Текст книги ""Фантастика 2025-48". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

– Там же и заночевал, – ответил я, так толком ничего еще не понимая.

– Кто-нибудь может это подтвердить? – продолжил офицер свой допрос.

Я замялся. Не стоило жене знать о моих утренних кувырканиях. У нее рука тяжелая…

– Так что, вы не можете ничего придумать? – спросил офицер и махнул рукой своим солдатам. – Берите его!

– Да нет, не надо! – испуганно воскликнул я. – Дело в том, что я был там с дамой!

– Что за дама? – заинтересованно спросил офицер.

– Не знаю, как ее зовут… – замялся я.

– Будете врать своей жене! – рявкнул офицер.

Меня охватило возмущение подобным бесцеремонным допросом, и я выкрикнул:

– А какое вы имеете право со мной так разговаривать? Вы знаете – кто я такой?

– Знаем, – кивнул офицер. – Вчера ночью из всех ваших складов был вскрыт именно тот, в котором хранилось американское оружие и боеприпасы. Где это оружие? Где оно, я вас спрашиваю? – и офицер дал знак одному из солдат, который со всей силы врезал мне под дых.

Когда я немного отдышался, то жалобно спросил:

– А где охранники? Они вам могут все рассказать.

– Нет охранников, нет ни единого, – сказал как отрезал офицер. – Так что, сами все расскажете, или мы должны вам помочь?

Меня били долго, так и не поверив ни единому моему слову, хотя я пытался найти какие-нибудь оправдания. Потом связали и бросили на телегу, после чего отвезли с другими такими же избитыми на вокзал, где нас загнали в вагон для скота. Целый день нам не давали ни есть, ни пить, было холодно, пахло мочой и испражениями – всем приходилось стоять впритирку друг к другу, и не было возможности облегчиться, кроме как прямо в штаны. Потом двери вагона открылись, и мы оказались на какой-то железнодорожной платформе, откуда под конвоем нас отвели в Килмейнхемскую тюрьму. Тех, кто по дороге падал – а таких было немало, – рывком поднимали и заталкивали обратно в толпу задержанных, а кто опять падал – расстреливали на месте.

Так и не дав ни поесть, ни помыться, нас загнали в камеры. В той, где я оказался, были четыре кровати, с которых, впрочем, убрали матрасы. Нас там оказалось не менее двадцати: вперемежку мужчины, женщины и даже дети – младшему было, наверное, лет девять-десять. Конечно, все, кроме меня, были папистами и мятежниками. Я же думал, что завтра расскажу все судье о том, что в отношении меня произошла чудовищная ошибка, и что меня после этого отселят от этих нелюдей в нормальную камеру, а потом и совсем отпустят.

Но теперь нас всех вместе гнали во внутренний двор, к помосту, над которым с балки свисали восемь петель, в каждой из которых висело по человеческому телу. Отделив восемь человек из нашей толпы, сержант Клич показал на мертвые тела и заорал:

– Снять! И погрузить вон туда, – он рукой указал на телегу, запряженную двумя унылыми клячами, на которой уже лежало несколько трупов. Рядом с ними стояли такие же телеги, но пустые.

Я встал на табурет и начал вынимать тело из петли, и вдруг увидел, что это не кто иной, как Джон О’Брайан, на которого я намедни накатал донос. Труп упал вниз, и я потащил его к телеге, с трудом взвалив его на груду тел.

– А теперь встать под виселицу! – рявкнул сержант.

– Сэр, а когда мы увидим судью? – с робкой надеждой спросил я.

– Таким мразям, как ты, судья не понадобится! – снова рявкнул сержант. – А ну-ка, встал быстро!

Мне на шею накинули петлю, после чего священник произнес:

– Да смилостивится Господь над вашими черными душами!

Под моими ногами открылся люк, и последняя мысль, которая пронеслась в моей голове, была: «За что?!»

25 (13) марта 1878 года, вечер.

Константинополь. Дворец Долмабахче

Сгустившаяся за плотными шторами ночная тьма отступала перед беспощадно ярким светом электрических ламп, освещавших комнату для переговоров, будто операционную. То, что здесь обсуждается, не должно стать достоянием чужих ушей. Вопрос, который должны были обсудить три министра иностранных дел, был самым большим секретом в этом мире.

Если Югороссия, устами своего правителя, уже вынесла приговор Британской империи, творившей в Ирландии то, что иначе как геноцидом нельзя было назвать, то двум остальным участникам Континентального Альянса еще предстояло это сделать. Именно ради этого кайзер Вильгельм I и император Александр III прислали сюда своих канцлеров, на сто процентов будучи уверенными в том, что и князь Бисмарк, и граф Игнатьев до последнего вздоха будут отстаивать интересы своих государств. А интересы эти были весьма разнообразны и затрагивали при этом не только Британию, но и всю Европу. А если смотреть шире, то и весь мир.

Растущей как на дрожжах германской промышленности остро были необходимы новые источники сырья и рынки сбыта, а также контроль над торговыми путями. Кроме того, Бисмарк отчаянно желал завершить процесс объединения германской нации под скипетром Гогенцоллернов. А для этого требовалось демонтировать еще одно государство, лежащее в центре Европы – Австро-Венгерскую империю. «Кошмар коалиций», преследовавший германского канцлера с окончания франко-прусской войны, исчез после создания Континентального Альянса, и теперь Бисмарк считал, что пришло время пожинать плоды этого союза. А Британия – да гори она огнем, пусть югороссы и их имперские союзники делают с ней все, что хотят, лишь бы это не вредило коренным интересам Германии. А если надо помочь – Германия поможет, но уже за отдельную плату, вроде базы для германского флота на Оркнейских островах. В последнее время Бисмарк, ранее бывший принципиальным противником колониальной политики и создания необходимого для нее современного флота, резко изменил свое мнение, так как понял, что расширяться надо, а путь на восток для Германии теперь закрыт наглухо.

Канцлер Российской империи граф Игнатьев считался главным русским панславистом и был твердо уверен, что в интересах Российской империи объединить под властью династии Романовых всех европейских славян, и что это объединение пойдет им только на пользу. Примерно того же мнения придерживался и император Александр III, считавший что России совсем не повредят ни Краков, ни Прага с Братиславой, тем более что на территории Чехии располагался, говоря современным нам языком, мощнейший промышленный кластер, который был бы кстати для во многом еще аграрной российской экономики. России было не до экспорта промышленных товаров – насытить бы собственным производством не такой большой внутренний рынок и сократить господствующий везде и всюду импорт, в том числе и из Германии.

Собственно, Бисмарк, уверенный, что нет большего зла для немцев, чем смешение их со славянами, не собирался возражать устремлениям своего великого восточного соседа – лишь бы, с одной стороны, Германии отдали те области, в которых немецкое население преобладает над польским и чешским, и, с другой стороны, чтобы таможенная политика Российской империи благоприятствовала германским производителям.

Что же касается Югороссии, то отношение к ней у «Железного канцлера» было двояким. С одной стороны, он до конца не доверял этим странным людям, способным сочетать в одной государственной упряжи непримиримых до того славян, греков и турок и строивших свою талассакратическую империю на развалинах Оттоманской Порты с непринужденностью викингов, осевших в захваченной Европе. Вы скажете – не было такого? Но ведь могло быть!

С другой стороны, сотрудничество с Югороссией по линии инвестиций в обмен на технологии приносило Германской империи огромную пользу, и в ближайшее время следовало ожидать ее первых плодов в виде бурного роста производства почти без увеличения количества рабочей силы. Следовательно, требование новых источников сырья и новых рынков сбыта становилось особо актуальным.

Расчет был прост – сырье можно ввозить из России, британских конкурентов прибьет война, австрийские же будут разделены между Германией и Россией. Французскую промышленность задушит резкое снижение цен на готовую продукцию. И так уже французские товары, за исключением модных тряпок и нижнего белья, уступают немецким по качеству, зато превосходят их по цене. Для Германии дальнейшее развитие событий выглядит весьма благоприятным, и, главное для Бисмарка – не упустить момент для улучшения экономического положения своей страны.

Для Югороссии усиление Германской и Российской империй в самом центре Европы не представляли практического интереса, кроме устранения с политической карты мира уродливого двуединого лоскутного государства. Важнее было другое. Требовалось так привязать Германию и Россию друг к другу, чтобы в дальнейшем разрыв этих связей был бы для политиков этих стран самоубийством. И вот тогда вполне реальной могла стать единая русско-германская Европа от Лиссабона до Чукотки. Но эту цель югоросское руководство ставило перед собой только в среднесрочной перспективе, а пока основной задачей этой встречи, как ее видели в Константинополе, была операция по прекращению британского беспредела в Ирландии.

Меморандум югоросского МИДа с полным изложением его позиции по этому вопросу был вручен Бисмарку и Игнатьеву сразу же по их прибытии в Константинополь. Красной нитью через весь этот документ проходила мысль о том, что такие явления, как геноцид ирландцев британской армией, являются преступлениями против всяких божеских и человеческих законов, и должен строго караться путем применения военной силы. Оба канцлера – российский и германский – были с этим утверждением, в общем-то, согласны, поскольку Британия носясь, как дурак с писаной торбой, со своими вечными интересами, так и не удосужилась обзавестись ни настоящими друзьями, ни надежными союзниками. Вопрос теперь был лишь в деталях операции и взаимных преференциях для ее участников, требования к которым были изложены выше.

Переводчики в данном случае не требовались, потому что и Антонова, и граф Игнатьев хорошо изъяснялись по-немецки, а Бисмарк за последнее время значительно улучшил свой русский, который он учил еще в бытность прусским послом в Петербурге лет двадцать назад. Как только гости расселись, встречу открыла на правах хозяйки глава югоросского МИДа полковник Антонова.

– Господа, – произнесла она, – у нас появился серьезный шанс вооруженным путем раз и навсегда установить в Европе и во всем мире такой порядок, при котором зверства, которые творят сейчас англичане в Ирландии, станут просто невозможны.

– Я согласен с вами, фрау Нина, – кивнул Бисмарк, – мы, немцы, возмущены творящимися в Ирландии безобразиями. Я хочу напомнить, что те преступления, которые совершает сейчас британская армия, происходят с ведома и по поручению королевского парламента. И куда более гуманно настроенный регент британского престола Альберт-Эдуард ничего не может сделать с окопавшимися в этом парламенте политиканами.

– Мы согласны с князем Бисмарком, – вступил в разговор граф Игнатьев, – зло заключено в самой британской политической системе, сочетающей всесилие безответственных политиканов и бессилие британского короля. Такая система должна быть разрушена…

«Допустим, что вы правы, господа, – подумала полковник Антонова, – и все зло в Британии от парламентаризма. А монархи там все исключительно белые и пушистые. Не особо верится в это, если вспомнить еще живую, но уже полностью невменяемую королеву Викторию, которая правила Британией без малого сорок лет и сделала немало для того, чтобы сложилась нынешняя политическая система. Но вслух этого говорить не стоит – не поймут-с. Лучше послушать, что еще скажут Бисмарк и Игнатьев».

Антонова сидела молча, ее гости тоже молчали, и на какое-то время в комнате наступила зловещая тишина. Только было слышно, как в дальнем углу большие напольные часы щелчками, в такт размахам своего маятника, отмеряют неумолимое время.

– Фрау Нина, – произнес наконец Бисмарк, – вы сказали, что новый гуманный миропорядок должен быть установлен вооруженным путем. Планирует ли Югороссия какие-либо реальные действия в этом направлении, или это пока всего лишь политическая декларация?

– Время деклараций, резолюций и прочего прошло, – ответила Антонова. – Кровь невинно убитых вопиет к отмщению, а еще живые взывают к нам с просьбой о помощи. Наш флот, армия и специальные силы уже приведены в состояние полной боевой готовности, и теперь мы хотели бы знать – поддержат ли нас союзники во время операции по принуждению Британии к соблюдению прав населения Ирландии на жизнь и свободу.

– Мудрено выражаются там у вас, в будущем, – вздохнул граф Игнатьев, – Только если уж речь пошла о независимости Ирландии, то почему в составе Соединенного Королевства должна оставаться Шотландия? Император Александр Александрович просил напомнить вам о том, что у него есть сестра Мария Александровна, практически готовая шотландская королева, и сын ее – наследник престола, рожденный в законном браке со вторым сыном королевы Виктории.

– У руководства Югороссии нет на этот счет никаких возражений, – развела руками полковник Антонова, – как по поводу независимости Шотландии, так и по поводу кандидатуры будущей монархини. Более того, Марию Александровну в Шотландии любят и уважают, а ее титул герцогини Эдинбургской делает достаточно вескими ее права на шотландский трон.

– Отлично, тогда и у моего императора тоже нет никаких возражений, – граф Игнатьев сделал пометку в своем блокноте. – Лишь бы после этой вашей «операции по принуждению» Британия сохранилась в границах хотя бы Англии и Уэльса. И правил бы в ней по-прежнему король Альберт-Эдуард. А парламент занимался тем, от чего и произошло его название – разговорами и обсуждением дел в королевстве. Только вот почти никакой практической помощи в этой операции мы вам оказать не сможем, ибо большая часть нашей армии сейчас находится в Сирии, Палестине и Месопотамии.

– Николай Павлович, – полковник Антонова успокаивающе положила свою ладонь на руку графа, – особой помощи с вашей стороны нам и не понадобится. Будет достаточно, если в операции, чисто символически, примет участие новейший броненосец «Петр Великий» и часть только что сформированных сил специального назначения. Для операций непосредственно на территории Ирландии у нас есть небольшая, но хорошо обученная и вооруженная армия, состоящая из самих ирландцев, шотландцев и эмигрантов. Кроме того, после удара, который мы нанесем британским войскам, особо долго воевать там будет некому и незачем. Возможно, что впоследствии мы обратимся к властям Российской и Германской империй с просьбой разместить на территории Британии миротворческие контингенты, призванные поддерживать закон и порядок в королевстве все то время, пока Британия не закончит трансформацию из страны парламентского беспредела в благопристойную монархию.

Если для графа Игнатьева эта встреча в значительной степени была обычной дипломатической формальностью, поскольку в силу особых отношений между Петербургом и Константинополем все основные вопросы были заранее проработаны и решены, то Бисмарк, как опытный политик, насторожился. Он знал, что Югороссия еще не была замечена в обмане партнеров, и канцлеру Германии сразу захотелось обозначить ту выгоду, которую он хотел бы получить для своей страны.

– Погодите, господа, – сказал он, вытирая платком пот со лба, – мне, старику[10]10
  Старику Бисмарку на тот было момент 63 года, Игнатьеву – 46 лет, а Антоновой 52 года, но выглядит она в силу активного образа жизни и занятия спортом на тамошние 35–40 лет.


[Закрыть], тяжело следить за полетом ваших мыслей. Давайте поговорим о практических делах. Моему императору Вильгельму Первому хотелось бы знать – кому достанутся британские колонии в Африке, Азии и Америке.

– Можете передать его величеству кайзеру Вильгельму, – официальным голосом произнесла полковник Антонова, – что все наши предыдущие договоренности о разделе сфер влияния в мире остаются в силе. Германия возьмет себе британские колонии в Африке, Российская империя займется Азией, а мы будем развивать океанский флот и налаживать связи с Америкой. Канаду, скорее всего, подгребут под себя САСШ, и помешать этому мы не в силах. Австралия же и Новая Зеландия, в силу своей удаленности и малозначимости, станут де-факто независимыми государствами.

– Очень хорошо, но недостаточно, – по-бульдожьи состроив лицо, сказал Бисмарк, – германский народ остается самым большим разделенным народом Европы, и думаю, что отсутствие возможности объединить всех немцев в одном государстве так печалит моего монарха, что он не в состоянии принимать никаких взвешенных и адекватных решений.

– Мой государь, – произнес в ответ граф Игнатьев, – очень обеспокоен страданиями славян, проживающих на территории Двуединой Австро-Венгерской империи. Если свободу от национального притеснения получили болгары, греки и сербы с черногорцами, то почему должны продолжать свои страдания чехи, словаки, словенцы и прочие хорваты с боснийцами, где вдобавок проживает еще и множество православных сербов.

«Вот уж за кого точно не стоило бы беспокоиться, – подумала про себя полковник Антонова, – так это о „братушках“. К гадалке не ходи – продадут и предадут они своих благодетелей, как только это им покажется хоть немного выгодным».

Но вслух она произнесла совсем иное, ибо если кому-то в Петербурге хочется поиграть в этой славянофильской песочнице – пусть себе играет. И вообще – дипломатический этикет не допускает применения матерных слов.

– Господа, – сказала Антонова, – мы не будем иметь никаких возражений, если территория Австро-Венгерской империи будет разделена между вами к взаимному согласию. Все немецкое должно быть немецким, все славянское – российским. И это решение должно быть закреплено отдельным соглашением. Венгры, если они сами это захотят, могут оставить себе в качестве украшения династию Габсбургов. Югороссия же, поскольку мы не имеем в Центральной Европе прямых интересов, умывает руки, впрочем, не отказываясь при этом от посредничества в поиске компромиссов.

– Если это действительно так, – произнес канцлер Германской империи, довольно потирая руки, – то, думаю, у моего монарха не будет никаких возражений против вашего плана в отношении Британии.

– Гм, – сказал граф Игнатьев, – я думаю, что и мой государь не будет против условий, предложенных госпожой Антоновой. Австрийский же вопрос нам с князем Бисмарком необходимо обсудить отдельно и как можно скорее прийти к взаимоприемлемому решению.

– Да это, так, – кивнул Бисмарк. – Теперь мы с графом Игнатьевым должны будем снестись с нашими монархами и, получив от них соответствующие инструкции, встретиться снова и довести дело до окончательного соглашения.

– Должна вам напомнить, господа, – сказала полковник Антонова, вставая, – что время у нас ограничено, в Ирландии продолжают гибнуть невинные люди и литься кровь. В случае, если соглашение по этому поводу между нашими странами не будет достигнуто в самые кратчайшие сроки, то Югороссия самостоятельно начнет операцию против преступного британского режима. Будьте добры, сообщите об этом своим государям.

26 (14) марта 1878 года, утро.

Багдад. Правый берег реки Тигр.

Полковник Вячеслав Николаевич Бережной

Мы тут люди не местные, тем более что проездом. Даже не заходя в сам Багдад, Персидский корпус генерала Скобелева форсированным маршем направляется далее на север в сторону Алеппо-Халеба, на соединение с бывшей Кавказской, а теперь Ближневосточной армией, который командует наместник императора на Кавказе великий князь Михаил Николаевич, самый младший и самый деятельный из всех дядей императора Александра III. Задачей этого года поставлено присоединение к Российской империи Великой Армении, Сирии, Ливана, Палестины и далее всех территорий до Суэцкого канала. Словом, освобождение от гнета агарян всех проживающих на этой территории христиан, к какой бы конфессии и к какой бы национальности они ни принадлежали.

Таким образом, делами в Персии и Басре теперь займутся совсем другие люди, а несколько уменьшившийся в числе Персидский корпус генерала Скобелева спешно переброшен на север, где будет решаться судьба Ближнего Востока. Вот и торопятся наши солдатики, отбивая сапогами по тридцать верст в день по пыльным дорогам Месопотамии. То, на что были способны гоплиты Александра Македонского и римские легионы Красса, должно быть по плечу и русским чудо-богатырям. Там, в Сирии, мы расстанемся с корпусом Скобелева. Он отправится в Палестину, а я, мои люди и Жаклин направимся в Константинополь за новыми заданиями и новой славой.

Ну, любим мы, русские, быть освободителями и стремимся к этой роли подчас без оглядки на реальные обстоятельства, из-за которых освобожденные, не успев сказать нам «мерси», тут же наносят удар ножом в спину. Освобождение Антиохии и Иерусалима, древнейших христианских святынь – не меньшая мечта русских царей, чем Константинополь и Черноморские проливы. И если с Константинополем и Проливами вышел немного облом, мы успели на эту поляну раньше, а без нас там вообще покойному царю ничего не светило, то Ближний Восток – это очередная петербургская идея-фикс, в которой, правда, есть рациональное зерно.

А вот узнав насчет раздела Австро-Венгрии между Германией и Россией, я ругался изобретательно, долго и со вкусом на всех языках, которые знаю, предварительно попросив Жаклин заткнуть свои прелестные ушки. Она, конечно, не девушка-одуванчик, кисейная барышня, но многие слова из лексикона XXI века ей знать ни к чему. А ругаться было из-за чего.

Александр Александрович, конечно, вменяемый человек, но дорвавшись до статуса главы сверхдержавы, он пустился во все тяжкие, не слушая ничьих советов. Да и бесполезно там было что-то советовать. В нашем прошлом он вел себя сверхосторожно, потому что Россия была связана железными оковами Берлинского трактата и угрозой войны с европейской коалицией, не желавшей ее усиления.

А тут, при нашем участии, Европе оставалось только издать писк, словно устрице на безжалостных зубах гурмана. Вот наш царь-батюшка и разгулялся. Панславянство – мать его ети. Такой же бред, как попытки примирить православие и католицизм, или же объявить об идее всемирного разоружения. Борьба за все хорошее против всего плохого. Гарантию дам, что уже в самом ближайшем времени среди освобожденных им славян возникнет недовольство властью «диких московитов», которое довольно быстро перейдет в жесточайшую фронду. Уж на что мы в нашем прошлом болгар вытащили из-под турецкого ятагана, так те ни разу не упустили момента пнуть нас за это побольнее. Во всех мировых войнах они воевали не с нами, а против нас. Конечно, речь идет в основном об ориентирующейся на Западную Европу крупной буржуазии, аристократии и интеллигенции. Но именно они определяют политический облик своих государств, для изменения которых нужны сеансы массовой дубинотерапии, для которой мы, русские, слишком добрые.

Хорошо, что еще в самом начале, когда затевалась вся эта экспедиция, мне удалось довести до сведения императора Александра III мысль о том, что Ирак, или, как его сейчас называют, Месопотамия, со всеми вечно грызущимися между собой шиитами, суннитами, курдами, арабами, персами и прочими восточными заморочками, нужен Российской империи примерно так же, как телеге пятое колесо. Плавали-с – знаем. Территория по протестному потенциалу выйдет пострашнее, чем Польша, тем более что все три стороны внутреннего конфликта еще те отморозки, и будут по иностранной указивке с увлечением и большим удовольствием резать друг друга, не забывая и о русских. Нет уж, слона надо есть по кусочкам. Сперва окружить этот гнойник послушными нам территориями, а уж потом потихоньку подстригать его со всех сторон, пока свободной останется одна лишь пустыня.

Да, реки Тигр и Евфрат не только делают эту землю пригодной для земледелия и оседлого проживания людей, раем для земледелия, с древности и по сей день они служат прекрасной транспортной системой «север-юг», пришедшей в сильный упадок восемь лет назад, после того как заработал Суэцкий канал. Перевозить товары морем на пароходах и парусных кораблях вокруг Аравии оказалось значительно выгоднее, чем везти их вроде бы напрямую через Сирию и далее по Евфрату к Персидскому заливу, платя по пути отступное каждому местному шейху и содержа большую охрану для защиты от многочисленных бандитов. С уходом транзитной торговли на другие маршруты тут всё то же, что и в Басре – следы общего хозяйственного упадка бросаются в глаза на всем пути нашего следования вверх по Евфрату.

Положение могла бы спасти железная дорога и сильная власть, способная твердой рукой и острой сталью навести в этих землях должный порядок, чтобы девственница с кошельком золота могла бы без страха и препятствий добраться от Халеба до Басры и обратно. Но, как я уже говорил, мы, русские, на такие подвиги не способны. Для этого нужен какой-нибудь восточный деспот, вроде персидского царя Кира Великого или трансильванского Влада Цепеша.

Истории об этих и иных леденящих душу и воображение деятелях прошлого, некогда действовавших как раз в этих местах, я вечерами рассказываю моей подопечной Жаклин. Она внимательно меня слушает, лишь изредка задавая вопросы. Девица умна и достаточно образованна. Кроме того, жизнь в вечных поездках с отцом по этим диким местам расширила ее кругозор и заставила шире смотреть на многие явления повседневной жизни.

Что же касается наших личных отношений и всего прочего, то, несмотря на то, что прошел уже целый месяц, как мы с ней вместе, пока она для меня приемная дочь и подопечная, которую я обязался доставить в безопасное место и обеспечить всем необходимым. Я же для нее всего лишь опекун и защитник. Но оба мы прекрасно понимаем, что это положение временное. Или мы по прибытии в Константинополь разойдемся, как в море корабли, каждый в свою сторону, для того чтобы больше никогда не встретиться, или будем с ней вместе раз и навсегда. И тянет нас друг к другу, и отталкивает. И дело тут даже не в разнице в возрасте, происхождении, разных эпохах и, как принято у нас говорить, менталитетах. Совсем нет.

С одной стороны, ну истосковался я по современным мне женщинам, раскованным, простым, не жеманным и в то же время не вульгарным, как базарные торговки. И это факт. С ее стороны тоже присутствует интерес. Ведь я для нее человек незаурядный, и много чего могу рассказать молодой девушке помимо нравоучительных историй. А с другой стороны, я единственный знакомый ей мужчина достаточно высокого положения, который спокойно может выслушать рассказ о ее жизни с отцом, не впадая в грех фарисейства и брезгливого порицания. Я ее не осуждаю и понимаю. И это стоит очень дорогого. Возможно, самого дорогого, что может быть между двумя людьми.

Короче, поживем – увидим. Но, чем больше мы общаемся друг с другом, тем сильнее чувствуем – насколько мы схожи. Жаклин явно из той породы людей, которые поторопились родиться лет на сто – сто пятьдесят, вот в конце двдцатого – начале двадцать первого века она бы чувствовала себя своей среди своих. Здесь же ее участь – быть белой вороной, и я потихоньку внушаю ей мысль, что в ее случае Югороссия – это то, что доктор прописал. Как я полагаю, эта мысль начинает ей нравиться. Ничего, увидит Жаклин Константинополь и сразу поймет, что это – страна ее мечты.

Нет, безумной страсти между нами нет, и мы еще даже не целовались. Я для этого слишком опытен, а Жаклин, привыкнув маскироваться под юношу, слишком невинна. Но, возможно, это и к лучшему, потому что я ее не тороплю, а она спокойно относится к тому, что я хожу налево, удовлетворять желания своего тела. Ведь и ее отец все эти годы тоже не жил монахом и время от времени «проворачивал механизмы» в борделях или со случайными дамами. Если притяжение между нами дойдет до определенного уровня, то однажды ЭТО обязательно случится. Но я не буду торопить это день, точнее ночь, потому что уже не мальчик, а для нее, с ее местным воспитанием, такие вещи вообще почти невозможны до свадьбы. Но это и к лучшему.

28 (16) марта 1878 года. Дублин.

Катриона Мак-Грегор, дочь арестанта

Отца арестовали за нелояльность рано утром. В наш дом пришли люди в красной форме британских солдат и увели его с собой. А меня выгнали, в чем я была на тот момент, под нескончаемый холодный дождь. Подобрав юбки и ежась под пронизывающими порывами ветра, я побежала к своей подруге Фионе, в надежде, что там я смогу найти себе приют хотя бы на время. Дверь в дом Свифтов мне, как обычно, открыл дворецкий по имени Джим.

– Здравствуй, Джим! – воскликнула я, подпрыгивая от холодных капель, попавших за воротник. – Скажи, Фиона у себя?

– Здравствуйте, мисс Катриона, – величественный Джим в вышитой золотом ливрее даже не подумал посторониться. – Миссис Свифт поручила мне передать, что вас велено не впускать.

– Не впускать? – удивилась я. – Меня? Как это может быть, Джим?

– Не могу знать, мисс Катриона, – дворецкий развел руками и строго посмотрел на меня. – Попрошу вас удалиться и не вынуждать меня применить силу к молодой леди.

На глазах у меня выступили слезы отчаянья и обиды.

– Джим! – воскликнула я. – Ты же меня знаешь с детства! Скажи мне, почему она так решила?

– Мисс Катриона, – ответил Джим, – я всего лишь дворецкий, и моя обязанность – неукоснительно выполнять все приказания хозяйки. Впрочем, я готов оповестить мисс Свифт, что вы здесь, но только если вы останетесь на крыльце и не воспользуетесь моим отсутствием, чтобы войти в дом…

Джим закрыл двери, и я услышала его мягкие и неторопливые шаги. Именно так ходят хорошие дворецкие. Но я бы предпочла, чтобы он хоть немного поторопился. Тем более что у меня не было зонта, а стоять под холодным дождем – не самое приятное времяпровождение.

Минут через пятнадцать, показавшиеся мне вечностью, я услышала из-за двери голос Фионы:

– Джим, пожалуйста, впусти Катриону хоть в прихожую.

– Но мадам Свифт велела… – неуверенно произнес Джим.

– Джим, – топнула ногой Фиона, – Катриона – моя подруга. Или, по крайней мере, была таковой до сегодняшнего дня. Впусти ее. Обещаю, что дальше прихожей она не пройдет.

– Мисс Фиона, – ответил Джим, – но ваша мать приказала в случае прихода мисс Катрионы немедленно сообщить в полицию!

– Джим, десять минут! – твердо произнесла Фиона.

«Была таковой? Дальше прихожей она не пройдет? Полиция? Десять минут? – пронеслось у меня в голове. – И это говорит моя лучшая подруга!»

Открылись двери, и я увидела заплаканную Фиону, сидевшую на единственном стуле в прихожей. Джим же встал у дверей, ведущих в основную часть дома.

– Войди, ладно уж, – произнесла Фиона, хмуро посмотрев на меня, – нечего под дождем мокнуть…

Я вошла и присела на колченогую табуретку, на которой обычно сидел Джим, когда он был там один. Фиона посмотрела на меня и сказала неожиданно твердым голосом: