Текст книги ""Фантастика 2025-48". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Соавторы: Аркадий Стругацкий,Дмитрий Гришанин,Михаил Емцев,Селина Катрин,Яна Каляева,Дмитрий Ласточкин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 238 (всего у книги 350 страниц)

Фергус посмотрел на него потухшим взглядом.

– Если хотите, – устало сказал он, – можете отправить и меня кормить рыб. Или дайте мне веревку – повешусь, как Иуда. Но если я могу хоть чем-нибудь помочь общему делу…

Лиам поднял голову и произнес, несколько шамкая из-за выбитых зубов:

– Братья, и апостол Петр предал Спасителя, когда отрекся от него трижды, прежде чем запел петух. И Господь его простил, и послал пасти овец Своих. И Петр не только создал Римскую церковь, но и жизнь свою отдал за веру Христову. Простим же и мы Фергуса. Ведь из всех здесь присутствующих один лишь я пострадал в Корке, и я прошу – дадим же ему еще один шанс! Ребекка – она у меня там, сверху – говорит то же самое.

– Единственное, о чем я прошу, – сказал Фергус, – не о жизни, а о том, чтобы хоть как-нибудь искупить свою вину.

Шон долго думал, но несколько других присутствующих кивнули головами.

– Значит, так, – твердо произнес он, – дадим Фергусу возможность смыть свою вину кровью. Если он выживет, то мы его простим, и будет он вновь нашим братом. Если он погибнет, то кровь смоет его вину, и мы будем чтить его память. А вот если он струсит или предаст… Кто со мной согласен?

Руки подняли все присутствующие, кроме Фергуса.

– Братья, – сказал он, склонив голову, – клянусь тем, что осталось от моей чести, я вас больше не подведу. Да здравствует наша родная Эрин[7]7
  Ирландия.


[Закрыть] и наш король Виктор Первый!

24 (12) января 1878, Лондон. Скотленд-Ярд. Кабинет главы ОУР

Присутствуют:

Чарльз Эдвард Говард Винсент, глава ОУР; Эндрю Кэмпбелл, начальник Ирландского стола ОУР.

Сэр Эндрю знал, что сэр Говард не терпит, когда информацию подают с опозданием, либо приукрашивают ее. Поэтому, получив новости из Ирландии, он сразу пошел с докладом.

– Ну что у вас теперь, сэр Эндрю? – нетерпеливо произнес сэр Говард.

– Единственная хорошая новость заключается в том, что Фергуса Мак-Сорли, возможно, три дня назад видели в поезде Дублин – Килкенни. По крайней мере, кондуктор, которого мы опросили, рассказал, что видел человека, который показался ему подозрительным, и лицо которого отвечало нашему описанию, вплоть до формы родинки на правой щеке. Тот привлек его внимание именно тем, что даже в хорошо натопленном вагоне не снимал шляпы. Жаль, конечно, у нас нет его фотографии…

– А что в Килкенни? – спросил сэр Говард.

– Увы, никто ничего не приметил, – вздохнул сэр Эндрю. – А теперь, увы, плохая новость. Исчез Шеймус О’Горман, наш информатор в Белфасте – тот самый, через которого Фергус передавал нам информацию. И, что еще хуже, он был единственным нашим агентом из числа католиков во всем Ольстере. У ирландской полиции, конечно, есть свои агенты… Но нам было важно иметь там своего человека.

– И что? – заинтересовался сэр Говард.

– Никто его не видел, – пожал плечами сэр Эндрю, – и никто не знает, куда он исчез. Мой агент, увы, имел неосторожность обратиться в полицию. В результате армия под эгидой Акта об ирландском спокойствии…

– Да, – раздраженно произнес сэр Говард, – наши дуболомы-парламентарии не нашли ничего лучшего, чем делегировать армии подобные полномочия…

– Так вот, – продолжил сэр Эндрю, – они арестовали всех мужчин-соседей и проводят свое «дознание».

Сэр Говард невесело усмехнулся и, выколотив трубку, с иронией произнес:

– И, я так полагаю, каждый из них уже признался в убийстве?

– Не все, но каждый второй – это точно, – ухмыльнулся сэр Эндрю. – А что показания их расходятся, наших друзей в красных мундирах не тревожит. И то, что ни в одном из указанных мест трупа Шеймуса найдено не было.

Сэр Говард ненадолго задумался.

– Значит, так, – сказал он. – Поезжай в Ливерпуль ночным поездом. Я пока приготовлю документ, наделяющий тебя чрезвычайными полномочиями, которые мне подпишет виконт Кросс. Завтра к вечеру или, в крайнем случае, послезавтра с утра ты уже будешь в Белфасте. Попробуй хоть что-нибудь узнать. Чует мое сердце – и ваше тоже, сэр Эндрю, как я полагаю, – не увидим мы больше нашего друга О’Гормана… Но нужно знать, что именно произошло. Если его похитили фении, то это будет катастрофой.

22 (10) января 1878 года. Куба, Гавана. На борту парохода «Джозефина».

Джеймс О’Нил Стюарт, инженер, первый лейтенант артиллерии армии Конфедеративных Штатов Америки

Где-то на широте Чарльстона хмурую январскую погоду вдруг пробил яркий солнечный свет, и стало ощутимо теплее. Может, не как весной в Эйкене, когда цветут магнолии, опыляемые крохотными красногрудыми колибри под нестройный хор разноцветных птиц, но примерно как в те редкие летние дни в Глазго, когда город преображается под синим небом и даже закопченные здания центра города вдруг обретают свою, весьма своеобразную, красоту, столь напоминавшую мне мою южную родину. Ту самую, которая виднелась на горизонте по правому борту. Ту самую, за которую я готов отдать жизнь.

И чем дальше «Джозефина» шла на юг, тем ярче светило солнце, чаще в море резвились дельфины и ласковее становился ветер. К югу от архипелага Флорида-Киз, того самого, который янки захватили в самом начале войны и откуда помощью базы на Ки-Уэст заблокировали наше судоходство между Мексиканским заливом и Атлантикой, стало по-настоящему тепло. Мы, наконец, покинули воды Конфедерации (для меня эти земли Североамериканскими Соединенными Штатами не были с 1861 года) и пересекли неспокойный Флоридский пролив.

Прямо по ходу парохода, со смотровой площадки первого класса стала видна длинная полоска земли, которая постепенно превратилась в прекрасный залив, над которым царила величественная Гавана.

Для меня, как пассажира первого класса, въезд в страну оказался чистой формальностью – чиновник лишь взглянул на мой паспорт и махнул рукой, добавив со смешным акцентом:

– Добро пожаловать на Кубу, мистер Стюарт!

А таможенник лишь удивился – почему у богатого янки (так здесь, похоже, именуют всех американцев, даже нас – конфедератов) так мало багажа? И, заговорщицки наклонившись к моему уху, шепнул:

– Мистер Стюарт, если вам нужна гостиница, то у моего кузена одна из самых лучших, прямо здесь, на Малеконе!

Но гостиница была мне не нужна. Ведь, когда я спустился с трапа на берег, там меня уже поджидал человек лет тридцати, в котором я не без труда узнал Иниго Джексона, самого молодого моего подчиненного в далеком шестьдесят пятом году. Оказалось, что он, как когда-то и я, приписал себе лишний год, чтобы его взяли на фронт. Когда мы с горечью узнали о приказе генерала Ли о капитуляции, я его еще спросил:

– Иниго, а ты не жалеешь о том, что тебе еще нет и восемнадцати, а ты уже повидал столько крови, горя и смертей?

На что тот, хмуро улыбнувшись, сказал:

– Лейтенант, я вам обещаю – победа будет за нами! Пусть через год, через два, через столько, сколько надо. Но она будет…

И вот он стоит передо мной, Иниго, возмужавший, немного облысевший, зато поджарый, мускулистый и подтянутый, с лихо закрученными усами.

– Командир! – закричал он и обнял меня так, что у меня затрещали кости.

– Иниго! Какое приятное совпадение, – радостно воскликнул я, с трудом высвобождаясь из его медвежьих объятий.

– Да нет, не совпадение, – улыбнулся Иниго. – Сам подполковник Семмс попросил меня встретить вас, перед тем как отбыть туда, куда и нам велено подтянуться в ближайшее время. Вот, почитайте.

«Интересно, – подумал я, – значит, Оливер Семмс уже подполковник…» Я спросил у своего старого фронтового друга:

– А ты сейчас в каком чине, Иниго?

– Меня недавно во вторые лейтенанты произвели, – гордо произнес Иниго, подкручивая ус.

– Значит, мы с тобой практически в одном чине… – сказал я и вскрыл конверт.

В нем лежала записка следующего содержания:

Джеймсу О’Нилу Стюарту.

Дорогой мой Джимми,

Иниго введет тебя в суть дела. Ожидаю тебя в начале февраля в пункте назначения.

Твой Оливер Джон Семмс.

Я внимательно посмотрел на Иниго и покачал головой:

– А вот теперь, друг мой, давай рассказывай мне всё и поподробнее.

– Хорошо, – ответил Иниго. – Только вот здесь, прямо на причале, разговаривать как-то не совсем удобно. Поскольку у вас мало багажа, то давайте зайдем куда-нибудь и перекусим. Тут поблизости есть довольно неплохой ресторанчик, и я заказал там отдельный кабинет. Обещаю, что все расскажу вам за ужином.

И вот передо мной стоит неплохой бифштекс из хорошей для Кубы говядины, а также стакан холодного пива, которое кубинцы, похоже, варить так и не научились. Официант, который все это принес, поинтересовался – не надо ли чего еще сеньорам. Узнав, что сеньорам пока ничего не надо, он вежливо поклонился и ушел, прикрыв за собой дверь в кабинет, после чего Иниго заговорщицки подмигнул мне.

– Командир… – произнес он.

– Зови меня просто Джимми, Иниго, – перебил я его.

– Джимми… – Иниго нервно облизал губы и невольно понизил голос: – На востоке Кубы у города Гуантанамо сформирована новая армия Конфедерации и уже создано ее временное правительство.

Услышав это, я обалдело уставился на него и произнес:

– Интересно, Иниго… Если бы не первое и не второе письмо майора Семмса, я бы подумал, что это глупый розыгрыш.

– Нет, это не розыгрыш, Джимми, это все так и есть, – уверенным голосом сказал мне Иниго. – Конфедерация действительно возрождается. Президент Дэвис и правительство уже находятся на ее временной территории, у города Гуантанамо на востоке Кубы. Наша армия воссоздана, обучена и оснащена нашими друзьями-югороссами. Большая ее часть уже отбыла на остров Корву – есть такой остров на португальских Азорах, – где ее готовят к ее первому боевому применению.

– Против янки? – с надеждой спросил я.

– Нет, – покачал головой Иниго, – связываться с янки нам пока еще рановато. Первым делом мы поможем ирландским патриотам освободить Ирландию от англичан. Поэтому мы официально и именуемся Добровольческим корпусом.

Я задумался, но, вспомнив рассказ Сэма Клеменса, сказал:

– Слышал я недавно про то, что англичане учинили недавно в Корке. До боли напомнило художества янки у нас на родине. Кроме того, это позволит нашей новой армии получить боевой опыт.

– Именно так и сказал нам президент Дэвис, – кивнул Иниго. – А в свою очередь наши ирландские друзья потом поддержат нас при освобождении Дикси. ыИ, конечно, не только они, но и югороссы тоже. Джимми, они не любят янки больше, чем мы с тобой. Приговор всей этой федералистской сволочи уже вынесен и обжалованию не подлежит. «Мене, текел, фарес» – и все тому подобное.

Выслушав то, что сказал мне Иниго, я задумался. О югороссах я раньше довольно много читал в британской прессе, которая представила их исчадиями ада, поскольку, увы, пресса в Глазго мало чем отличалась от Флит-стрит. Но даже через газетное вранье мне было понятно, что эти самые югороссы сначала с налета захватили Константинополь, а потом так же, в коротком, но жарком бою уничтожили британскую эскадру в Пирее, после чего солнце Британской империи стремительно стало закатываться. А потом и Сэм кое-что рассказал мне о том, что он повидал в Югороссии во время своей поездки в Константинополь. И если эта неодолимая сила сейчас на нашей стороне, то…

Я не колебался ни секунды.

– Отлично, Иниго, – произнес я, – я согласен.

– Ну, вот и хорошо, Джимми, – воскликнул мой старый друг. – Тогда мы с тобой завтра утром выезжаем в Гуантанамо. Там нам, из числа таких же опоздавших, как и ты, предстоит сформировать четвертую батарею артиллерийского дивизиона Добровольческого корпуса. Тех, кто уже успел приехать, сейчас тренируют югоросские инструкторы. А вскоре после того, как ты прибудешь в Гуантанамо, мы все вместе отправимся на Корву, где получим пушки и все необходимое для войны.

– Все это, конечно, замечательно, только при чем здесь я? – недоуменно поинтересовался я.

Иниго ничего не сказал мне, лишь улыбнулся и протянул еще один конверт.

«У него что, – подумал я, – все карманы набиты подобными посланиями?»

В конверте, на котором было написано мое имя, находилась комиссия капитана армии Конфедерации, подписанная лично президентом Дэвисом, и письмо от генерала Форреста, с приказом о назначении меня командиром этой самой четвертой батареи. «Чудны дела твои, Господи!»

23(11) января 1878 года. Петербург. Аничков дворец.

Штабс-капитан Николай Бесоев

Никогда бы не подумал, что свадьба моя состоится в далеком прошлом и невестой моей станет шотландка британского разлива. Но что случилось, то случилось.

Если честно, то Энн – Аня – понравилась мне сразу. Рыжеватая, конопатая, в меру рослая и стройная. Характер, конечно, у нее далеко не подарок, но и мне тоже порой вожжа попадает под хвост. Может быть, и это тоже нас сблизило – ведь недаром говорят в народе: муж да жена – одна сатана.

Неделю назад было устранено последнее препятствие для нашей свадьбы – Энн перешла в православие. Как известно, для христиан других конфессий не требуется обряд крещения в купели – вполне достаточно и миропомазания.

Обряд бракосочетания решено было совершить в Казанском соборе, причем посаженым отцом у Ани вызвался быть сам канцлер граф Игнатьев, а посаженой матерью – ее бывшая хозяйка, великая княгиня Мария Александровна, по этому случаю прикатившая из Константинополя. А император Александр Александрович шепнул мне, что в соборе его не будет – не по чину, а вот на мою свадьбу в Аничков дворец он обязательно заглянет. К сожалению, один – его неразлучная Минни сейчас находилась в Югороссии со своими сыновьями.

Когда же я объявил об этом Ане, она от удивления даже на время потеряла дар речи. А потом, когда пришла в себя, то даже запрыгала от восхищения, как маленькая девочка.

– Любимый! – воскликнула она. – Как это здорово! Вот бы видели меня мои бедные родители! Жаль, что мой брат не сможет быть на нашей свадьбе…

Я знал от Александра Васильевича Тамбовцева, где и зачем сейчас находится Роберт Мак-Нейл, и потому не стал ничего рассказывать Ане о ее брате. Пусть привыкает – в конце концов, она скоро станет женой офицера специальной службы, который в любой момент может по приказу командования отправиться к черту на кулички неизвестно на какой срок. Мне вспомнились мои старшие сослуживцы, которые, узнав о предстоящей командировке в очередную «горячую точку», начинали с ходу вешать лапшу на уши своим супругам, сообщая им о том, что их, дескать, отправляют в подшефный колхоз на уборку картошки. А те, уже знающие кое-что о службе своих мужей, лишь поддакивали, тайком смахивая слезы.

Такая вот «веселая» жизнь предстоит и Ане. Только я об этом ей не скажу пока ни слова. Не буду огорчать в такой радостный момент ее жизни. Она женщина умная и все потом поймет, если уже не поняла. Я вспомнил, какими глазами она смотрела на меня, когда я как-то разоткровенничался и начал ей рассказывать об одной своей командировке. Тут же я заткнулся и стал целовать ее щеки, соленые от слез.

Но не будем о печальном. Как кошмар пролетела неделя подготовки к свадьбе. Парадный мундир у меня был уже построен, я нацепил на него все свои награды, немного пожалев о тех, из прошлого, которые остались у меня дома в двадцать первом веке.

Но и без того у меня было на что поглядеть. Некоторые гвардейские офицеры из свиты императора, которые поначалу косились на меня как на плебея, затесавшегося в их стройные ряды, увидев меня при полном параде, прикусили свои язычки и больше не говорили мне разные колкости. К тому же кое-кто из них имел возможность присутствовать в тире во время показательных стрельб из пистолета, которые я провел по просьбе императора, и настолько впечатлился от всего увиденного, что желающих дерзить мне изрядно поубавилось.

В Казанском соборе на нашем венчании пел хор певчих из Александро-Невской лавры, а службу вел сам митрополит Новгородский, Санкт-Петербургский и Финляндский Исидор. Это был почтенный старец с немного дребезжащим, но еще сильным голосом и строгим взглядом. Он совершал обряд венчания строго, так что Аня, и без того впавшая от волнения в ступор, чуть было не грохнулась в обморок. Она вдруг стала путать русские слова, хотя уже неплохо говорила по-русски, и стоящая за ее спиной с венцом в руках великая княгиня Мария Александровна шепотом по-английски подсказывала Ане – что она должна произнести в тот или иной момент.

Скажу честно, несмотря на то что мне за мою, прямо скажем, довольно не скучную службу пришлось побывать во многих переплетах, чувствовал я себя тоже весьма неуютно. И когда, после того как венчание закончилось, я под руку с Аней вышел из собора на свежий морозный воздух, то почувствовал, что по моему лицу и спине течет ручьями пот. Кто-то набросил на мои плечи шинель, на Аню, тоже раскрасневшуюся от полноты чувств, мягкую соболью шубу.

На Невском нас уже ждали нарядные экипажи дворцового ведомства, на которых мы за считанные минуты домчались до Аничкова дворца.

– Видишь, Аня, – шепнул я в румяное ушко своей, теперь уже законной супруге, – даже этот прекрасный дворец и мост с замечательными скульптурами назвали в честь тебя.

Но она только со второго раза поняла мою шутку и звонко рассмеялась.

В Аничковом дворце в Большой столовой были уже накрыты столы. Мы с Аней уселись на предназначенные нам места, но наши посаженые родители сели не, как я ожидал – рядом с нами, а чуть подальше, оставив свободным стул справа от нас. Видимо, великая княгиня и граф Игнатьев уже были осведомлены о том, кто будет сидеть рядом с новобрачными.

И действительно, буквально через несколько минут после того, как все гости расселись по местам, в Большую столовую вошел сам император Александр III, что называется, собственной персоной. Гости дружно поднялись, чтобы приветствовать самодержца, но Александр Александрович жестом велел им сесть и, подойдя к нам, сел на жалобно скрипнувший под его телом стул справа от меня.

– Ну, что, Николай, – лукаво улыбнувшись, сказал он, – ты у нас, как Иван-царевич, сходил за три моря, нашел там красавицу-девицу и привез ее в свое Отечество. И, как положено во всех русских сказках, все закончилось свадебкой и честным пирком. Поздравляю тебя и Анну с радостным для вас событием. Подарок от нас вам будет чуть позже, а пока…

И император обнял меня, прижав к своей могучей груди. А потом он галантно коснулся своей заросшей густой мужицкой бородой щекой раскрасневшейся от волнения щеки Ани. В столовой раздался гул – многие из приглашенных не ожидали, что свадьбу штабс-капитана, пусть даже из окружения императора, посетит сам самодержец и окажет такое горячее благоволение новобрачным.

Далее началось веселье, тосты и обязательное русское «горько!». Аня, уже знавшая про этот наш национальный обычай, все же немного стеснялась при всех целоваться, пусть даже и с мужем. Но потом, когда напряжение у нее немного спало, ей это дело даже понравилось, и она стала с удовольствием подставлять мне свои прелестные губки.

Приглашенных на нашу свадьбу было не так уж много по здешним меркам – всего человек тридцать. В основном это были мои сослуживцы и представители питерского бомонда. Они произносили здравицы в наш адрес и оживленно судачили, обсуждая сегодняшнее торжество.

Но как далеко им было до моих земляков из Иристона. Какие бы они тосты произносили, какие пироги стояли бы на столе! Мне вдруг очень захотелось съездить с Аней в свадебное путешествие в наши края. И пусть там все совсем не так, как было в моем времени, но моя любимая земля, которую я покинул так давно и появлялся в доме у родителей, дай бог, раз в пять лет, показалась мне самой прекрасной на свете.

Я тяжело вздохнул. Этот вздох заметил сидевший рядом со мной император. Он нагнулся ко мне и поинтересовался – какие заботы меня гнетут в столь радостный для меня момент?

– Ваше величество, – шепнул я ему, – не знаю, что вы хотите мне подарить, но лучшим «царским» подарком для меня было бы разрешение совершить свадебное путешествие во Владикавказ. Птицу тянет в те края, где ее гнездо, человека – где его дом. Я родился в тех краях, и мне очень хотелось бы посетить их вновь и показать мою малую родину своей супруге.

– Хорошо, Николай, – улыбнувшись, сказал император, – пусть будет по-твоему. Но все равно – подарок за мной. А пока… – он встал со стула и басом прогремел на всю Большую столовую, заглушив звяканье столовых приборов и шум голосов: – Горько!

Мы с Аней встали и крепко-крепко поцеловались…

25 (13) января 1878 года. На борту парохода «Саратога»

Оливия Айона Луиза Лангдон Клеменс, жена писателя

Вчера вечером, в Хартфорде, мы еле добрались до поезда – падал снег, завывал холодный январский ветер и было реально холодно – около нуля по Фаренгейту[8]8
  Примерно минус 17 по Цельсию.


[Закрыть]. Я в последний раз посмотрела на дом, который мы построили четыре года назад и который столько лет служил нам и нашим доченькам жильем. Всего пять лет назад я проектировала наш дом вместе с местным архитектором, доводя того до белого каления своей дотошностью и своей требовательностью. Но когда дом был наконец построен, архитектор шепнул мне, что именно благодаря моему вмешательству у него получился шедевр, которого ему, увы, уже никогда не удастся повторить.

Особняк мы продали необычайно легко. Когда народ узнал, что этот дом принадлежит самому Марку Твену, к нашему маклеру выстроилась очередь из покупателей, которые в течение недели взвинтили цену так, что, когда мы наконец согласились на одно из предложений, то – даже с учетом комиссионных агенту – получили за дом вдвое больше начальной цены. Причем таинственный покупатель, имени которого мы так и не узнали, согласился взять оптом всю мебель и оставить у себя всех слуг, с которыми мы передали ключи от дома. Деньги он нам отправил через агента уже вчера утром, что явилось для нас приятной неожиданностью.

После того как все вещи были упакованы, мы с Сэмом поехали попрощаться с нашим единственным и незабвенным сыном, Лангдоном. Его могила, как всегда, была расчищена от снега, поскольку кладбищенский смотритель Рональд всегда все делает на совесть. Поговорив с Рональдом и поблагодарив его за заботу, Сэм дал ему денег за следующие пять лет ухода за могилой. Я встала на колени и помолилась Господу за упокой души бедного мальчика, после чего мысленно пообещала сыну, что снова навещу его как только смогу. После чего я положила на надгробье белые гвоздики, которые Рональд выращивал в небольшой теплице. Эти цветы зимой обычно стоят огромных денег, но Рональд нам их просто подарил. Затем мы с Сэмом в последний раз поклонились могиле сына и покинули кладбище.

Утренний Нью-Йорк нас встретил неожиданной оттепелью. Кучер наемной кареты довез нас до одного из многочисленных манхэттенских причалов, к которому был пришвартован великолепный лайнер «Саратога». Девочки сразу же заканючили, что им хочется поскорее на борт… Но я стояла и смотрела на огромное белоснежное судно и думала: «Какая же это красавица…»

И вдруг меня посетила страшная мысль о том, что эта «Саратога» такая высокая, а что, если она опрокинется?

Но когда я спросила об этом у Сэма, тот лишь рассмеялся:

– Ливи, не бойся, я и через Атлантику, и по Тихому океану ходил, и в штормах побывал, и, как видишь, все еще живу на этой грешной земле. А этот корабль, пожалуй, получше и поновее будет, чем большинство из тех, на которых мне довелось ходить. Каждый год они все больше и все надежнее. А лет через тридцать-сорок, думаю, вообще начнут строить корабли гигантских или даже титанических размеров, которые будут непотопляемыми и шторма даже не почувствуют.

– Титанические, – улыбнулась я. – Представляю себе какой-нибудь «Маджестик». Или даже «Титаник». Надежный, быстрый, непотопляемый… Пообещай мне, что мы с тобой отправимся в плавание на таком корабле, когда он, наконец, появится…

– Милая, – произнес Сэм, – у русских в Константинополе есть корабли, по сравнению с которыми и твой «Титаник» будет вчерашним днем…

– Знаешь, Сэм, – после слов мужа я растеряла весь свой страх, – ты мне столько всего порассказал про своих русских, что мне как-то верится с трудом. Вот увижу своими глазами, тогда поверю. Ладно, давай попрощаемся с моим родным штатом и пойдем уже на борт – а то, видишь, девочкам не терпится… Да и очередь такая большая.

– Да нет, Ливи, – сказал Сэм, – та очередь для третьего класса, а мы с тобой путешествуем первым. Нам на вон тот, другой трап. Видишь – там вообще никого нет.

Человек в форме моряка, увидев наши билеты, с поклоном пропустил нас на трап, устланный ковром, а четверо других занялись нашим багажом, которого, надо сказать, было не так уж и мало. Все-таки мы взяли с собой одежду, книги, посуду, даже кое-какую мебель, несмотря на то что Сэм пытался уговорить меня брать как можно меньше. Мужчины не понимают, что начать жизнь на новом месте без вещей не так-то и просто…

К счастью, русские заказали нам огромную каюту, так что все, что, по моему мнению, будет необходимо в путешествии, ехало с нами. Еще несколько сундуков и баулов находились где-то в трюме. Забегая вперед, могу со стыдом признаться, что из всего того багажа, что был с нами в каюте, во время вояжа мы распаковали ровно один чемодан, причем не самый большой.

И вот оно – мое первое морское путешествие! У меня, увы, в первый же день начался очередной приступ кашля (туберкулез давал о себе знать), но почему-то он проходил намного легче, чем обычно. Может, на это повлиял морской воздух, а может, столь благотворную роль сыграло предвкушение перемен к лучшему.

Каждый вечер, после того как девочки засыпали, я расспрашивала мужа о Югороссии и о том, в чем именно будет заключаться его новая работа. Насчет первого он мне мог рассказывать часами – про страну, в которой все дети ходят в школу, где рядом находятся церкви и мечети, где исчезла та жуткая бедность, которую он видел всего десяток лет назад. Рассказал он мне про своего друга, Александра Тамбовцева и про других югороссов, про их необыкновенное гостеприимство. Но я все время замечала, что о своей будущей работе он предпочитает рассказывать как можно меньше – мол, редактор англоязычной газеты. Работа, на которую он дома никогда бы не позарился и которая, что для меня было весьма важно, обычно оплачивается весьма скудно. А тут чего стоит только одна наша огромная каюта…

Когда до Гаваны оставалась всего лишь одна ночь, воздух стал теплым и весенним, а к мечущимся вокруг нашего корабля чайкам присоединились пеликаны и в воде то и дело стали появляться дельфины и черепахи, я строго сказала своему мужу:

– Сэмюэл Клеменс, я вижу, и вижу очень хорошо, что ты мне что-то определенно недоговариваешь. Итак, что ты мне не рассказал, и в чем именно будет заключаться твоя работа на югороссов?

– Ливи, – немного подумав, ответил Сэм, – давай я тебе сначала расскажу историю одного своего знакомого, с которым я подружился по дороге из Корка в Нью-Йорк. Только прошу тебя, послушай и не перебивай, ладно?

Я хотела обидеться, но его голос был столь ласков, а лицо – грустным и серьезным… Мне осталось лишь вздохнуть:

– Хорошо, Сэм, я попробую.

И он мне рассказал историю своего друга Джима Стюарта. Вначале я все-таки не удержалась от колких замечаний в адрес рабовладельцев вообще и Джима с его другом в частности. Потом, когда он дошел до этого жуткого лагеря под Чикаго, я попыталась пару раз возразить, что такого быть не может, что президент Линкольн был джентльменом и ничего подобного не позволил бы никогда.

Сэм тогда рассказал мне про Франка Ки Хауарда и про то, как и за что его посадили, и как он провел больше года в жутких тюрьмах только за то, что посмел критиковать нарушения нашей Конституции со стороны «джентльмена» Линкольна. А когда я узнала, что Франк был внуком того самого Фрэнсиса Скотта Ки, написавшего знаменитое стихотворение «Оборона Балтимора», которое было положено на музыку и стало неофициальным гимном нашей молодой республики, то я с ужасом поняла, что все мои познания о той жуткой войне были весьма и весьма односторонними.

Тем временем Сэм продолжал рассказ о своем друге Джимми. Он говорил, а мне во всех подробностях представлялся родной город бедного мальчика, сожженный неграми, которых прислало туда наше правительство, его погибшая семья, его обесчещенная и убитая невеста… И я горько заплакала, да так, что моя милая Клара даже проснулась и тоже заплакала, а за ней пробудилась и старшая, Сьюзи. Я пошла рыдать дальше в уборную, и через дверь слышала ласковый голос Сэма, который что-то рассказывал нашим малышкам, скорее всего, какую-нибудь сказку из своего детства.

Когда я вернулась, девочки уже спали. Я обняла мужа:

– Сэм, ты должен непременно написать о том, что ты только что рассказал мне.

Мой муж грустно посмотрел на меня.

– Вот в этом и будет заключаться моя работа, – произнес он. – Я стану редактором независимой газеты, которая будет писать в первую очередь для южан. А еще я буду писать книги. Я уже закончил «Гекльберри Финна», и права на нее югороссы выкупили у меня за такие деньги, что мне даже и не снились. Теперь же я буду писать о моем родном Юге. Джимми – не единственный, с кем я встретился за время моей поездки и кто пережил те жуткие времена. Любимая, я не хотел тебе говорить – ты же аболиционистка…

– Да, – ответила я, – аболиционистка. Но точно так же я ненавижу любую несправедливость. Знаешь, милый, мой мир перевернулся. Еще два часа назад я была уверена, что наша война была справедливой и священной, и что наши воины были рыцарями без страха и упрека. А теперь я поняла, что мы боролись с одной несправедливостью посредством еще большей несправедливости. Поэтому я считаю, что то, что ты будешь делать, правильно. Только пообещай мне, что ты будешь всегда писать правду – по крайней мере, то, что по твоему мнению является правдой, и ничего, кроме правды, что бы от тебя ни требовали другие. Те же югороссы, например.

– Ливи, – сказал Сэм, – югороссы именно этого от меня и хотят. Да, насчет денег. Платить мне будут… – и тут он назвал такую цифру, что я подумала бы, что это шутка, если бы не абсолютно серьезное выражение лица моего Сэма. – Кроме того, мне причитаются еще и гонорары за мои книги, а их там напечатают намного больше, чем в Североамериканских Соединенных Штатах; пока что они платили моим здешним издателям, и нам доставался небольшой процент, но вот за новые книги будут платить лично мне. И эта сумма будет существенно выше, чем даже зарплата главного редактора «Южного Креста». Так что жить мы будем вполне безбедно.

– Но они, наверное, захотят немалые деньги за мое лечение… – мне вдруг стало страшно от того, что у нас уйдут все деньги на мое лечение.

– Нет, твое лечение будет абсолютно бесплатным, – Сэм словно прочитал мои мысли. – Мне это обещал сам Александр Тамбовцев. А он, как я уже успел понять, слов на ветер не бросает.