Текст книги ""Фантастика 2025-48". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Соавторы: Аркадий Стругацкий,Дмитрий Гришанин,Михаил Емцев,Селина Катрин,Яна Каляева,Дмитрий Ласточкин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 208 (всего у книги 350 страниц)

Уиллиам Джонсон, плантатор из поселка Локхарт, графство Юнион, Южная Каролина. САСШ

Осень в Константинополе – одно из самых лучших времен года, которую можно сравнить лишь с весной. Тихо греет неяркое осеннее солнце.

Его косые лучи пробиваются через кроны деревьев парка у дворца Долмабахче. Железная рука новых хозяев вымела с улиц древнего города весь мусор, оставив только добропорядочных граждан и усердных тружеников. Нет и в помине, толп нищих, бродяг и шаек уличных воров и мошенников, о которых мне в письмах так красочно живописал мой давний друг Джордж Бокер.

Порядок югороссы поддерживают идеальный. В центральных районах на каждом углу стоит полицейский, именуемый тут городовым, а по улицам прохаживаются патрули, в основном Национальной гвардии. А у самого дворца Долмабахче и армейские. Тоже своего рода Реконструкция, только со знаком плюс.

Как рассказал мне гостиничный портье, толстый усатый турок, через слово славивший Аллаха, а через два – адмирала Ларионова, относятся новые власти ко всем одинаково. Всякого рода ушлых личностей, аналогичных нашим «саквояжникам», югоросские власти тут же высылают обратно, в суровые объятия Российского правосудия. А тех, кто не является подданным Российской империи, судят по своим законам, довольно строгим. По словам портье, после захвата Константинополя сюда ломанулось немало разных подозрительных личностей. Но их очень быстро отловили, и кого отправили назад в Одессу, кого – еще подальше. А некоторых за нынешние и прошлые грехи повесили. Были ли среди них янки, сие моему информатору неведомо, но почему бы и нет. Реконструкция закончилась, а легкие деньги для таких типов – как стакан вина для пьяницы, за которым они готовы пойти хоть на край света. Было бы забавным увидеть кого-нибудь из моих старых недругов висящим в петле… Хотя, т-с-с-с, как намекал мне президент Дэвис, и для нашей бедной Южной Каролины все может перемениться, причем в самое ближайшее время.

А вот и мой старый университетский друг Джордж Бокер… Идет, задумчиво поглядывая по сторонам. Я знал, что он тоже здесь в Константинополе, но совсем не ожидал, что встречу его в первый же день. Узнав, что он съехал из гостиницы и в качестве гостя проживает в резиденции Долмабахче, я сегодня же, как джентльмен джентльмену, собирался послать ему свою визитку. Но случилось то, что случилось.

Увидев меня, Джордж с изяществом поздоровался со мной, приподняв цилиндр. Правда, всю эту викторианскую чопорность испортила широкая радостная улыбка моего бывшего однокашника.

– Билл, какая встреча! – сказал он мне. – Как я рад тебя видеть!

– Джордж, – ответил я, – мне тоже приятно встретить тебя здесь, за тысячи миль от дома! Сколько же лет мы не виделись? Кажется, в последний раз мы встречались на моей свадьбе?

– Да, Билл, помню, – сказал Джордж, увлекая меня к ближайшей свободной скамейке, во множестве расставленные вдоль парковой дорожки. – Ваше поместье, дом с колоннами, парк, табачные поля… А что ты делаешь в Константинополе?

Я вздохнул, усаживаясь поудобней:

– Поместье я за сущие гроши продал какому-то «саквояжнику», после чего уехал в Европу. С тех пор живу на свои сбережения в Париже. Точнее, жил, пока деньги не кончились. К счастью, мне предложили работу в константинопольском отделении одной из торговых фирм. Только сегодня приехал в Константинополь и сразу же встретил тебя…

На самом же деле я приехал по приглашению президента Дэвиса. Во время Войны Севера и Юга я бежал из северного плена вместе с Оливером Семмсом. Именно он откуда-то пронюхал, что я болтаюсь без дела в Париже, и пригласил меня в Константинополь. Телеграмма пришла буквально за два дня до того, как мне пришлось бы съезжать со своей квартиры. Как оказалось, уже здесь, после встречи с представителем президента Дэвиса, импортно-экспортное агентство «Рога и копыта» служили прикрытием для связи южного сопротивления и югоросской разведки. Эти парни взялись за янки всерьез и по-взрослому. Ознакомившись с масштабом грядущей операции, я понял, что возрожденная Конфедерация – вещь вполне реальная. Уж и не знаю, чем югороссам так насолили парни, которые сидят в Вашингтоне, но, кажется, скоро им будет невесело.

Немного посидев на скамейке, мы с Джорджем встали и не спеша прошли в небольшую турецкую кофейню рядом с парком, где я с удовольствием впервые в жизни попробовал крепкий черный турецкий кофе, который заказал для нас Джордж. Быть в Константинополе и не выпить турецкого кофе – это тоже своего рода извращение.

Когда нам принесли все что положено: кофейник, чашечки, два стакана и кувшин ледяной воды, Джордж продолжил свои расспросы:

– А как супруга, Билл, как ваши дети? – спросил он, осторожно прикасаясь губами к горячему и крепкому напитку.

– Да один я теперь, Джордж, – вздохнул я. – Оба сына погибли на войне, дочь вышла замуж, переехала в Джорджию, под Атланту, и там заживо сгорела вместе с поместьем, когда через их графство прошел этот людоед Шерман. А моей Александры не стало два года назад, после чего я и уехал в Европу. Будь она жива, она бы никогда не бросила нашей Южной Каролины, да и я тоже. Ведь это родина и моих, и ее предков, которые жили на той благословенной земле, начиная с середины позапрошлого века. Но без нее мне все там опостылело.

Джордж по-дружески приобнял меня за плечи. Мы с ним были очень близкими друзьями в университете, часами обсуждали все подряд, от теории Адама Смита до политических трудов Джона Локка, от поэзии Овидия до бокса, в котором Бокер был чемпионом нашего выпуска 1844 года.

Когда мы только что приехали в университет, то оказалось, что второкурсники любят издеваться над первокурсниками. И так как мы с Джорджем были неплохими боксерами, то второкурсники после пары попыток нас побить стали держаться подальше. А когда мы стали второкурсниками, то сами не били первокурсников и другим не давали это делать, чем я до сих пор горжусь.

– Как жаль… – сказал он с сожалением. – Помню твою Александру – такая красивая была невеста. А что случилось? Она заболела?

– Заболела? Как бы не так! – со злостью сказал я. – Если и заболела, то эта болезнь называлась Реконструкция. Ее изнасиловала и убила толпа пьяных негров, когда она возвращалась из поездки к подруге в Спартанбург.

Глаза Джорджа сделались круглыми от ужаса:

– Бедняга! – воскликнул он и вскочил со стула, невольно привлекая к себе внимание. – Их нашли?

– Нашли, – с горечью ответил я, – но суд янки их оправдал. Судья сказал, что нет доказательств их вины, хотя свидетели видели этих негров рядом с местом преступления в окровавленной одежде. Да и сами они, не стесняясь, хвастались своим мерзким поступком перед дружками. Но ты знаешь, что нет правосудия, когда судья – «саквояжник», а присяжные – кто не «саквояжник», тот негр…

– «Саквояжник»? – не понял меня Джордж.

Я тяжело вздохнул:

– Так мы называем тех, кто приехал с севера сделать на нашей беде легкие деньги. Ведь право голоса теперь только у них и у негров. И в суде выиграть у негра или «саквояжника» почти невозможно. Это Реконструкция, Джордж. Время, когда на трупе павшего льва пирует стая шакалов.

Джордж задумался. Впрочем, я тоже не был с ним до конца откровенным и не рассказал конца всей этой истории. Выслушав приговор, я продал свое имение и забрал все деньги из банка. Впрочем, денег оставалось совсем немного, ведь все, что было у меня в Локхартском Национальном банке, прогорело вместе с Конфедерацией. Потом я взял свою двустволку и подкараулил сначала одного, а потом и второго насильника. Больше они никого не убьют и не изнасилуют – заряд волчьей картечи в брюхо это гарантирует.

После чего я немедленно отъехал в Чарльстон, откуда и отправился во Францию первым же пароходом. Может, я в розыске, а может, никто и не знает, что этих двух ублюдков застрелил именно я.

Джордж вздохнул:

– А наша пресса писала, что на юге все хорошо, и что восстановлены законность и демократия…

– Так и писали? – с сарказмом спросил я.

– Да, Билл, – сказал Джордж, – так и писали. И еще добавляли: зря наше правительство так мягко с ними, этими мятежниками, обращается…

– Джордж, – сказал я, – по сравнению с вашими газетчиками – женщины легкого поведения честны аки ангелы. Ведь они не способны сделать старость – молодостью, а черное – белым. Газеты же только и предназначены для того, чтобы лгать, лгать, лгать, во имя интересов своих хозяев. Чем ужаснее ложь, чем чаще она повторяется, тем быстрее поверят в нее разные легковерные простаки. Слушай…

Тут я не выдержал и рассказал ему все, что происходило до войны между Штатами, во время нее и после. Джордж сидел бледнее луны, и все время повторял:

– О, Билли! Неужели так все и было?! Какой ужас!

Потом мы обнялись, и Джордж сказал:

– Билли, я здесь по просьбе президента Хейса, и мое поручение почти выполнено. Так что в ближайшее время я, наверное, уеду. Сегодня у меня деловой ужин, а завтра вечером у меня свободное время. Давай встретимся еще раз здесь, в это же время!

На том мы и расстались. Джордж всегда был типичным северянином, упрямым и недоверчивым. Но при этом у него присутствовало ярко выраженное чувство справедливости. Похоже, что семена упали на благодатную почву, и он начнет наводить справки. Я даже догадываюсь у кого…

28 (16) сентября 1877 года. Константинополь

Джордж Генри Бокер, бывший посол САСШ в Османской империи и России, а также бывший спецпосланник президента Хейса в Югороссии

Вчера вечером я встретился с моим другом Алексом Тамбовцевым. Я думал, что эта встреча будет прощальной – договор подписан и передан в Вашингтон, нерешенных вопросов больше нет. И я запросил отпуск до следующего назначения. И как только я получу «добро» из Вашингтона, то поеду в Карлсбад, куда моя любимая супруга поехала на воды. Одно письмо я уже получил – она пишет, что город очень красивый, но что ей очень не хватает той сердечности, к которой она привыкла в Петербурге. А еще она очень скучает по мне.

Я рассказал об этом Алексу, и тот обещал зарезервировать мне купе в венском экспрессе, который отбывает в среду, третьего октября. А если я получу разрешение уехать быстрее, то меня отправят на поезде в воскресенье, тридцатого сентября. Письмо жене он взял, пообещав, что оно будет отослано в Карлсбад как можно скорее.

За ужином, вновь обильным, я рассказал Алексу про моего друга и про то, что тот мне сообщил про жизнь на Юге и про Реконструкцию. Алекс задумался, подошел к книжной полке и достал книгу под названием «Gone with the Wind» – «Унесенные ветром».

– Про что она? – спросил я, с любопытством разглядывая толстый том в потрепанной картонной обложке. Я обратил внимание, что у книги не хватало титульной страницы. Заметно, что ее уже много раз читали – корешок был потрепан, страницы засалены и покрыты пятнами.

– Это про Юг, про Гражданскую войну, про то, что было после, – сказал он.

– Так что ж получается, – спросил я, – все то, что мне рассказал мой старый университетский друг – это правда?

– Увы, Джордж, так оно и есть, – ответил Алекс. – Почитайте. Впрочем, вот вам еще одна книга из моей библиотеки.

Эта книга была напечатана на белой бумаге и вставлена в папку. На первой странице значилось «Fourteen Months in the American Bastiles» – «Четырнадцать месяцев в американских Бастилиях». Само название книги меня весьма и весьма удивило. Но вот имя автора – Фрэнк Ки Хауард – мне было абсолютно незнакомо.

– Кто это написал? – с интересом спросил я.

Алекс грустно усмехнулся и ответил мне вопросом на вопрос.

– Джордж, – спросил он, – вы знаете песню «The Star-Spangled Banner» («Знамя, усыпанное звездами»)?

– Да, – кивнул я, – конечно, кто ж ее не знает? Ее написал Фрэнсис Скотт Ки.

– Так вот, Джордж, – сказал Алекс, – Фрэнк Ки Хауард – его внук. Он был редактором одной из балтиморских газет. Когда по приказу Линкольна перед мерилендскими выборами 1861 года бросили в тюрьму многих сторонников Конфедерации, а также тех, кого подозревали в симпатиях к Югу. Им по приказу Линкольна было отказано в праве на предъявление обвинения и скорый суд. Их просто без суда посадили в разные тюрьмы и лагеря, где многие из них умерли.

– Такого просто быть не может! – возмущенно воскликнул я. – Это право гарантировано нам Конституцией!

– Да, – ответил мне Алекс, – но Линкольн своим указом просто отменил это право. Видите, как все просто. Один указ президента – и ваша хваленая конституция превращается в стопку бумаги, пригодной только для подтирки, пардон, в туалете.

Хауарда же арестовали и посадили в лагерь лишь за то, что он посмел критиковать это решение Линкольна в своей газете. И сидел он четырнадцать месяцев, пока его, как внука Ки, не освободили. Тогда-то он и написал эту книгу. Кстати, издателей, посмевших издать эту книгу, тоже посадили, а сам Хауард был вынужден уехать в Англию, где и живет до сих пор.

Я задумался. Та благостная картина американской действительности, которая у меня сложилась за последние две недели, вдруг пошла трещинами.

– Можно мне взять почитать эти книги? – спросил я.

– Конечно, можно, – пожал плечами Алекс, – именно для этого я их сюда принес.

Весь вечер и всю ночь я просидел за чтением «Унесенных ветром», а также пролистал книгу Хауарда – читать ее я не смог – настолько все написанное в ней было грустно и страшно. Я с трудом встал – все-таки мне уже пятьдесят лет, и подобного рода бессонные ночи – столь частые в студенческие годы – теперь выбивают меня из колеи. Возможно, я и вовсе, к своему стыду, проспал бы встречу с Билли Джонсоном, но, к счастью – или к несчастью – меня разбудил стук в дверь.

– Мистер Бокер! – услышал я голос коридорного. – Вам срочная телеграмма из Вашингтона!

Я было воспрял духом – конечно, это про мой отпуск, а также про то, куда меня потом отправят. Конечно, у меня была надежда, что наши бюрократы в Вашингтоне решат или оставить меня здесь, в Константинополе, или вернуть в Петербург. Я развернул листок. Там было написано: «Вы уволены за нарушения морали и вредительство при переговорах с Константинополем. Эвертс».

У меня потемнело в глазах – то есть как это – «нарушения морали»? Какое еще «вредительство»? Договор же все читали – да и подписал его лично Грант, после того, как пришла телеграмма от Эвертса о том, что текст одобрен Вашингтоном.

Я торопливо оделся, обжигаясь выпил принесенную мне чашку чаю и отказался от завтрака, поскольку мне еще предстояло сегодня встретиться с Джонсоном. Сперва я было подумал о том, чтобы отменить или отложить эту встречу, но решил, что это нарушило бы правила приличия. Собравшись, я пошел в парк, где находилось летнее кафе, в котором мы накануне беседовали с ним.

Джонсон был уже там и сидел за тем же столиком, что и вчера. Он не знал здешней турецкой кухни, и я заказал для нас шашлык из нежнейшей баранины с рисом и айран – турецкий питьевой йогурт. Потом я рассказал своему другу о том, что меня уволили со службы.

Тот грустно посмотрел на меня и сказал:

– Знаешь, Джордж, я тебе не завидую. Твой Эвертс просто дурак. Даром, что его отец был достойным человеком и протестовал против выселений индейцев. И что это за «нарушения морали»? Я не знаю ни одного человека более скрупулезного в отношении морали, чем ты.

– Не знаю, не знаю… – устало сказал я. – Попробую сегодня узнать. Думаю, что меня кто-то оклеветал. Впрочем, Эвертс с Хейсом меня никогда не любили. Сейчас там в Вашингтоне еще ночь, и я думаю, что часа через два-три пошлю телеграмму. А потом посмотрим, каков будет ответ Эвертса.

– И что ты собираешься делать? – спросил Билл.

– Вернусь в Филадельфию, – ответил я, – и там опять займусь литературным творчеством, благо деньги у меня есть.

– Билли, – вздохнул я, – у меня к тебе вот какой вопрос. Вчера господин Тамбовцев, канцлер Югороссии, дал мне почитать кое-какие книги о событиях на Юге. Я прочел там такое, что ни за что бы в это не поверил, если бы не рассказанная тобой история. Скажи мне, Билли, это правда, что по приказу Линкольна арестовывали людей и держали их в тюрьме без суда?

– Да, – твердо ответил мне Билл, – такое было в тех южных штатах, которые остались под контролем янки. Впрочем, я об этом только слышал. А еще читал книгу Хауарда.

– Вот ее мне вчера и передали, – сказал я. – И еще одну, «Унесенные ветром».

– Такой книги я не знаю, – покачал головой Билл. – А про что она?

– Про жизнь одного поместья неподалеку от Атланты, до, во время и после Гражданской войны, – сказал я. – По форме – это дамский роман, но очень страшный дамский роман…

– У нас эту войну называют «Война между штатами» или «Вторая американская революция», – задумчиво сказал Билл.

– Скажи, – спросил я, – а Шерман и в самом деле сжег Атланту? Я дочитал только до того места.

– Если бы только Атланту, – ответил мне Билл. – Думаю, что Аттила и Чингисхан нашли бы в нем достойного последователя. Чего только янки не сожгли… Мне еще повезло – мое поместье было чуть в стороне от их наступления, у меня главное здание осталось. Лишь какие-то негры – не мои, пришлые – сожгли несколько хозяйственных построек. А вот моя дочь – я тебе вчера рассказывал – она сгорела вместе с поместьем мужа. И, судя по рассказам очевидцев, ее перед смертью толпой насиловали черные солдаты янки…

В голове у меня загудело. Извинившись перед Биллом, я попрощался с ним и в шоке вышел из кафе. И тут же, нос к носу столкнулся с как обычно нетрезвым экс-генералом и экс-президентом Грантом, который шел прямо мне навстречу в окружении своих собутыльников.

– Здравствуйте, мистер президент, – вежливо сказал я.

– Ага, вот ты где, вредитель и содомит, – неожиданно хриплым голосом заорал он и плюнул мне в лицо. – Если бы я знал, что назначил послом мужеложца, а уж тем более, что пил вместе с ним!

Я стоял в шоке. Какой вредитель? Какой содомит? Я вытащил платок, вытер слюну с лица. Грант был меня старше на много лет, и я физически не мог его ударить, как поступил бы с любым, кто был помоложе и позволил бы в отношении меня такую дерзость.

– Что вы говорите, мистер президент? – только и смог вымолвить я.

– То и говорю, что мне доложили из Вашингтона, – прорычал Грант. – Тьфу ты, у вас в Колледже Нью-Джерси, наверное, все такие? Не хочу видеть твою рожу содомита, – и он плюнул в меня еще раз, но не попал на этот раз и пошел, качаясь и размахивая руками, обратно во дворец.

Не успел я сделать и двух шагов, как ко мне подбежал какой-то человек, на лице у которого так и было написано «Новая Англия», причем крупными буквами.

– Мистер Бокер, – сказал этот тип с ярко выраженным бостонским акцентом, – меня зовут Александр Уиллиамс, газета «Бостон Ивнинг Глоуб». Расскажите про ваших любовников в Константинополе. Они турки или греки?

Я не выдержал и хуком в его холеную массачусетскую морду, нокаутировав наглеца прямо на месте.

Но тут подскочили еще трое, остановившись от меня на почтительном расстоянии, и один закричал:

– Мистер Бокер, я из «Нью-Йорк Сан». Расскажите про подробности ваших содомитских утех.

Я побежал за ним, но он бежал быстрее – понятно, ведь он был раза в два моложе меня.

Я заорал ему вслед:

– Не содомит я, слышите! Не содомит!

Один из двух других репортеров закричал, с безопасного расстояния:

– А «Вашингтон Ивнинг Стандард» пишет, что госсекретарь Эвертс предъявил неоспоримые доказательства, что вы содомит. Да и президент Грант говорит то же самое.

Я поплелся обратно в Долмабахче, под вопли репортеров – Как звали ваших любовников?

– Были ли вы содомитом еще в Филадельфии?

– Что вы делали в Санкт-Петербурге? Тоже занимались мужеложством? Русские это любят?

Тут на шум и крики появились представители властей, причем не городские полицейские, а военные, охраняющие правительственную резиденцию. Прошло всего несколько секунд, и все три репортера лежали на земле, мордой вниз, с руками, заломленными назад. Югоросские солдаты умело и быстро связали им запястья тонкими кожаными ремешками.

Командовавший солдатами сержант подошел ко мне и спросил на ломаном английском языке:

– Мистер Бокер, эти господа мешать вам?

– Эти господа оскорбляли меня, – возмущенно сказал я.

Все трое лежащих на земле нахалов начали истошно кричать, что они американские корреспонденты и находятся при исполнении служебных обязанностей. У одного из них солдаты даже достали какую-то бумагу, похоже, что журналистское удостоверение. Потом случилось то, что поразило меня до глубины души. В ответ на крики репортеров русские солдаты, вместе со своим сержантом, разразились громким смехом.

– Мы их будем немножко судить, – сказал сержант, отсмеявшись, – месяц или два они будут подметай улица, потом вон из Югороссия. И въезд закрыт. Навсегда.

Всех трех щелкоперов подняли на ноги и, подталкивая в спину, увели, несмотря на все их крики о свободе слова и правах журналистов. А вот Уиллиамса русские не тронули. Очевидно, сержант решил, что тот уже достаточно получил за свое нахальство, так как в момент появления русских он только-только поднимался на четвереньки, отходя от нокаута. Уиллиамс открыл было рот, но увидев, как его коллег уводят солдаты, благоразумно промолчал, и бочком, бочком, делая вид, что он тут не при чем, пошел прочь подальше от дворца.

29 (17) сентября 1877 года. Константинополь

Джордж Генри Бокер, бывший посол САСШ в Османской империи и России, а также бывший спецпосланник президента Хейса в Югороссии

Как все меняется всего за день. Вчера, после инцидентов с Грантом и с репортерами, я обессиленно лег на кровать в своей комнате. Я ожидал всего чего угодно, но не столь незаслуженной и столь дикой и мстительной клеветы. Теперь, подумал я, у меня нет смысла возвращаться в САСШ – там я сразу стану неприкасаемым, и никогда мне никто не поверит, что я не содомит. Эх, жаль сына – теперь и к нему навечно пристанет клеймо «сын содомита»…

Чтобы хоть как-то отвлечься, я взял в руки томик «Унесенных ветром» и стал читать дальше. Часа через два в дверь неожиданно постучали.

Как я и предполагал, это был не кто иной, как мой друг Алекс Тамбовцев. Настроение у него было боевое, как у индейца на тропе войны, не хватало только перьев и томагавка. Он весело посмотрел на меня и сказал:

– Джордж, а не хотели бы вы выпить со мной по рюмочке? Заодно мы сможем обсудить вашу ситуацию.

Я согласился. Действительно, а почему бы и нет. Странные люди эти русские. Вы можете быть с ними едва знакомы, но если вдруг между вами возникли отношения, называемые «дружбой», то они будут готовы разделить с вами последний кусок хлеба и встать за вас, пусть даже против всего мира. А этот пожилой седой человек мог говорить не только сам за себя. За его спиной была пусть и небольшая, но очень эффективная государственная машина. Самая эффективная со времен краха Римской империи.

Я отложил книгу, встал, и мы прошли внутренними переходами в его кабинет. Почти сразу же секретарша принесла нам все необходимое. Когда Алекс налил по чашечке моего любимого турецкого кофе, по стаканчику воды, и по рюмочке коньяка, он посмотрел на меня чуть исподлобья и серьезно сказал:

– Джордж, я исхожу из того, что все, что про тебя было сказано – вранье, от первого до последнего слова.

– Да, Алекс, – вздохнул я, – так оно и есть.

– Я так и думал, – сказал он и замолчал. Я увидел, что сейчас передо мной сидел не мой добрый друг Алекс, а действующий канцлер Югороссии.

– Ну что ж, мы обдумаем, как мы сможем тебе помочь, – наконец сказал он. – Узнав об этом происшествии, я в первую очередь переговорил с вашим бывшим президентом Грантом. Думаю, теперь он придет и попросит у тебя прощения. Он неплохой человек, хоть и пьяница.

Репортеров мы пока посадили под арест на пятнадцать суток за хулиганство – есть у нас такое наказание. После этого мы их выдворим из страны без права возвращения, как нарушивших условия пребывания. Твой друг Уиллиам Джонсон говорит, что если на то будет твое желание, то он свяжется со знакомым адвокатом, и он внесет иск против газет, которые напечатали про тебя эту клевету.

Но не это главное. А главное, что то, что сделали Хейс и Эвертс, было не просто черной неблагодарностью – это было преступлением. Мы, со своей стороны, тоже уже написали довольно грозную ноту их правительству с требованием дезавуировать эту клевету. Эту телеграмму должны положить на стол Эвертсу в Вашингтоне уже в ближайшее время. Так что, как говорят в Одессе, не бери в голову.

– Ты прав, – вздохнул я, – спасибо тебе за заботу, но все равно это так мерзко.

– Разумеется, мерзко, – кивнул Алекс, – и те, кто все это затеял, заплатят за все.

Потом он немного помолчал и добавил:

– Джордж, я не думаю, что в нынешней ситуации тебе есть смысл возвращаться в САСШ в ближайшее время.

– И что же мне делать? – устало спросил я.

Алекс бросил на меня испытующий взгляд:

– Завтра мы встретимся втроем – ты, я и Уиллиам Джонсон, который, вероятно, сделает тебе одно интересное предложение. Как пишут в объявлениях – возможны варианты. Так что ты отдохни сегодня, почитай, наберись сил. Давай встретимся завтра за ужином, скажем, в шесть часов.

30 (18) сентября 1877 года. Константинополь

Джордж Генри Бокер, бывший посол САСШ в Османской империи и России, а также бывший спецпосланник президента Хейса в Югороссии

Остаток вчерашнего дня и весь вечер, а также сегодняшнее утро я провел за чтением «Унесенных ветром». Потом я пообедал и пошел прогуляться в парке – репортеров там больше не было, зато я встретил президента Гранта, как ни странно, трезвого и хмурого, который смущенно подошел ко мне.

– Джорджи, – сказал он, – мне сказали, что ты не содомит, так что прости, что я вчера так с тобой грубо разговаривал.

– Да ничего страшного, – ответил я.

Грант махнул рукой и уже было собрался уходить, но вдруг обернулся.

– Но ты все равно вредитель, – с неожиданным раздражением сказал он. – Засунул туда этот чертов параграф и ничего мне о нем не сказал.

– Какой параграф? – не понял я.

– Про Форт-Росс, – сказал Грант с нажимом. – Это кому-то очень сильно не понравилось в Вашингтоне.

– А вы разве не читали договор, перед тем как его подписали? – с удивлением спросил я. – К тому же этот параграф был совсем не моим требованием…

– А зачем мне это, если ты обо всем договорился? – раздраженно ответил Грант. – Так что ты все равно сволочь. Тем более, ты и не пил со мной, значит, как говорят русские, ты меня не уважаешь. Поделом тебе влетело.

Высказав все это, Грант повернулся и пошел обратно во дворец. Похоже, что ему не терпелось снять головную боль старым русским способом.

Вот и все об этом человеке, как любила говаривать прекрасная Шахерезада в сказках «Тысячи и одной ночи». Тем более что я на Гранта не особо-то и обиделся. Пьяница – он и есть пьяница. Если не прочитал договора, который подписал, то сам он и виноват во всем. Тем более что без этого самого параграфа не было бы никакого договора.

А вот Хейс с Эвертсом – это совсем другое дело. Не знаю, как в Вашингтоне, а вот неудовольствие Константинополя своим идиотским демаршем они уже заработали. И каковы будут последствия этого неудовольствия сейчас еще трудно представить.

Выкинув из головы все мысли о Вашингтоне, Хейсе, Эвертсе, Гранте, я сел на лавочку и наконец-то дочитал книгу о приключениях южной леди Скарлетт О’Хара.

Ровно в шесть часов, как обычно, сразу после того, как пробили часы, пришел Алекс и отвел меня в ту залу, где мы уже несколько раз вместе ели. Там уже сидел Билли.

– Джордж, рад тебя видеть! – сказал он и приветствовал меня полупоклоном.

Перед едой нам принесли по бокалу шампанского, после чего Алекс сказал:

– Обычно соблюдается такое правило: о делах говорят только после того, как принесут кофе. Но я считаю, что лучше будет, если твоя судьба станет чуточку определеннее. Так что передаю слово Уиллиаму.

Билли посмотрел на меня и спросил:

– Джордж, а если бы ты знал все то, что знаешь сейчас, в тысяча восемьсот шестьдесят первом, как бы ты отреагировал на создание Конфедерации?

Я на секунду задумался, потом ответил:

– Сказал бы, что лучше так, чем то, что получилось. И то, что мы имеем сегодня. Хотя, конечно, я как был против рабства, так и против него до сих пор.

Билли вздохнул:

– Джордж, то, что я тебе теперь скажу, должно оставаться между нами. Это не только моя тайна. Если все выйдет наружу раньше времени, может получиться очень нехорошо.

– Билли, – торжественно сказал я, – обещаю тебе, что без твоего разрешения никто не узнает о нашем разговоре.

Билли посмотрел сперва на меня, потом на Алекса, потом снова на меня и, наконец, решился:

– Итак, Джордж, что бы ты сказал, если Конфедерация вдруг возродится?

Я взглянул на него с неподдельным интересом и сказал:

– Думаю, что это было бы справедливо. Конечно, без возрождения института рабства.

– О рабстве речь не идет, – сказал Билли, – невозможно, да и не нужно собирать с пола пролитую воду. Так вот, как ты смотришь на то, чтобы стать дипломатом возрожденной Конфедерации. Для начала мы предлагаем тебе стать главным посланником Конфедерации в Югороссии? А потом и в других европейских столицах.

Я просто обалдел. Такого предложения я не ожидал. И тут в разговор вступил Алекс.

– Джордж, – сказал он, – от себя могу тебе пообещать, что правительство Югороссии немедленно признает твой дипломатический статус.

– Каким же образом? – удивился я. – Ведь Югороссия не имеет дипломатических отношений с Конфедерацией.

Алекс посмотрел на меня с чуть заметной улыбкой, и я вдруг понял, что и соответствующий договор уже имеется, равно как и готовые планы возрождения Конфедерации.

Билл же сказал:

– Джордж, как только ты согласишься на мое предложение, я тебе сразу расскажу все – и предысторию этого проекта, и наши ближайшие планы. Если хочешь, подумай – неделя тебя устроит?

Я закрыл на секунду глаза и вдруг понял: «Да, это и есть то самое предложение, от которого невозможно отказаться». И сказал:

– Билл, а зачем мне неделя? Я согласен.

Мы сидели до двух часов утра, обсуждая и сложившуюся ситуацию, и мои дальнейшие действия, начиная с того, что мне, увы, не удастся поехать в Карлсбад. Зато жену мою югороссы привезут сюда. Здесь, на Принцевых островах, тоже есть воды, а также врачи и терапевты, которые намного лучше, чем в Карлсбаде. И что для моего сына тоже найдется работа в Константинополе, хоть и не на дипломатической стезе. Телеграмму ему от моего имени, чтобы все бросал и выезжал в Европу, отправят немедленно.

И я пошел спать в совсем другом расположении духа, чем в последние два тяжелых для меня дня.

29 (17) сентября 1877 года. Санкт-Петербург. Статья в газете «Русский инвалид» Лев Николаевич Толстой.