Текст книги ""Фантастика 2025-48". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

– Это весьма интересное предложение, – задумчиво сказал мой собеседник и спросил: – А к кому я должен буду там обратиться?

– К канцлеру Югороссии сэру Алексу Тамбовцеву, – ответил я, – ну а уже он решит – где лучше применить все ваши способности и таланты. Константинополь – это новый центр мира, и вам обязательно найдется там место, которое вы заслуживаете.

Мой собеседник какое-то время молча разглядывал меня, словно увидел в первый раз.

– Да, Сэм, – наконец сказал он, – похоже, что вы действительно высоко летаете. Пишите ваше письмо, и можете считать, что я уже согласился.

И вот, наконец, все лондонские дела остались позади. Сегодня утром извозчик доставил меня до вокзала на Ливерпуль-стрит, где я и сел на вполне комфортабельный по американским меркам поезд, который и умчал меня в Оксфорд. У западной границы Лондона смог вдруг расступился, и засияло солнце на синем-синем небе. Я посчитал это хорошей приметой. А в Оксфорде на вокзале меня встретил высокий человек, весьма экстравагантно одетый в разноцветные одежды.

– Мистер Клеменс? – вежливо осведомился он. – Меня зовут Оскар Уайлд. Мой друг Джонас написал мне о вашем прибытии. В Магдален-Колледже уже ждут вас на обед. А потом вы встретитесь со своими почитателями, не только из Магдален, но и из других оксфордских колледжей.

– А откуда вы знаете Джонаса? – поинтересовался я.

– Он вам разве ничего не рассказал? – переспросил мистер Уайлд. – Ну, прежде, когда учился в Тринити, я в некоторой мере был боксером и имел честь лично своротить нос этому достопочтенному джентльмену. Так мы и подружились с ним. Кстати, я вам дам рекомендательные письма к моим знакомым в Дублине. Знаете ли, мы, ирландцы, намного более читающий народ, чем эти англичане. И смею вас заверить, что с вас там будут пылинки сдувать. Да, Ирландия – прекрасная, сказочная страна… И я это говорю не только потому, что она – моя родина.

– А зачем вы тогда приехали в Англию? – спросил я.

Мистер Уайлд усмехнулся:

– Скажите, а где я еще найду столь большое количество забавных типажей для моих сочинений? Знаете, я в некоторой мере тоже писатель, хотя, конечно, не вашего уровня. Мистер Клеменс…

– Сэм, – поправил я его.

– Тогда и вы зовите меня просто Оскар, – кивнул он в ответ. – Так вот, Сэм, должен сразу вас предупредить – еда у нас в Оксфорде не лучше, чем в среднем по Англии. Да и вообще, чтобы хорошо есть в Англии, нужно завтракать три раза в день…

Я не стал ему говорить, что мне и английские завтраки, с их недожаренным беконом, овсянкой и шпротами, тоже не особо нравятся. В готической столовой колледжа мне довелось сидеть вместе с ректором и профессорами. Хотя профессоров кормили намного лучше, чем Оскара и других студентов, насчет еды Оскар, увы, попал в точку. И только дорогой портвейн хоть немного помог мне прожевать и съесть жесткую и безвкусную говядину и разваренные до состояния каучука овощи.

А вот последующая встреча со студентами оказалась довольно приятной. Моего впечатления не испортило даже то, что ректор, представляя меня, начал с того, что сказал: «…мы все знаем, что английская литература – лучшая в мире, но и в других странах иногда бывают авторы, которых тоже иногда стоит почитать. Это такие, как наш гость мистер Марк Твен из наших бывших колоний». «Ну, точно, – подумал я, – надутый сноб».

Во время встречи мне пришлось подписать около двух дюжин книг и ответить на все заданные мне вопросы, которые хотя бы частично имели отношение к написанным мной книгам.

После той встречи с читателями Оскар и несколько его друзей отвели меня в местный паб и хорошенько напоили английским пивом. Должен сказать, что оно как раз оказалось намного лучше, чем то, что я про него слышал. И когда я спросил у Оскара, что именно он написал, тот только покраснел.

– Вообще-то я пишу юмористические рассказы и зарисовки, – смущенно сказал он. – Но это так, малоинтересно. Давайте я вам лучше прочитаю поэму про Равенну, которую я написал этой весной в Италии.

И он начал читать свою поэму. Да, подумал я, молодой человек не без таланта. Особенно запомнились последние строчки:

 
Прощай! Прощай! Луна тебя хранит,
Стремя часы полуночи – в зенит
И серебря покой в стране могил,
Где Данте спит, где Байрон жить любил.
 

Пригласив молодого человека погостить у меня в Коннектикуте – тогда я даже не мог представить, что в ближайшем будущем я окажусь в совершенно другом месте, – я отправился на вокзал, где, распрощавшись с Оскаром и его друзьями, расположился в относительно удобном купе первого класса английского ночного поезда. Завтра я уже буду в Ливерпуле, а послезавтра – в Дублине.

14 (2) декабря 1877 года. Петербург. Район Новой Деревни. Российский Императорский институт микробиологии

Получив письмо Ильи Мечникова с приглашением приехать в Петербург и работать во вновь образованном Императорском институте микробиологии, переправленное в Страсбург с дипломатической почтой, Луи Пастер на некоторое время впал в мучительные раздумья. Вопрос стоял так – ехать ли ему в этот далекий северный город, или выбросить письмо в мусорную корзину и навсегда забыть об этом странном предложении. Что может быть невероятнее, чем Институт микробиологии в стране, где, как ему рассказывали, живут северные варвары, да еще и учрежденный не на средства доброхотов и меценатов, а за счет государственной казны?

Главной же причиной одолевших Луи Пастера колебаний, как ни странно, был заключенный недавно Русско-германский альянс, направленный против его любимой Франции. Да-да, великий французский ученый был страстным патриотом своей страны, но при этом не менее страстным германофобом. Пришедшую из Германии корреспонденцию он, не читая, бросал в камин. Причиной тому – отгремевшая несколько лет назад Франко-прусская война, в которой империя Наполеона III потерпела сокрушительное поражение. Франция, до того претендовавшая на роль ведущей державы Европы, в одночасье скатилась в число второстепенных государств. Обида и унижение – вот что чувствовали почти все французы после той войны, испытав позор поражения и тяжесть прусской оккупации. Луи Пастер испытывал такие же чувства, как и его сограждане.

Он уже совсем было собрался бросить в камин это проклятое письмо, но вовремя остановился. Да-с, остановился, не поднялась рука! Уж больно любопытные и спорные на первый взгляд сведения тонкими намеками были изложены в том письме. Ученый в Луи Пастере все-таки победил патриота. Научное любопытство способно довести настоящего ученого не только до Петербурга, но и до Северного полюса или дна Мирового океана. Были уже в истории прецеденты, не без того.

При этом Пастер понимал, что ехать ему в Россию придется, скорее всего, через территорию ненавистной ему Германии, ибо окольные морские пути из Гавра через Данию, или из Марселя через Константинополь, были более длинными и требовали значительно большего времени. А время было дорого, ибо отпуск без содержания, на который он мог рассчитывать в Страсбургском университете, был весьма краткосрочным. Принять же решение о том, соглашаться или нет на предложение своего русского коллеги, месье Пастер собрался уже на месте, в зависимости от того, какие условия будут ему предложены для его работы.

Кроме всего прочего, Пастер догадывался и об источнике этих, просто фантастических сведений, о которых ему поведал месье Мечников. Кроме как из Константинополя подобной информации взяться было просто неоткуда. Югороссия – государство, основанное на руинах Оттоманской империи таинственными пришельцами из неведомых далей, русскими по крови, но, несомненно, отличными от обычных русских, раз уж они решили не присоединяться к огромной империи, а остаться от нее независимыми. Чисто интуитивно Пастер понимал, что видимая часть того, что составляет основу могущества Югороссии, значительно уступает по своей значимости секретам, которые пока еще скрыты от глаз человечества. Уже расползлись по Европе слухи о том, что в своем госпитале югороссы творят настоящие чудеса, излечивая такие раны, лечить которые не взялся бы ни один дипломированный европейский врач. Очевидно, что именно под эти самые секреты русский император и выделил просто немыслимые деньги для создания пока единственного в мире Института микробиологии. И вот, его, Луи Пастера, почему-то тоже сочли пригодным для того, чтобы приобщить к неким, пусть даже, может быть, и не только научным тайнам. Так что ехать надо было. И ехать не откладывая.

Уладив все свои дела в Страсбургском университете и попрощавшись с женой, месье Пастер сел в поезд и уже через неделю вышел из вагона на перрон Николаевского вокзала российской столицы. Город Санкт-Петербург встретил французского гостя чисто русской рождественской экзотикой – снежинками, медленно падающими с неба и укутывающими все вокруг в белые зимние одеяния. Такую картину во Франции можно увидеть только где-нибудь в глухой альпийской деревушке.

Извозчик щелкнул кнутом, крикнул: «Но, залетные!», и пароконная упряжка помчала сани по заснеженному Невскому проспекту. По пути месье Пастер косился по сторонам, но ни бурых, ни тем паче белых медведей на улицах столицы России не заметил. Люди как люди, город как город, ничего особенного. Центр города – так вообще куда чище и красивее того же Парижа или Страсбурга.

Прямо с вокзала месье Пастер, даже не заезжая в гостиницу, прямиком отправился по изложенному в письме адресу – на окраину Петербурга, где среди заснеженных деревьев и кустов виднелись корпуса Института микробиологии. Там и произошла его первая встреча с профессором Мечниковым. Русский коллега Пастеру сразу понравился, было видно, что они оба, как напишет позже Редьярд Киплинг, «одной крови».

Начали господа ученые разговор с обязательных слов о дороге и о здоровье. Со здоровьем у Пастера, кстати, как раз было не очень. После перенесенного десять лет назад инсульта у него плохо действовала левая рука, и при ходьбе он слегка подволакивал левую ногу.

– Вам, месье, – сказал Мечников, – даже если вы и не согласитесь у нас работать, нужно обязательнейшим образом съездить в Константинополь, показаться в тамошнем госпитале. Здоровье такого крупного ученого, как вы, – это не просто ваша проблема, а достояние всего человечества.

– Да что вы, месье Мечников, – смущенно сказал Пастер, – какое из меня достояние всего человечества?

– Да, да, именно так – достояние всего человечества, – повторил Мечников. – Вы уже вошли в историю, изобретя процесс, уже названный по вашему имени «пастеризацией». Я не говорю о том, сколь много вы еще хорошего сможете сделать, если ваше состояние хотя бы немного улучшится. Так что последуйте моему совету и съездите в Константинополь. Не пожалеете.

– Да, месье Мечников, – сменил тему Пастер, – я хотел спросить вас о Константинополе… Разумеется, я туда обязательно съезжу. Но позвольте поинтересоваться – сведения, изложенные в вашем письме ко мне, поступили к вам именно оттуда?

Мечников, прищурившись, посмотрел на своего собеседника.

– Вы догадливый, месье Пастер, – покачав головой, сказал он. – А если я скажу, что «да» – это что-нибудь изменит?

– Ничуть, – ответил Пастер, – но я хотел бы знать – если эти господа такие умные, то для чего им понадобились наши с вами скромные познания?

– Как вам объяснить, месье Пастер, – задумчиво произнес Мечников, – я, например, понимаю это так, что мы с вами ученые – в смысле исследователи. А там, в Константинополе, в основном практикующие врачи, пусть и даже очень высокого класса. Теоретическую часть вопроса они, разумеется, знают, как знают и то, каким образом и против каких возбудителей необходимо применять тот или иной препарат. Наша же с вами задача – усвоив опережающую наш век теорию, экспериментальным путем создать те технологии, которые необходимы для их массового внедрения в жизнь. Что вы, к примеру, скажете о лекарствах, способных побороть такие страшные и неизлечимые болезни, как чума, туберкулез, брюшной тиф или, к примеру, дизентерия?

– Скажу, что это просто замечательно, месье Мечников, – кивнул головой Пастер, – кстати, именно об этом вы мне и писали. Вопрос только в том, каким образом этого можно добиться?

– Я постараюсь вам все объяснить, господин Пастер, – ответил Мечников, – но для начала скажите мне, вы все же собираетесь принять мое приглашение работать в нашем институте или нет?

– А что, это так важно? – насторожился Пастер.

– Для меня нет, – ответил Мечников, – но ведь и я тоже связан некими обещаниями не разглашать деталей наших работ перед посторонними людьми.

– Ваш император собирается держать в тайне такие лекарства? – с возмущением воскликнул Пастер. – Но это же возмутительно и даже преступно.

– Ничуть не собирается, – ответил Мечников, – лекарства будут продаваться всем желающим и по вполне умеренной цене. Чем больше мы будем производить, тем ниже будет цена. Институт микробиологии – это не только исследования, но и их внедрение в практику, в том числе и по всему миру. Могу вас в этом уверить.

– Ну, хорошо, – сказал Пастер, немного успокоившись, – можете считать, что я уже дал согласие. И что же дальше?

– А дальше, месье Пастер, – ответил Мечников, – я предложу вам для начала заняться исследованием плесневых грибков из рода пенициллум. Вы ведь, кажется, несколько лет назад уже занимались вопросами грибкового брожения? Видите ли, все дело в том, что от сотворения мира плесневые грибы и бактерии являются, если так можно сказать, естественными врагами, конкурентами в деле потребления мертвой органики. И эту их вражду мы и будем использовать в борьбе с болезнями. Выделяемый грибками полезный агент нужно будет обнаружить, выделить, очистить, и установить его терапевтическую дозу для применения. Процесс, конечно, кропотливый, но очень важный и интересный. Если вам будет угодно, то пройдемте в лабораторию, я уже начал эксперименты по этой теме.

– Пойдемте, месье Мечников, – сказал Пастер, – мне весьма любопытно посмотреть на то, чего вам уже удалось достичь.

15 (3) декабря 1877 года. САСШ. Вашингтон

Подполковник СВР Николай Викторович Ильин

Позавчера я прибыл в Балтимор на борту парохода «Эндрю Джексон». Конечно, быстрее было бы использовать один из наших кораблей, но мы решили, что незачем ради одного меня гонять «Перекоп» или «Смольный». Да и ни к чему преждевременно смущать неокрепшие умы северян видом наших кораблей.

Ничего, вот когда начнется то, что неизбежно должно начаться, то они еще насмотрятся на корабли из будущего. А пока я из Гуантанамо отправился поездом в Гавану, оттуда – на «Королеве Изабелле» в Чарльстон, где я совершил неофициальный визит на Кайаву. После чего отплыл из Чарльстона в Балтимор на этом самом «Эндрю Джексоне», названном в честь еще одной сволочи, на чьей совести депортация индейцев чероки и «Тропа слез», на которой погибло три четверти членов этого племени.

При входе в гавань я успел полюбоваться фортом Мак-Генри, тем самым, героическая оборона которого вдохновила Френсиса Скотта Ки на написание «Звездно-полосатого знамени», которое в будущем станет гимном США. А потом в этом же самом форте, в холоде и голоде, внук Ки без всякого суда безвинно отсидел больше года только за то, что он рискнул критиковать политику Линкольна. Так сказать, еще одно подтверждение тезиса о том, что демократия есть диктатура демократов.

В Балтиморе я решил не задерживаться, а выехал немедленно по железной дороге в Вашингтон, благо расстояние между ними всего лишь какие-то сорок километров. Конечно, комфорт был весьма относительным – сиденья в первом классе были мягкими и покрыты бархатом, но удобными я бы их не назвал. А еще поезд немилосердно трясло всю дорогу, и в вагоне сильно воняло угольным дымом, несмотря на наглухо задраенные окна.

Но, как бы то ни было, часа через два поезд прибыл на вашингтонский Балтиморско-потомакский вокзал, откуда извозчик довез меня до знаменитого отеля «Вормли». Вообще-то я не любитель дорогих гостиниц, но в данном случае, как говорится, положение обязывало. Все-таки я нахожусь здесь не как Коля Ильин, а как подполковник Николай Викторович Ильин, специальный посланник правительства Югороссии. Так что приходилось соответствовать.

Впрочем, гостиница оказалась достаточно комфортабельной – даже чересчур, потому что пуховая перина на кровати под балдахином была слишком мягкой для человека, который привык к походным условиям. Конечно, туалета в привычном для меня виде не наблюдалось – вместо него была ниша, где располагался рукомойник и стоял ночной горшок с крышкой. Зато обед в гостиничном ресторане оказался весьма и весьма вкусным. Тут я не только впервые попробовал самый настоящий суп из черепахи, но также отдал должное и жаркому, и овощам, и крем-брюле, поданному на десерт. А коллекция портвейна привела даже такого его знатока, как ваш покорный слуга, в настоящий восторг.

И сам Джеймс Вормли, хозяин гостиницы, который, как ни странно, оказался самым настоящим негром, заглянул ко мне, чтобы осведомиться о самочувствии дорогого гостя и заверить, что любые его, то есть мои, желания будут немедленно исполнены.

Проведя ночь в гостинице, на следующее утром я первым делом наведался в российское посольство, которое в данный момент представляет также и Югороссию. Впрочем, «посольство» оказалось не более чем домом Николая Павловича Шишкина, посланника Российской империи в Вашингтоне. При этом часть дома была переделана в приемную посланника и использовалась в служебных целях. Как только я вошел, ко мне сразу же обратился некий молодой человек, говоривший по-русски с ярко выраженным немецким акцентом. Когда я представился, то он сразу побежал за Николаем Павловичем. Через пять минут в комнату вошел коренастый человек в партикулярном костюме и пенсне.

– Николай Викторович, голубчик! – радушно сказал он. – Добро пожаловать в Вашингтон! А я, грешным делом, ожидал вас только вечером…

– Мой пароход пришел в Балтимор на день быстрее, так что я прибыл в Вашингтон вчера днем. Пока я вселился в гостиницу, пока то, пока се… Ведь приемные часы у вас, как мне сообщили, с утра. Не хотел вам с супругой мешать.

– Для вас, Николай Викторович, – воскликнул Шишкин, – мой дом всегда открыт, тем более что не удосужился я еще жениться, хотя, конечно же, уже давно пора это сделать… Сейчас мы с вами первым делом пообедаем, повар у меня даром что местный негр, страсть как хорошо готовит французские блюда. Да, если вы все же предпочитаете русскую кухню, то и ее он тоже знает довольно хорошо. Кстати, вы уже связались с Президентским особняком?

– Еще вчера я послал им известие о своем прибытии, – ответил я, – и мне назначили встречу на завтра, в одиннадцать часов, после чего запланирован торжественный обед. А вас не пригласили? Ведь вы – и наш представитель в этом городе.

– Дорогой Николай Викторович, – пожал плечами посол Российской империи, – конечно, согласно дипломатическому протоколу, меня, разумеется, тоже должны были пригласить. Но, увы, никакого приглашения я не получил. Ну да шут с ними, с этими американцами, давайте пойдем ко мне и вместе отобедаем.

Обед был и вправду хорош. На стол подали русскую тройную уху, пусть даже и из местной, американской рыбы: трески, морского окуня и американского осетра, и русские же расстегаи, а также утка à l’orange, немецкий хлеб, и салат с яйцом и кукурузой, и французские пирожные… После обеда мы с хозяином расположились в курительной комнате с рюмками привезенного мною крымского коньяка и с ароматными кубинскими сигарами в зубах, из коробки, купленной недавно в Гаване. Курить-то я бросил, но вот хорошей сигаре я до сих пор не могу сказать «нет».

– Николай Павлович, – наконец-то спросил я, – вам в Госдепартаменте не передавали никаких бумаг для Югороссии?

– Николай Викторович, – ответил Шишкин, – пока что мне передали лишь свидетельство о ратификации договора между Югороссией и САСШ. Текст этого договора так и не был мною получен, несмотря на многократные запросы и даже телеграммы от самого канцлера Тамбовцева. Вот оно, кстати, – и он передал мне конверт.

– Спасибо, Николай Павлович. Посмотрим, что будет завтра, – сказал я и усмехнулся, – и, кстати, я хотел бы оставить у вас вот это…

С этими словами я передал ему рацию и зарядное устройство к ней, работающее на солнечных батареях, и добавил:

– Чуть позже я покажу вам, как всем этим надо пользоваться, и вы практически в любой момент сможете связаться с нашими людьми, как при получении какой-либо новой информации, так и если вам что-либо понадобится, или в случае, если вам будет грозить опасность.

На следующий день, одетый в парадную форму и при всех орденах, я поднял тяжелое дверное кольцо на дверях Президентского особняка – того самого, который в моем будущем переименовали в Белый дом – и с силой ударил по металлической пластине на двери. Дверь распахнулась, и в проеме появился черный дворецкий в ливрее, делающей его похожим на генерала.

– Сэр, что вам угодно? – спросил он.

– Подполковник Ильин, – ответил я, – специальный посланник Югороссии.

– Ах да, сэр, вас уже ожидают в Овальном кабинете, – невозмутимо сказал дворецкий. – Проходите, сэр, я вас провожу.

Хейс оказался невысоким, седобородым человеком, а Эвертс мне напомнил Тартюфа из одноименной пьесы Мольера – такой же святоша с умильным лицом. После рукопожатий и обмена любезностями, а также вручения мною верительных грамот из Константинополя Хейс откашлялся и начал:

– Полковник, мы так рады, что вы нашли время посетить наше скромное обиталище. Воистину Североамериканские Соединенные Штаты и Югороссия – великие державы, которые самой природой призваны быть партнерами.

Ну, то, что я оказался «полковником», меня не удивило – по-английски подполковник – lieutenant colonel, или «лейтенант-полковник», и при обращении первое слово обычно опускается. Но у меня сложилось впечатление, что он говорит для большой аудитории – а в кабинете были только мы трое. И, главное, за двадцать или более минут речи он так и не сказал ничего вразумительного. А мне приходилось стоять и внимательно слушать. Впрочем, каждому, кому хоть раз довелось побывать на комсомольском или партийном собрании, не привыкать к такого рода речам…

Наконец-то красноречие сего великого мужа иссякло, и он завершил свою речь словами:

– И я рад вам сообщить, что Конгресс ратифицировал Константинопольский договор, подписанный нашими державами. От имени нашей республики его скрепил своей подписью мой предшественник президент Грант, несмотря на все попытки Бокера и некоторых других личностей саботировать этот процесс. Мы уже передали послу Российской империи свидетельство о ратификации – а вот и официальная ратификационная грамота.

Я с полупоклоном принял переданный им документ и, в свою очередь, передал аналогичные документы Эвертсу и добавил:

– Мистер президент, мистер госсекретарь, в переданном вам экземпляре, согласно дипломатическому протоколу, присутствует полный текст договора – именно его ратифицировала Югороссия?

– Да, полковник, – ответил президент Хейс, – прошу прощения, типография Конгресса еще не отпечатала текст договора, ратифицированного Конгрессом. Но это – пустая формальность. Как только это случится, вам немедленно передадут этот документ. Но это может занять еще несколько недель.

– Мистер президент, – сказал я, – мне, увы, придется очень скоро покинуть САСШ. Но господин Шишкин, посол Российской империи, уполномочен принимать любые документы, предназначенные для Югороссии.

– Хорошо, полковник, – кивнул президент Хейс, – так мы и сделаем. А теперь прошу вас к столу!

И мы прошли в Овальный зал, выдержанный в голубой цветовой гамме, где нас уже ждали накрытые столы. Кухня была «помесью французской и среднезападной» – то есть с претензией, но чрезвычайно тяжеловесной. То ли дело ресторан в отеле «Вормли», а тем более повар у Шишкина…

А еще здесь совершенно не было алкоголя. Я вспомнил, что Хейс, и особенно его жена, Лимонадная Люси, следят за тем, чтобы ни грамма алкоголя не пересекало порог Белого дома. Даже на банкете в честь представителя державы, с которой он очень хотел бы дружить. И все тосты, как и следует из прозвища первой леди, произносились именно со стаканом лимонада в руке. Кстати, лимонад был неплохой, хотя, конечно, у нас, русских, и не принято пить безалкогольные напитки во время тостов.

После обеда я распрощался с радушными хозяевами и пошел обратно к «Вормли». Не доходя до гостиницы, я завернул на одну из улочек и заглянул в безымянный бар. Через пару минут я уже сидел в отдельном кабинете с бутылкой хорошего портвейна. Вскоре открылась дверь, и туда вошел человек, весьма похожий на дворецкого – каковым он и был. Впрочем, его фото мне уже показали.

– Мистер Макнил? – сказал я. – Здравствуйте. Меня зовут Николас. Неплохой портвейн, надеюсь, вы не откажетесь?

– Здравствуйте, Николас, – ответил мой визави. – Рад с вами познакомиться. Зовите меня просто Колин. А насчет портвейна – конечно, не откажусь, кто ж откажется от «Тейлора» 1863 года?

Я налил ему и себе в пузатые бокалы.

– Ваше здоровье, Колин! – сказал я, поднимая бокал.

Мы чокнулись и выпили, после чего мой собеседник вдруг сказал:

– Чтобы не забыть – вот те самые бумаги, которые я обещал Роберту.

И он передал мне текст договора из типографии Конгресса – который, как оказалось, уже был отпечатан, что бы мне там ни врал Хейс.

– Спасибо, Колин! – благодарно кивнул я. – А ваш хозяин не хватится своего экземпляра?

– С вашего позволения, Николас, – усмехнулся Колин, – два разных курьера по ошибке доставили ему два таких договора, так что про существование второго экземпляра он и не подозревает. А теперь позвольте мне вам рассказать о последних визитах сенатора Паттерсона к моему хозяину…

16 (4) декабря 1877 года. Куба. Гуантанамо

Комендант военно-морской базы Югороссии, поручик Игорь Кукушкин

Ну, вот мы с Наденькой и на Кубе. «Адмирал Ушаков» доставил нас сюда четко по расписанию, прямо как «Невский экспресс», который приходит на Московский вокзал. Правда, во время перехода зимняя Атлантика изрядно штормила. Мне-то, как старому морскому волку, хоть бы что – я к этому делу уже привычный. А вот Наденька, бедняжка, ей все же довелось слегка «покормить морского царя». Правда, через некоторое время, когда ей стало полегче, Наденька мне шепнула, что ее сильная тошнота – это не только следствие морской болезни.

Оказывается, моя любимая беременна, и месяцев через семь она осчастливит нашу семью ребеночком. Кто это будет, мальчик или девочка, об этом нам пока еще рано гадать. Но все равно здорово! Я на радостях начал было тискать Наденьку, да так, что чуть не поломал ей ребра, но она отстранила меня и сказала, что теперь с ней нужно обращаться нежно и аккуратно. Я прикинул, что наш сын (или дочка) родится на Кубе. Место рождения в паспорте – а ведь у нас будут паспорта – Гуантанамо. Вот прикольно!

Ну, личные дела личными делами, а пока мне приходится заниматься тем, ради чего меня сюда послали. Оказалось, что мне пахать – не разгибаться, работы не одну неделю. Я даже не подозревал, что у коменданта базы столько всяких обязанностей.

В первую очередь мне было необходимо заняться обороной самой базы. Конечно, очень хорошо, что сюда часто заходят наши корабли – если что, нас не дадут в обиду. Только вот недавнее появление банды янки во главе с Пинкертоном показало, что вокруг базы начались разные, не совсем приятные для нас, телодвижения. А если еще вспомнить, что прямо здесь, на нашей территории, временно разместилось правительство КША… Тут и до греха недалеко. Янки ведь не упустят подобного уникального шанса – одним ударом ликвидировать всю верхушку конфедератов.

Дело еще и в том, что подчиненный мне взвод просто не в состоянии качественно прикрыть весь периметр базы. Для этого у меня просто недостаточно личного состава. А посему я срочно связался с майором Рагуленко, пардон, команданте Элефанте, и попросил его помочь мне людьми. Майор, как я и ожидал, поворчал немного, но потом, видимо, прикинув, что к чему, все-таки обещал прислать мне подкрепление. И теперь, в ожидании его помощи, я хожу по территории базы и ломаю голову – где мне разместить посты, секреты и огневые точки, и какие полевые укрепления соорудить. На всякий, так сказать, пожарный…

Потом надо будет обеспечить базу защитой от тех, кто наверняка попытается сунуть нос в чужие дела. А это значит, что нам необходимо установить по периметру вышки с системами видеонаблюдения. Ну, и собачек на блоки надо поставить. Я уже прикормил пару местных барбосов. Они теперь не уходят с территории – охраняют нас и лают на чужих. Система сигнализации типа «гав-гав». Но этого пока мало, и надо обзавестись нормальной кинологической службой.

Я прекрасно понимаю, что мне, человеку со здешними делами абсолютно незнакомому, без помощи кубинских помощников никак не обойтись. По совету Слона я встретился с его тестем, Родриго де Сеспендесом. Тот оказался вполне толковым мужиком, к тому же изрядно битым жизнью. Переговорив с сеньором Родриго, я понял, что он свое слово держит и поможет, чем сможет. А мы поможем ему, чтобы нахальные янки не протягивали свои руки куда не следует. Именно его скромная персона привлекла к себе внимание мистера Пинкертона, чей лихой рейд закончился сокрушительным провалом. Я, конечно, не команданте Элефанте, который тут стал всеобщим любимцем, но тоже кое-что могу. Да и второго Пинкертона, насколько я понимаю, у американцев сейчас просто нет.

– Сеньор команданте, – сказал мне тогда Родриго, – я заметил, что в городе появились люди из Мадрида. Они тоже очень сильно интересуются тем, чем вы тут занимаетесь. Но, я полагаю, что для вас они не слишком опасны.

– В общем, да, – ответил я, – если испанцы не будут излишне назойливыми и не будут наглеть, то пусть наблюдают, сколько им влезет. Бог с ними. В конце концов, их можно понять – хоть Гуантанамо с начала нашей аренды является территорией Югороссии, но Куба – это их земля, и они вправе знать, что именно происходит на ней. А вдруг мы станем готовить заговор с целью отторжения острова от Испании?

Этот разговор с сеньором де Сеспендесом я вел в присутствии моей Надежды. Кстати, моя супруга произвела на местное общество большое впечатление. Еще бы – жена коменданта югоросской базы, красавица, да к тому же и испанка. Вскоре у нее появилось множество знакомых и подружек среди дамского бомонда Гуантанамо. Сказать честно, этот бомонд – еще тот гадючник, простые люди – они куда как надежнее.

Я же тем временем упорно пытался разобраться в кубинских делах. Если сказать честно, то тут столько всего было намешано, что черт ногу сломит…