать у господина Тамбовцева – кто такой «папа Мюллер». Понятно было, что это какой-то немец, но как я слышал, Мюллеров в Германии полным-полно.

– Александр Васильевич, – ответил я, – я все прекрасно понимаю и буду нем, как рыба. Но мне хотелось бы стать одним из волонтеров и вместе с ирландцами сразиться с англичанами. Если мы пришли на помощь болгарам, которых безжалостно истребляли турки, то почему бы нам не помочь и бедным ирландцам?

Господин Тамбовцев внимательно посмотрел на меня.

– Александр Александрович, вы понимаете, что наши волонтеры отправляются не на загородную прогулку, а на войну? А там стреляют и, бывает, убивают.

Кровь мне бросилась в лицо. Неужели канцлер Югороссии считает меня трусом?! Меня, боевого офицера, не рад смотревшего в лицо смерти!

Господин Тамбовцев, видимо, поняв, что невольно обидел меня, извинился за свои слова и одобрительно похлопал меня по плечу.

– Не сердитесь, Александр Александрович, – примирительно произнес он. – Я вижу, что вы тщательно обдумали все, прежде чем обратиться ко мне с такой просьбой. Я готов вам помочь. Вы напишите прошение на имя государя и отдайте его мне. Обещаю сегодня же передать его в Петербург. Со своей стороны я походатайствую за вас перед императором. Думаю, что он не откажет мне в моей просьбе. А вы пока можете на пару дней остановиться в нашей гостинице при дворце. Отдохните, еще раз обдумайте все, поговорите с вашей дочерью. Помните только, что ей не стоит ничего знать о том, о чем мы с вами сейчас беседовали. А я свяжусь с командиром вашей дивизии бароном Раденом и предупрежу его о том, что вы немного у нас задержитесь. Если же ваш вопрос будет решен положительно, я обещаю вам, что с первым же транспортом, следующим в Гавану, отправлю вас туда, где готовятся отряды инсургентов. Кстати, там вы сможете познакомиться с женихом Оленьки.

Господин Тамбовцев встал со скамейки, показывая, что наша с ним беседа закончилась. Я знал, что канцлера Югороссии сегодня ждет еще немало дел, и попрощался с ним, поблагодарив за ту помощь, которую он мне обещал оказать.

Он отправился во дворец, а я – к своей любимой дочери, которая, как я знал, с нетерпением ждала меня в своей комнатке при госпитале МЧС.

22 (10) февраля 1878 года, полдень. Басра.

Полковник Вячеслав Николаевич Бережной

Басра и Бендер-Аббас, в котором сейчас обосновался наш флот, – две ключевые точки, позволяющие контролировать богатый нефтью и природным газом Персидский залив. Нет никаких сомнений, что научно-техническое развитие в этом варианте истории будет резко ускорено и все это богатство будет востребовано куда раньше, чем в нашем прошлом. Так что: «что с бою взято, то свято», или же: «куда ступила нога русского солдата, то уже наша земля». И обосновываемся мы в Басре если не на века, то, во всяком случае, надолго.

Басра, Бендер-Аббас и в недалеком будущем Цейлон, это всего лишь меры, позволяющие России твердо встать на берегу Индийского океана, так же, как она уже стоит на берегах Атлантического и Тихого океанов. Устье реки Шатт-эль-Араб, образующейся при слиянии Тигра и Евфрата – это не только богатейшие нефтяные месторождения, но еще и важнейший в регионе узел транспортных коммуникаций, где пересекаются торговые пути из Персии в Аравию и из Персидского залива, то есть Индии и Китая, в Сирию, а затем в Европу.

После нашего вмешательства в местную историю рухнули политические барьеры, и в Европе, хотя тамошняя пресса и подняла истошный крик по поводу «русской угрозы всему цивилизованному миру», но никто из политиков всерьез не намерен мешать нам двигаться в выбранном нами направлении. После падения Суэца, Мальты и Гибралтара они гадают – куда направятся эти загадочные русские.

Поскольку Басра и ее окрестности попали в нашу сферу влияния, то поддержание порядка на этой территории стало нашей первоочередной обязанностью. Это означало, что мы должны были бороться со всякого рода бандитами и пиратами, которых на любом торговом пути и в обычное время более чем достаточно. А если учесть, что разбежавшиеся остатки разгромленного воинства Насыр-паши шлялись с оружием в окрестностях Басры, то криминогенная обстановка была напряженной. Впрочем, разбоем занимались не только турецкие дезертиры, аравийские бедуины и местные люмпены, но и куда более респектабельные персоны, о которых ничего подобного и подумать было нельзя.

Борьбой с бандами в зоне нашей ответственности занимались преимущественно казачьи разъезды. Ну не пешим же патрулям гоняться за разбойниками, легко уходившим от погони на резвых арабских скакунах. При этом порой случались истории покруче, чем описанные неизвестным сказителем в «Тысячи и одной ночи». Одной из них я был участником. А дело было так…

Рано утром, едва только над горизонтом поднялось солнце, один из кубанских казачьих разъездов, патрулировавших левый берег Шатт-эль-Араба, услышал звуки выстрелов на дороге, ведущей к ближайшему от Басры городу Мохаммера. Кубанцы, вдоволь повоевавшие во время Балканской кампании, к звукам стрельбы отнеслись с предельной серьезностью. То есть, согласно инструкции, старший разъезда достал из клетки, притороченной к седлу, почтового голубя, прикрепил к его лапке спешно написанное донесение и подбросил его в воздух. Птица понеслась к адресату, а кубанцы тем временем спешились и, передав поводья коноводу, укрылись за кучами камней у обочины дороги, приготовившись отразить нападение неведомого неприятеля.

Несколько минут спустя из-за поворота дороги прямо на них галопом выскочил тонконогий рыжий арабский скакун с развевающейся черной гривой, на котором сидел худощавый черноволосый юноша, одетый в платье для конных прогулок, в котором обычно путешествуют по здешним краям путешественники из Европы. Следом за всадником из-за поворота выскочила дюжина вооруженных лиц самого разбойного вида, на разномастных конях местной бедуинской породы. Обернувшись в седле, беглец на полном скаку дважды выстрелил в преследователей из револьвера, а потом сунул его в седельную кобуру.

Казакам стало все понятно – местные разбойники гонятся за путешественником-европейцем. Впрочем, даже если он и не был бы европейцем, то инструкция в таком случае была однозначна – в своей зоне ответственности порядок должен быть наведен любыми способами. Местные «романтики с большой дороги» за два месяца уже успели это понять, а эти бандюганы, похоже, были залетными, незнакомыми с местными порядками. Знай они наши суровые нравы – и близко бы не подошли к линии русских постов.

Командовавший разъездом младший урядник Платон Хряпов дал команду, и залп с колена почти в упор из восьми кавалерийских «берданок» вымел из седел с полудюжину опешивших от неожиданности башибузуков. Потом, забросив за спину карабины, казаки вскочили в седла, обнажили шашки и бросились на врага. Коновод, схватив поводья коня беглеца, который, доскакав до казаков, замер как вкопанный на дрожащих ногах, стал, чтобы конь не запалился, водить его по кругу.

Разбойники, в мгновение ока превратившиеся из охотников в дичь, в первый момент оторопели и натянули поводья, чтобы пуститься в бегство. Но казаки не дали им скрыться. Они превосходили врага и числом, и умением, и боевой яростью. К тому же кубанцы сидели на свежих лошадях, в отличие от разбойничьих, которых изрядно утомила бешеная скачка. Сабельная рубка была короткой и жестокой. Насмотревшись на жестокости местных бандитов, казаки пленных не брали.

Когда все было кончено, казаки, спешившись, вытерли окровавленные шашки об одежду убитых и, вложив клинки в ножны, начали обыскивать трупы бандитов и ловить коней, лишившихся своих хозяев.

Юноша, с бледным лицом и выпученными глазами, наблюдавший за схваткой, вскоре вышел из ступора и разразился длинной тирадой на непонятном языке, указывая при этом рукой в направлении, откуда он появился несколько минут назад.

– Хранцуз, что ли? – удивленно переспросил его младший урядник, не понявший ни одного слова из сказанного незнакомцем. – Ну, погоди, мусью, чичас прискачет мангруппа и их благородие, господин сотник. Тогда во всем и разберутся.

Тем временем в цитадели Басры царила суета. Голубь с депешей еще не успел прилететь, но тревогу поднял телефонный звонок с блокпоста у наплавного моста. Крупные банды в окрестностях города стали редким явлением, но все же время от времени появлялись. А потому к стрельбе с утра пораньше мы с Михаилом Дмитриевичем отнеслись серьезно. Кроме поднятой по тревоге кубанской полусотни под командование сотника Долгова в выступившую к месту происшествия мангруппу вошло отделение наших бойцов при пулемете «Печенег» на двух тачанках. Да и я не усидел в штабе – захотелось немного размяться.

Примерно через час после того, как началась стрельба, мы со всей честной компанией – конно, людно и оружно, прибыли к месту, где разъезд кубанцев уничтожил группу бандитов.

– Докладывай, Хряпов, – сказал спешившийся рядом с группой казаков сотник Долгов. – Что тут у вас такое случилось?

Увидев перед собой, кроме своего непосредственного начальства, еще и меня, младший урядник вытянулся во фрунт.

– Так что, ваше высокоблагородие господин полковник, – сказал он, кивая на чернявого молодого человека в европейском костюме для верховой езды, – вот, хранцуза спасли. Удирал он, значит, от башибузуков и наскочил прямо на нас. Ну и мы не зевали. Положили всех нехристей, как миленьких, те даже удрать не успели.

Сразу после того, как младший урядник закончил докладывать, молодой человек разразился длинной тирадой на французском языке. Если отбросить все эмоции, то в переводе на русский язык сказанное им звучало примерно так:

– Месье офицеры, меня зовут Жак. Мы с отцом купцы, торгуем персидскими коврами. Сегодня ночью недалеко от этого места на наш караван напали разбойники. Все наши люди погибли или попали в плен. Мне же посчастливилось бежать от них, застрелив нескольких злодеев из своих револьверов. Верный конь спас меня, выбежав прямо на ваших храбрецов, которые в мгновение ока перебили преследователей. Но, месье, мой бедный отец остался там, в нашем лагере. Ради всего святого – спасите его. Мы – люди не бедные и сумеем вознаградить вас за наше спасение.

– Вячеслав Николаевич, – шепнул мне на ухо есаул Долгов, – готов биться об заклад, но этот юноша – переодетая в мужское платье девица. Уж я-то, отец двух дочерей, в этом немного разбираюсь.

Я внимательно посмотрел на месье Жака, и мне тоже показалось, что это, скорее, мадемуазель Жаклин. Движения его были не совсем похожи на мужские, на покрытых загаром щеках не было видно ни одного волоска, да и голос оказался подозрительно высок для мужчины.

– Владислав Феофилактович, – ответил я есаулу, – девица это или юноша – мы разберемся чуть позднее. А сейчас дайте своим людям команду «По коням». Если в окрестностях Басры появилась крупная банда, нападающая на купеческие караваны, то наш с вами долг уничтожить ее, чтобы обеспечить безопасность и нам, и местным жителям.

22 (10) февраля 1878 года, полдень.

Левый берег реки Шатт-Эль-Араб.

10 верст юго-восточнее Басры.

Французская подданная Жаклин д’Этьен

Мой отец, Луи Эжен д’Этьен, был умным и рассудительным человеком. Основным его занятием была торговля с Востоком. Он покупал у арабов ковры, шелка, пряности и разные экзотические вещицы, которые в Европе пользовались большим спросом. Иногда он шел на риск, чтобы забраться туда, куда никто из его коллег по торговому ремеслу не забирался. Все наши предприятия до сих пор заканчивались вполне успешно. Но об этом позже…

Так уж случилось, что я уже без малого семь лет сопровождала своего отца в его торговых странствиях. Моя мама умерла, когда мне было всего шесть лет. Все, что я запомнила – это ее ласковые руки и нежный, мелодичный голос, когда она пела мне песни, укладывая спать…

После смерти матери отец был вынужден отдать меня на воспитание нашим дальним родственникам, жившим в окрестностях Марселя, поскольку, занимаясь торговлей с Востоком, он был вынужден постоянно быть в разъездах. Две тетки, мамины сестры, которым я была отдана на воспитание, совсем не были похожи на мою милую мамочку – эти сухие, чопорные и до невозможности набожные и благочестивые дамы, осколки рухнувшей под ударами пруссаков Второй Империи, имели физиономии восковых статуй и холодные, как у рыбы, глазищи.

Кичась безупречностью своих манер, они с остервенением пытались превратить меня в свое подобие, называя все это «воспитанием настоящей дамы». Но, увы, их старания оказались напрасными…

Я росла замкнутым и нелюдимым ребенком, ни за что не желающим становиться «настоящей дамой». За те четыре года, что я провела в их обществе, я преуспела лишь в том, что вызвала к себе у своих добропорядочных тетушек стойкую неприязнь. Стены большого дома давили на меня, а одиночество и отчуждение со стороны теток заставляли искать общение вне их дома.

Это было тяжелое время Великих Перемен. Седан, Мец, пленение императора, осада Парижа и последовавшая за этим Парижская и Лионская коммуны всколыхнули затхлый мир вокруг меня и принесли, как мне казалось, в мою жизнь глоток свободы. По счастью, до сельской местности, где проживали мои тетушки, не дошли ни прусская оккупация, ни отряды коммунаров из Лиона.

При каждом удобном случае я удирала из дома. Вокруг был мир, полный приключений и интересных людей… Я подружилась с крестьянскими детьми – до чего же здорово было играть с ними в разные веселые игры, вместо того, чтобы читать нудные книжки и зубрить правила хорошего тона. А больше всего мне нравились мальчишеские забавы. Я даже сделала себе пращу, которую мне долгое время удавалось прятать от всевидящих глаз моих тетушек. Потом они все же нашли ее, после чего мое «грозное оружие» торжественно сожгли в камине. При этом сие действо сопровождалось сокрушенными вздохами и назидательными нравоучениями.

Словом, я росла настоящим сорванцом, а душа моя томилась в ожидании приезда любимого папочки… Отец приезжал редко, один-два раза в год, и каждый раз я со слезами умоляла его забрать меня с собой. Но он только печально вздыхал и качал головой. Но однажды, в один из его приездов – это было в мае 1871 года, когда мне уже исполнилось десять лет – он, после долгого разговора с тетками за закрытыми дверьми, вышел какой-то взъерошенный, с горящими глазами, и коротко бросил мне:

– Собирайся. Ты поедешь со мной.

Надо ли описывать чувства, которые я испытала в тот момент… Уже потом, когда я немного повзрослела, отец поведал мне о том, как сильно он переживал за меня, видя, что мне приходится несладко с тетушками. Но что он мог поделать? В тот приезд тетки решительно заявили, что они не могут со мной справиться, что я ужасный и непослушный ребенок, и пусть он или отдает меня в пансион, или забирает с собой. А их терпению настал предел.

Отдавать меня в пансион отец категорически не хотел. И после долгих и мучительных раздумий он все же решился на авантюру, которая заключалась в следующем – я должна была стать… мальчиком.

Там, на Востоке, где отец вел свои дела, было в порядке вещей, когда купец брал в путешествие сына, чтобы с малолетства обучать его торговому ремеслу. Перевоплощение далось мне легко. Я всегда ужасно завидовала мальчишкам. Они казались мне более свободными и могли делать все, что хотят. С улыбкой и безо всякого сожаления я смотрела, как отец остригает мои волосы, ощущая при этом радость.

Потом я достала из свертка, принесенного отцом, мужскую одежду. Вскоре я увидела в зеркале настоящего мальчишку… Короткие черные кудри обрамляли узкое смуглое лицо, сжатые упрямые губы и взгляд исподлобья дополняли эту картину. То, что я увидела, очень мне понравилось и наполнило сердце ликованием. Я буду путешествовать с папой, помогать ему в делах, я увижу дальние страны…

– Никто, слышишь – никто не должен знать, что ты – девочка, – шепнул отец, наклонившись ко мне, – иначе нам с тобой будет очень плохо. На Востоке к женщинам особое отношение…

Непонятные для меня тогда слова папы дали мне понять, что все сказанное им действительно серьезно, и я поклялась никогда никому не открывать свою тайну… После этого отец дал мне несколько советов, как я должна вести себя, чтобы никто ничего не заподозрил.

Последующие годы я провела почти исключительно среди мужчин. Поначалу я воспринимала все как интересную игру, захватывающее приключение. Я многому научилась. Я так вжилась в свою роль, что стала ощущать себя парнем и начала рассуждать по-мужски. Моими новыми игрушками стали два шестизарядных револьвера системы Лефоше и охотничий нож. Отец учил меня стрелять, говоря при этом, что в этих диких краях каждый должен уметь сам за себя постоять.

По прошествии нескольких лет, по мере моего взросления, я, слушая порой довольно откровенные разговоры окружающих, смогла сделать некоторые заключения о взаимоотношениях мужчин и женщин. Полученные знания пугали меня. Я пришла к выводу, что быть женщиной – плохо, опасно и чуть ли не позорно. И когда у меня начала расти грудь, я стала испытывать тревогу… Я понимала, что когда-нибудь это должно было случиться, как понимала и то, что однажды мне неизбежно придется снова стать женщиной.

Я стала все чаще ловить на себе тревожный взгляд отца. А по ночам я почему-то стала плакать – странное, незнакомое чувство одолевало меня. С тоской я думала о том, что совсем не знаю, что это такое – быть женщиной…

– Сделай меня настоящим мужчиной, – горячим шепотом втайне молила я Господа, понимая в глубине души, что даже Он не может помочь мне в этом.

Как я уже говорила, мой отец был человеком разумным и осторожным. Но в этот раз, похоже, он не оценил все риски… А ведь нас предупреждали, что в тех краях пошаливают разбойничьи банды. Но другого выхода у нас не было – товар в Персии был уже закуплен, и мы должны были доставить его в Европу. В противном случае мы были бы разорены. К тому времени обычные торговые пути через север Персии, Армению и Трапезунд были закрыты войной, которую русский царь объявил турецкому султану ради свободы каких-то там болгар.