Текст книги ""Фантастика 2025-48". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

– Катриона, – шепнул я ей на ушко, – не знаю, вернусь ли я оттуда, куда я сейчас следую, но если вернусь, то будьте, пожалуйста, моей женой!

– Глупенький, – шепнула она мне в ответ, – я согласна. Ведь я тебя полюбила еще тогда, когда впервые увидела на корабле в Данлири! Я дам тебе мой адрес в Дублине, и ты найдешь меня.

Но вскоре миссис Кэмпбелл заявила, что устала, и увела с собой обеих девушек. Чуть позднее ушла пара английских аристократов со своим сыном – наши соседи по столу. За столом остались лишь я и Сэм. Тот сильно устал – Фиона буквально висла на его шее весь вечер, не понимая намеков о том, что он уже женат. Когда мы с ним остались одни, то решили налить себе по стаканчику виски и немного расслабиться.

И тут я вдруг, неожиданно для самого себя, сказал:

– Сэм, если ты не против, я расскажу тебе свою историю.

– Давай, Джим, может быть, тебе после этого станет легче, – ответил Сэм.

– Родился я в городе Ричмонд, что в штате Вирджиния, – начал я свой рассказ. – Мой отец, Александр Стюарт, родился в Глазго, но предки его происходили из шотландского Аппина. Он был одним из многочисленных Стюартов, чьи предки были в свое время согнаны со своих земель англичанами. Моя мать, Катриона О’Нил, родилась в Бостоне, куда первоначально прибыл и мой дед с семьей. Мой дед, в честь которого меня назвали Джеймсом, был весьма искусным кузнецом и неплохо зарабатывал. Но все его деньги уходили на образование моих отца и его братьев. Обе моих тети тоже получили весьма неплохое для девушек образование, и обе уже давно замужем. Одна из них стала супругой старшего брата моей матери, Алана. Получив инженерное образование, отец попросил руки моей матери, но ее семья была против, считая это мезальянсом. Интересно то, что и семья моего отца считала точно так же. Папа с мамой тайно обвенчались и однажды ночью сбежали в Вирджинию, подальше от родни. Отец нашел работу на Восточно-Теннессийской и Вирджинской железной дороге. Там я и родился в 1846 году. Потом отцу предложили работу ведущего инженера в Эйкене, на Южно-Каролинской железной дороге. И с четырех лет я жил в Южной Каролине. В конце 1861 года к нам в городок приехали рекрутеры для новой армии Южной Каролины. И мы с моим лучшим другом Джоном Эрскайном, который был на год старше меня, соврав, что нам уже по восемнадцать, попытались записаться в армию. Но соседи рассказали все отцу, и тот пришел и увел нас оттуда за уши. Но нас было не остановить – почему это другие воевали, а мы нет?

Мы с Джоном на скопленные нами деньги уехали через Вирджинию и Теннесси в Новый Орлеан, куда к тому времени переселились тетя Айлин и дядя Алан. Впрочем, до их дома мы так и не добрались – полагаю, это было к лучшему. Вряд ли бы дядя Алан поверил в то, что меня родители отпустили одного в Новый Орлеан. Прямо на привокзальной площади проводилась запись добровольцев. И здесь, в отличие от Эйкена, нам поверили. Более того, нас проэкзаменовали по математике, которая всегда была моим коньком, и определили в Первую батарею Конфедерации под начальством Оливера Джона Семмса, под началом которого я и служил практически всю войну, кроме того времени, когда я был ранен или находился в плену. Я довольно быстро дослужился до лейтенанта, а мой друг Джон был одним из ездовых. Я участвовал как в захвате «Дианы», так и в ее героическом боевом пути. При Байу Теш, прикрывая отход наших соединений, мы попали в плен. Капитану Семмсу и многим другим удалось бежать с корабля, на котором нас везли в плен вверх по Миссисипи. Но нас с Джоном в последний момент схватили. После этого нас сковали цепями, и второй возможности сбежать нам не представилось. Нас отвезли в лагерь для военнопленных под Чикаго, Кэмп-Дуглас. Вы слышали про Андерсонвилль?

– Да, – сказал Сэм, внимательно слушавший мой рассказ, – до меня доходила информация о тех ужасах, которые там творились. Но это же был лагерь для военнопленных янки.

– Да, это так, – ответил я, – и коменданта Андерсонвилля потом судили и повесили за то, что у него погибло около четверти военнопленных. А в Дугласе погибло намного больше. Там людей почти не кормили, мы носили лохмотья, в которые превратилась наша форма, и даже за водой приходилось выстаивать многочасовые очереди. Трупы умерших сваливали в огромные рвы. В лагере постоянно возникали эпидемии тифа и холеры. Зимой же люди гибли от холода – в бараках почти не топили. Охранники время от времени убивали то одного, то другого заключенного – за любое нарушение правил внутреннего распорядка, а иногда и просто так. Некоторые пробовали бежать. Многих убивали при попытке к бегству, а тех, кому все же удавалось вырваться на свободу, с удовольствием выдавали местные янки. А потом охранники, дабы устрашить узников, публично забивали до смерти пойманных беглецов.

Как мы пережили зиму шестьдесят третьего года, я не знаю. Но в марте шестьдесят четвертого, во время очередной эпидемии, тифом заболели и мы с Джоном. Мой друг вскоре умер, а я каким-то чудом сумел выздороветь. И тут мне повезло. Мертвецов больше не сбрасывали в ямы прямо в лагере – больше для этого не было места. И когда умерших от тифа повезли туда, где рядом с озером Мичиган были вырыты новые ямы для трупов, я притворился мертвым и забрался под верхний слой тел. Я был настолько исхудавшим, что когда янки стали сбрасывать мертвых в яму, они приняли меня за покойника. Дождавшись, когда они уедут за следующей партией мертвецов, я, несмотря на слабость, смог выбраться из ямы и отойти от нее достаточно далеко. Тут мне повезло во второй раз. Чуть южнее места захоронения я увидел каноэ с веслом, оставленное кем-то на берегу. Я поплыл вдоль берега озера на юг. Как я смог грести, и откуда у меня взялись для этого силы – я не знаю до сих пор. Наверное, мне просто очень хотелось жить. Я решил во что бы то ни стало выбраться к своим. В нескольких милях к югу я увидел домик, по всей видимости, принадлежавший рыболову. Дверь в него оказалась не заперта, и мне повезло в третий раз – там я нашел удочку, кресало и пару кусков твердого, как камень, заплесневелого хлеба. Хлеб я вымочил в озерной воде, палкой накопал червей и поймал на удочку несколько небольших, но весьма вкусных рыбок. Потом я развел огонь, зажарил их и жадно съел. Я хотел уйти подальше, но сил у меня совершенно не осталось. Я лег на соломенный тюфяк, глаза у меня слиплись, и я провалился в глубокий сон без сноведений.

Проснулся я от того, что мне в ребра уперся твердый и холодный ствол ружья.

– Кто ты такой? – спросил меня бородатый старик в кожаной шляпе, нагнувшийся надо мною.

– Джим Стюарт, сэр, – ответил я.

– Стюарт, говоришь… – переспросил он. – Судя по твоему акценту и твоим лохмотьям, ты бежал из Кэмп-Дугласа?

– Да, сэр, так оно и есть, – признался я.

Старик неожиданно убрал свое ружье.

– Значит, так, парень, – сказал он, – я тебя этим скотам не отдам. Останешься пока здесь. Я принесу еду и новую одежду. Твои лохмотья надо немедленно сжечь – иначе от них точно можно подцепить какую-нибудь заразу. Поживи пока здесь, наберись сил, только будь поосторожнее – по твоему акценту сразу видно, что ты южанин. Потом я помогу тебе добраться до Миссури – ну, а там уж как знаешь…

– А почему вы мне помогаете? – спросил я. – Я же для вас мятежник.

– У меня мать – урожденная Стюарт, – ответил старик. – И я не люблю ни этого чертова Линкольна, ни его чертову войну. Мы жили с Югом в мире, и нам не надо было вмешиваться в вашу жизнь. Я так считаю.

– А как мне вас называть? – поинтересовался я.

– Зови меня дядя Джо, – усмехнулся старик.

Какая у него была фамилия и где он жил, я так и не узнал. Тем же вечером он принес мне залатанную, но чистую, одежду и старое одеяло, а мои лохмотья сжег. Он носил мне хлеб, картофель, оленину и зайчатину, которые я жарил на том же костре. А рыбу я сам ловил в озере.

– Ну, вижу, что ты немного окреп, – сказал он мне как-то в конце апреля. – Значит, так. Я тебя отвезу на Миссисипи – здесь недалеко. Там у меня есть плот, спустишься на нем по Миссисипи. Я бы на твоем месте высадился в Кентукки – хоть те ребята и хотели присоединиться к Конфедерации, но им янки не дали это сделать. Ты там сойдешь если не за местного, то почти за своего. Скажешь, что твой отец работал инженером, к примеру, в Луисвилле, тебе поверят. А как ты доберешься до Вирджинии, это уже твоя забота. Вот тебе, кстати, – и он сунул мне мешочек с мелочью. – Деньги в дороге всегда пригодятся.

– Дядя Джо, – спросил я его, – как я смогу отплатить вам за мое спасение?

– Помолишься за мою душу, – немного помолчав, ответил он. – В молодости я убил немало индейцев, и теперь они мне часто являются во сне. Я и сам был не рад, жалко мне их, а что поделаешь…

Не буду рассказывать, как я добрался до той части Вирджинии, где еще стояли наши. Но все же добрался, и когда я рассказал, что служил у Семмса и потом был в Дугласе, меня определили обратно к моему командиру. Тот, увидев меня, первым делом обнял меня и расцеловал, а потом сказал:

– Ну, Джимми, какой от тебя сейчас прок – кожа да кости. Отправляйся-ка ты пока домой, а через месяц чтобы был тут. Ты мне еще понадобишься, но желательно здоровым.

И третьего июня я наконец попал домой. Мать сначала обняла меня, а потом наорала, мол, как ты посмел… Отец, оказалось, тоже ушел на войну, как и я, артиллеристом, но к тому времени он уже погиб где-то в Вирджинии. Братья, к счастью, были слишком малы для войны. Алану было всего двенадцать, Иэну – десять, а сестра моя, ее тоже звали Катриона, как могла, помогала матери.

В тот же вечер я пошел к родителям Джона. Его отец ушел на войну еще в конце шестьдесят первого, старший брат – два года назад, и мать жила вместе с его сестрой Абигейл. Когда-то давно Абигейл была нескладной, худющей девчонкой, но сейчас она вдруг оказалась писаной красавицей. И перед тем, как возвращаться на фронт, я попросил у ее матери руки и сердца Абигейл. Свадьбу решили сыграть после моего возвращения с войны.

Под командованием Семмса – уже майора – я дослужил до конца войны. Помню, как мы оставляли город за городом и поселение за поселением, и как потом они горели на горизонте – янки, похоже, пытались уничтожить все, что могли. Несколько раз мы отбивали какую-нибудь деревню, но находили лишь сожженные дома. И было хорошо, если людей не трогали – нередко мы находили изнасилованных женщин и мужские трупы, а иногда янки убивали всех – и женщин, и детей. И особенно плохо было там, где проходили негритянские части.

После капитуляции, несмотря на обещания, всех офицеров задержали. Впрочем, таких ужасов, как в Дугласе, в новом лагере уже не было. И вот, наконец, меня выпустили, и через сожженные города и деревни, мимо свежих могил я прибыл в свой Эйкен. Я молил Господа, чтобы подобная участь миновала мой город, но, увы…

От всей нашей улицы и от нашего дома остались одни головешки. Та же участь постигла и дом Эрскайнов. Потом мне показали братскую могилу, куда были сброшены все трупы – в их числе и моя семья, и ее. На мои вопросы – кто это был, мне было сказано, что в конце войны конфедераты смогли все же отстоять Эйкен. Но после победы янки в наш прекрасный городок, быть может, в отместку за то, что он не сдался им, запустили негритянскую роту, которая и превратила его в пепелище. И так я потерял все, что когда-либо имел – семью, невесту, друзей…

И тогда я решил, что никогда не буду жить под властью янки. Но у меня не было денег на дорогу. Тут мне опять повезло – ко мне на улице подошел дедушка Эбенезер, наш бывший сосед, бывший хозяин Эйкенского банка и старый друг моего отца.

– Джим, – сказал он, – у твоих родителей в моем банке оставалась немалая сумма. А банк хоть и сгорел, но я успел незадолго до прихода янки закопать все ценности – серебряные и золотые монеты – у себя в саду. Если хочешь, я могу купить твою землю. И заплачу золотом.

Земля эта, конечно, стоила копейки, да и вряд ли у мамы оставались какие-либо деньги в банке. Но я с благодарностью взял то, что мне предложил добряк Эбенезер. Этих денег мне как раз хватило, чтобы добраться до Балтимора, оттуда на корабле – в Ливерпуль и далее, в Глазго. А там я довольно быстро нашел Стюартов. Они были не очень рады приезду бедного родственника с американского Юга, но для шотландца кровь – не вода, и они мне помогли устроиться учеником к местному инженеру.

Сэм долго молча смотрел на меня.

– Джим, спасибо тебе, – наконец произнес он. – Я обещаю тебе, что как только смогу, то напишу книгу об американском Юге. Мир должен узнать всю правду о том, что творилось в нашей стране.

– Моя страна – Конфедерация, – с горечью сказал я. – Но ее больше нет.

Сэм очень странно посмотрел на меня и сказал то, о чем я не решался даже подумать с того момента, как получил письмо майора Семмса.

– Да, ее больше нет, – загадочно произнес он, – но, возможно, с благословения Господня, она скоро воскреснет…

3 января 1878 года (22 декабря 1877 года), вечер. Басра

Полковник Вячеслав Николаевич Бережной

И вот мы в Басре, конечной точке нашего Персидского похода. Древний город, лежащий на реке Шатт-эль-Араб в ста десяти километрах от ее впадения в Персидский залив, производит одновременно впечатление крайнего великолепия и крайнего убожества. Территория города вся пронизана сетью каналов и ручьев, служащих жителям Басры как транспортными артериями, так и источниками воды для ирригации. Но вода в них мутная и непригодная для питья, а голые берега заставлены вытащенными на сушу или просто причаленными длинными остроносыми лодками. Пышная зелень садов в частных владениях соседствует с пыльными голыми улицами без единой травинки или деревца. Роскошные дворцы и мечети соседствуют с полуразвалившимися глинобитными лачугами, а состоятельные горожане в богатых одеждах – с толпами оборванных нищих.

Все, как и везде на Востоке, где бы я ни был, что в том времени, что в этом.

Климат в Басре жаркий и засушливый. В летние месяцы температура поднимается до плюс пятидесяти в тени и не выпадает ни капли дождя. Все это соседствует с испарениями от окрестных болот и озер, на которые так богата эта низменная, плоская как стол земля. Сейчас зима и погода к нам не так сурова. Температура воздуха что-то около плюс пятнадцати, а утром прошел небольшой дождик, который, впрочем, даже не смог как следует прибить дорожную пыль. Сверху тонкая глинистая корка, а под ней толстый-толстый слой мелкой, как мука, удушливой пыли. Такие дождики тут зимой случаются четыре-пять раз в месяц и за раз приносят по пять-семь миллиметров осадков. Как я уже говорил, этого не хватает даже как следует прибить пыль.

Генерал Скобелев, как человек, уже знакомый с Востоком, смотрит на все без особого удивления, чего нельзя сказать о многих офицерах и солдатах Персидского корпуса. Для них все это азиатская экзотика, хоть и прошагали они сюда своими ногами от самого Синопа. Басра – это Басра, и сим все сказано.

Как и в Трабзоне, Эрзеруме и Баязете, в Басре видно, что город знавал лучшие времена. Когда Суэцкий канал еще не был построен, именно через Басру европейские товары поступали на Восток, а восточные – в Европу. Именно здесь пересекаются пути, соединяющие Аравию и Иран, а также Персидский залив с Ближним Востоком. Сейчас эта бурная река превратилась в тоненький ручеек. Окруженный каналами квадратный остров речного порта почти пуст, а большая часть речных лодок, на которых раньше доставлялись товары отсюда до Багдада, вытащены на берег, где уже успели сгнить и прохудиться.

Прямо напротив речного порта на якоре стоит полуброненосный фрегат «Герцог Эдинбургский» из состава эскадры адмирала Бутакова. Вечерний ветерок лениво полощет Андреевский флаг на корме, а стволы его орудий направлены прямо на город. Так сказать, воплощенная смычка армии и флота.

Дополнительный ущерб торговле, которой раньше жила эта арабская Венеция, был нанесен смутой, сопровождаемой грабежами и резней, которая воцарилась ныне в центральном Ираке. Арабы с персами и курдами режут друг друга, и все вместе – турок. Сунниты режут шиитов, и наоборот. Впрочем, время от времени и те, и другие отыгрываются на малочисленных христианах, и те бегут оттуда или на восток в Персию, или на север, поближе к Эрзеруму и Карсу, где сейчас расквартирована русская армия.

Мы обошли этот кипящий котел стороной по широкой дуге. Нам некогда разнимать их, да и желания на то особого нет. Потом, после Сирии и Палестины, этим займутся совсем другие люди. Задача же Персидского корпуса – заняв Басру и окрестности, не допустить того, чтобы в этот полыхающий межнациональный костер кто-нибудь со стороны смог подбросить еще дровишек.

Британская империя пусть и сильно ослаблена, но еще жива и старается огрызаться. Здесь, в Басре у Насыр-паши, как раз перед нашим приходом гостила миссия некоего майора Смита. Басра вообще-то до самого последнего времени была важным пограничным пунктом на границе Оттоманской Порты с Персией и аравийскими племенами. Если первые все время стремились ее завоевать, чтобы отрезать турок от выхода к Персидскому заливу, то вторые просто и незатейливо приходили пограбить. Так что стамбульские султаны держали тут довольно сильный гарнизон, в основном состоявший из кавалерии, но имевший в своем составе и пехотные, и артиллерийские части. Когда еще в апреле русский император Александр II объявил войну Оттоманской Порте, часть войск отсюда забрали на север.

Но все равно гарнизон Басры оставался достаточно сильным для того, чтобы противостоять персидскому вторжению или набегам немирных арабов, уже в это время исповедовавших ваххабизм.

После того как Оттоманская Порта пала, разрушенная нашим ударом, Насыр-паша, бывший губернатор провинции Басра, объявил себя независимым властителем-эмиром и немедленно вступил в сношения с англичанами. Тот самый «майор Смит» тут же объявился здесь, как чертик из табакерки.

Когда 1 января нового, 1878 года наш корпус подошел к персидскому городу Хорремшехру, что в тридцати пяти километрах к востоку от Басры, Насыр-паша тут же двинул навстречу нам свои войска, оставив в городе лишь три сотни пехотинцев гарнизона. В основном его войско состояло из кавалерии, как из бывших регулярных турецких частей, так и нанятых на английские деньги арабских разбойных племен. Численно силы эмира Басры превосходили наш корпус примерно в два – два с половиной раза, но не все в этом мире меряется численным превосходством.

Сражение произошло примерно на половине пути до Басры, на ровной как стол каменистой равнине на левом берегу реки Шатт-эль-Араб, очень удобной для действий кавалерийских частей. Эмир Басры и его британские советники считали, что в этих условиях на их стороне все преимущества, но они жестоко ошибались.

Когда в воздухе над рядами турецкой и арабской кавалерии начали рваться наши первые шрапнели, выкашивая по десятку и более всадников разом, Насыр-паша бросил на наши цепи все свое воинство. Но не тут-то было. Не зря я с таким упорством выбивал для корпуса картечницы Гатлинг-Горлова. Когда туркам оставалось проскакать до наших цепей не более трехсот метров, заряжающие завертели ручки привода этих адских машинок, являвшихся прямыми предками наших пулеметов, а наводчики повели стволами вдоль турецкого строя. Раздался ужасающий треск, и поле боя затянуло сизым пороховым дымом.

По моему совету генерал Скобелев расформировал батареи, передав по одной картечнице в каждую роту, в прямое подчинение ротному командиру, как оружие непосредственной поддержки пехоты. Сорок восемь картечниц – тридцать шесть в составе 1-й гренадерской дивизии и двенадцать в составе сводной гвардейской бригады – каждая из которых выпускала по четыреста пуль в минуту, произвели в плотных рядах турецких и арабских кавалеристов просто кошмарное опустошение. Лошади рушились на полном скаку, вставали на дыбы, сбрасывая мертвых всадников, конские и человеческие трупы громоздились беспорядочными кучами, а по тем, кого случайно миновала доля сия, часто и беспощадно вели прицельный огонь из винтовок Бердана русские пехотинцы. Не зря же мы переучивали их с залпов на прицельную стрельбу по отдельно выбранной цели.

Меньше минуты такой бойни – и все было кончено. Немногочисленные уцелевшие всадники из задних рядов, которых прикрыли от пуль тела их товарищей, развернув коней и беспощадно нахлестывая их плетьми, бросились наутек. Проводив их несколькими длинными очередями, картечницы наконец умолкли, и над полем боя повисла томительная тишина.

– Да уж, повоевали, – чихнув от забирающегося в нос и глотку порохового дыма, сказал стоявший неподалеку от нас полковник Анчутин, командир Ростовского гренадерского полка.

Генерал Скобелев в ответ махнул рукой, и пехотные цепи двинулись вперед мерным шагом. А с флангов с гиканьем и улюлюканьем рванулись вперед сводная Кавказская казачья кавалерийская дивизия и 1-я казачья Донская кавалерийская дивизия, с намерением догнать беглецов и изрубить их в капусту. Сводный Кубанский кавполк и Пластунский батальон остались в резерве.

Еще одно побоище произошло у наплавного моста через Шатт-эль-Араб, напротив города, где казаки настигли беспорядочно столпившееся воинство Насыр-паши. Эмир Басры вместе со своей свитой был затоптан в свалке. Спастись сумели только те счастливцы, кто успел переплыть реку до начала мясорубки. Они и принесли в город известие об ужасающем разгроме, постигшем его недавнего властителя.

А вот «майор Смит» пропал бесследно, будто растворился в воздухе. С этими джентльменами всегда так происходит – как только наступает время призвать их к ответу, так они тут же исчезают, не прощаясь.

Все было кончено, и еще до заката русские части вступили в город. Сопротивление остатков гарнизона было слабым и разрозненным, отдельные его очаги беспощадно подавлялись гренадерами. Сами же горожане безмолвствовали. «Народный телеграф» уже донес сюда весть о том, что стало с теми, кто вздумал побунтовать после взятия нашими войсками Стамбула. Заняв дворец эмира, генерал Скобелев приказал доставить к нему всех старейшин городских кварталов. А когда это было сделано, то объявил этим седобородым достойным мужам, трясущимся от страха, как осенний лист на ветру, что с сего момента город переходит под руку русского царя и всем его жителям гарантируется жизнь, достоинство и сохранность имущества. Все находящиеся в рабстве христиане должны быть отпущены на свободу немедленно и безо всякого выкупа. А буде такие рабы найдутся в каком-нибудь доме, то его хозяин, со всеми чадами и домочадцами, будут немедленно повешены на пеньковых веревках прямо на собственных воротах, а все их имущество отойдет в русскую казну. Скобелев – он такой, сказал – как отрезал.

С утра в городе, как ни в чем не бывало, открылись лавки и зашумели базары, а к эмирскому дворцу потянулись тонкие струйки вчерашних невольников, получивших свободу из рук «Белого генерала» – так они стали называть Скобелева. Кого только среди них не было. Греки, сербы, болгары и армяне из бывшей Оттоманской Порты, жертвы кавказских людокрадов из Российской империи. В основном – глубокие старики и старухи, зажившиеся на свете, но были среди них и совсем еще дети.

Потянулись во дворец и доносчики, за долю в имуществе сообщавшие, что такой-то из горожан не сдал запретное, что у такого-то в гареме томится гречанка, а у того – армянка или сербиянка.

Правда, было несколько случаев, когда несчастная женщина падала в ноги офицеру, прося не губить ее и детишек, прижитых от мужа, не лишать их любимого отца. Стокгольмский синдром, или маленькие семейные трагедии? Таких, конечно же, оставляли в покое, попутно выписав доносчикам по полтора десятка плетей, чтоб научились отличать рабу и наложницу от доброй жены. И смех и грех.

Кстати, персидские мятежники, против которых и просил у России помощи шах Насер ад-дин Каджар, лишь только заслышав, что по их душу идет сам неистовый Ак-паша вместе с ужасными югороссами и несметным воинством, тут же разбежались по своим домам, снова обратившись в честных дехкан и добрых горожан. Будто и не было тут никогда никого. Вот она – сила репутации.

6 января 1878 года (25 декабря 1877 года). Остров Корву

Виктор Брюсов, пока еще не коронованный король Ирландии

Рано утром меня разбудил лейтенант Пол Мёрри, мой ординарец.

– С Рождеством Христовым, ваше величество! – сказал он. – Вы просили разбудить вас, когда мы получим весточку от конвоя…

Вчерашняя рождественская литургия для меня и немногих других православных на Корву закончилась около двух часов ночи крестным ходом вокруг временной церквушки, построенной чуть в стороне от палаточного городка. Поэтому спать я лег очень поздно. Была типичная зимняя погода на Корву – моросил мелкий дождик, не было видно ни луны, ни звезд, градусов было, наверное, пять-шесть. Короче, погода была такая, какой она обычно бывает в Питере где-нибудь в начале ноября.

Выйдя из своего домика, я увидел, что сегодня небо было синим-синим, а яркое солнце весело светило мне прямо в лицо. Вчера бы так!

Полив мне на руки водой из кувшина для умывания, лейтенант Пол Мёрри терпеливо дожидался, пока я приведу себя в порядок.

– Ваше величество, – сказал он, – только что с нами связался «Североморск». Он сообщил, что конвой будет здесь примерно через два часа.

Я еще в самом начале моей эпопеи просил моих ирландцев не называть меня «величеством», объясняя это тем, что я все-таки еще не коронован. Но нет нации более упрямой, чем обитатели Зеленого острова. В конце концов, я устал им возражать и попросту махнул рукой – ладно, пусть будет величество, если это им так нравится. Вот и сейчас я пропустил это обращение мимо ушей.

– Пол, – деловито осведомился я, – у нас все готово для торжественного приема новых боевых товарищей и для их размещения?

– Домик для генерала Форреста, – так же деловито начал перечислять лейтенант Мёрри, – дом для других высших командиров, дом для югороссийских инструкторов, дом для командира женского снайперского взвода и ее девушек, палаточный городок…

Несколько домов рыболовов, с того края, который был поближе к нашим палаткам, мы выкупили у местных – строили они добротно, денег просили мало и были более чем довольны нашим предложением. Кто на Флореш переселился, кто себе новый дом построил.

– Комнату для майора Рагуленко, – продолжил лейтенант Мёрри, – согласно вашему приказу, приготовили в вашем доме. Оружие, кони, артиллерия – все уже находится в полной готовности. Праздничный обед приготовлен. Сегодня тепло и солнечно, потому и столы мы расставили снаружи. Если начнется дождь, то перенесем все в шатры.

– Отлично, Пол, – сказал я. – Приготовь мою парадную форму!

– Она уже готова, ваше величество, – бодро отрапортовал мне лейтенант Мёрри.

Приведя себя в порядок, я прошелся по лагерю. Солнце светило изо всех сил, на небе – ни облачка, было по-весеннему тепло. Я не помнил такой погоды за все время моего пребывания здесь.

«Ну что ж, – подумал я, – сегодня заканчивается пионерский лагерь, и начинаются трудовые будни. Моих шотландцев и ирландцев уже можно считать неплохо натренированными бойцами. Но вот теперь, с прибытием южан и американских ирландцев, начнутся масштабные тренировки и боевое слаживание между подразделениями. Именно от этого будет зависеть не только жизнь моих ребят, но и свобода Ирландии, а также самое главное – судьба Югороссии и России. Ведь даже когда я стану ирландским королем, я все равно останусь верным своей Родине».

В любом случае ребята, узнав о трагедии в Корке, рвутся в бой. Когда мы распространили ложную информацию о готовившемся восстании в Корке, мы, пожалуй, совершили большую ошибку. Мы считали, что просто дезинформируем англичан. Ну, введут британцы войска, увидят, что никакого восстания нет и в помине, и в будущем станут не столь склонны с ходу верить в подобного рода известия.

Мы до сих пор точно не знаем, сколько человек было убито. Не менее ста – это точно. Но может, и все пятьсот, или даже больше… И как нам теперь смотреть в глаза их родственникам, а также тем, кто был покалечен, изнасилован или просто томится в подвалах без суда и следствия?

Я приказал таких слухов больше не распространять, тем более что пресса в Англии и в Ирландии или поддержала официальную версию событий, или была попросту вынуждена молчать. И англичане поняли, что у них полностью развязаны руки.

Боюсь, что после нашей высадки в Ирландии солдат в красных мундирах просто не будут брать в плен. Да и ирландским протестантам, а также понаехавшим в Ирландию англичанам тоже придется несладко. Ирландцы мстить умеют. И никакая статья местного Эренбурга про «изменение отношения к лицам английской национальности» тут, увы, не поможет. Хотя попробовать, конечно, стоит.

Наконец на горизонте показался возглавлявший конвой «Североморск», а за ним четыре БДК. Для каждого из них на берегу было размечено безопасное место для причаливания, где глубины были достаточными и отсутствовали подводные камни. «Североморск» остался на внешнем рейде, поприветствовав нас выстрелом из салютной пушки. А БДК строем фронта двинулись к обозначенным нами местам причаливания для того, чтобы вскоре ткнуться носом в галечный пляж. Медленно открылись десантные аппарели, и на берег легли высадочные трапы. Мои ирландцы и шотландцы, для которых такое зрелище было в новинку, глазели на него, как пацаны на выступление фокусника, широко раскрыв рты.

До тех пор, пока с «Калининграда» не сошли на берег генерал Форрест и другие высшие офицеры Конфедерации, а также главный инструктор майор Сергей Рагуленко, все прочие продолжали оставаться на борту своих кораблей. Впрочем, едва лишь ступив на твердую землю, генерал Форрест махнул рукой, и началась высадка.

После завершения официальной части мои люди отвели южан в предназначенные для них дома, а Сергей, наскоро поздоровавшись и попросив немного подождать, убежал обратно на «Калининград», откуда вернулся в сопровождении пяти хорошеньких девиц, если не сказать больше, и подростка в югоросской военной форме. Три девушки были жгучими и темпераментными испанками, а еще две – довольно симпатичными мулатками. Не будь у меня Сашеньки Кропоткиной, то я бы и сам за ними приударил. Но Сашенька у меня самая лучшая.

– Вот, ваше некоронованное королевское величество, знакомьтесь, – сказал он мне по-английски, видимо из вежливости перед девушками, не понимающими русского языка.

Я только тяжело вздохнул. И этот туда же. Не успел поздороваться, а уже называет меня некоронованным величеством. Тем временем Сергей показал на самую красивую девушку из всех пятерых.