Текст книги ""Фантастика 2025-48". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

– Это, – сказал он, – моя жена Мария, или просто Маша. Прошу любить и жаловать.

Маша обняла меня и троекратно поцеловала по русскому обычаю.

– А вот это, – Сергей показал на двух испанок, – ее сестры, Алисия и Исабель. Эти две симпатяшки – ее и, значит, также и мои дальние родственницы – Марипоса и Элиана. И, наконец, мой друг и Машин младший брат, Мануэль. Он у нас едет в суворовское училище.

Я заметил, как после этих слов глаза у мулаток стали круглыми – кажется, что такое обращение со стороны белого и европейца было для них непривычно.

У меня было такое впечатление, что я нахожусь как минимум на конкурсе «Мисс мира» – настолько красивы были все пять девушек. У меня даже шевельнулась в голове шальная мысль – коль моя Сашенька мне давно уже ничего не пишет, то, может, мне перейти в ислам? Там же вроде можно иметь четырех жен? И жениться на всех девушках, стоящих передо мной, сразу, кроме, понятно, жены Сергея Марии. Ну, и буду султаном Ирландии Виктором эль-Брюс… Но тут Сергей решительно прервал мои мысли.

– Витя, – сказал он, – чуть не забыл – у меня для тебя письмо. Почему-то «Североморск» доставил его сначала к нам на Кубу. Почему не прямо сюда – спрашивай не у меня.

С этими словами Сергей передал мне узкий конверт из голубоватой бумаги с харьковским обратным адресом. Я его взял и бережно спрятал во внутренний карман. Прочитаю сразу после всех церемоний, подумав вскользь, что все-таки «хороша Маша (а также Исабель, Алисия, Марипоса и Элиана), но не наша».

И вот, наконец, после всех официальных мероприятий и торжественного обеда у меня наконец-то появилась свободная минутка. Я удалился в свой домик, где вскрыл конверт и прочитал:

Милый мой Витенька. Я очень скучаю по тебе и жду не дождусь, когда мы наконец будем вместе…

Далее следовали три страницы, которые приводить не буду – они хоть и вполне приличные, но касаются только меня и моей любимой. А вот в конце было написано следующее:

В начале ноября вдруг тяжело захворала маменька, и наш врач порекомендовал ей обязательно посетить Принцевы острова, что рядом с Константинополем. Она там уже целый месяц и намедни написала, что ей уже намного лучше, что югоросские врачи – настоящие волшебники, и что перед Рождеством Христовым ее выпишут. Папа, узнав об этом, еще больше подобрел к югороссам, и уже совсем не против нашей с тобой свадьбы. Мы с папенькой поедем за мамой 15 декабря, и будем на Принцевых островах, а также в Константинополе, где мы остановимся в «Гранд-отеле» до 7 января, и где я буду ждать от тебя весточку.

Любящая тебя Александра.

Так, подумал я. Какая незадача… Ведь седьмое уже завтра. И тут до меня дошло – седьмое-то по старому календарю, а по нашему-то – это девятнадцатое. А разгрузившись, конвой уходит в Константинополь сегодня. Значит, он будет в Константинополе через семь-восемь дней.

Я поскорее написал ответ – не буду его здесь приводить, приложив к нему мои подарки, заказанные мною через губернатора Флореша в Лиссабоне. Серьги, колье и кольцо с бриллиантами весьма искусной работы, для Сашеньки и золотое колье для ее маменьки. Сашенька писала, что та любит такого рода украшения. А для ее папеньки я достал ящик весьма редкого и ценного портвейна, который мне привезли из Порту.

Тут в дверь моего домика постучали. Я уже подумал было, что это матрос, которого капитан «Саратова» прислал за подарками, как мы с ним и договорились. Но это был Сергей Рагуленко, весьма встревоженный и злой.

– Витя, – озабоченно спросил он меня, – ты не видел Мануэля?

– Нет, – ответил я, – а что случилось?

– Куда-то этот паршивец запропастился! – вздохнул Сергей и выругался. – Все умолял меня – возьми, мол, с собой в Ирландию! И когда я твердо сказал ему, что никакая Ирландия ему не светит, он, похоже, решил спрятаться на острове. А через полчаса отплытие…

Я поручил лейтенанту Мёрри проследить, чтобы письмо и подарки были переданы по назначению, и побежал вместе с Сергеем искать его «пропащего».

Конечно, как мы и предполагали, выяснилось, что его спрятали те ребята, которых он помогал тренировать на Кубе. Сергей при мне не стал им ничего говорить, но по одному его взгляду стало ясно, что выговором они не отделаются. Крепко держа своего шурина за руку, он потащил его к «Калининграду». Увидел я его только после отхода «Калининграда» – оказалось, он стоял все это время у трапа и внимательно следил за тем, чтобы парень снова не сбежал.

Но чуть попозже, когда мы уселись за стол, чтобы выпить по «рюмке чая», Сергей вздохнул и сказал:

– Вот ведь сорванец… Узнаю себя в его годы. Далеко пойдет!

6 января 1878 года (25 декабря 1877 года). На борту парохода «Ошеаник»

Сэмюэл Лэнгхорн Клеменс, также известный как Марк Твен, корреспондент газеты «Нью-Йорк Геральд»

На рассвете «Ошеаник» подошел к Нью-Йорку. Когда стало уже достаточно светло, я вышел на палубу, чтобы прогуляться, и увидел на горизонте приближающуюся узкую полоску земли. Мне не спалось. Кошмары Корка еще были свежи в моей памяти, и часто из-за зловещих сновидений я просыпался в холодном поту. Так было и сейчас. Мне снилось, что я снова там, в Корке, где по улицам дикими зверями бродят солдаты в красных мундирах, ища кого бы еще ограбить, изнасиловать или убить, где в тюрьме стонут бесправные, невинные и обездоленные души, а их палачи строят планы новых злодейств. Чтобы смыть из памяти весь этот кошмар, я и вышел на холодный морской воздух, чтобы в одиночестве прогуляться по палубе и немного подумать.

Посмотрев на чуть синеющий вдали американский берег, я вздохнул. Еще совсем недавно при виде берегов родной страны меня охватила бы необычайная радость. Но теперь душа моя была в смятении. Увы, сейчас я уже не знал – действительно ли эта страна родная мне, или я в ней чужак, случайно родившийся не в том месте и не в то время. Уж больно мы с ней разные.

Да, наш штат Миссури так и не присоединился к Конфедерации. В самом начале восстания Юга мы промедлили, а потом нам этого просто не дали сделать. Да, жителям моего родного штата не пришлось переживать «прелестей» Реконструкции. Просто им однажды сообщили, что со следующего дня все рабы в штате будут свободны. Да и мало их было у нас, этих рабов. Тем более что я сам лично всегда считал, что рабство надо поскорее отменить, а моя супруга Оливия с самого детства была пламенной аболиционисткой.

Но, встретив Джима и выслушав его рассказ, я попросту понял, что и я тоже южанин, такой же, как и все. Что те, кого убивали, сжигали и насиловали – это мои братья и сестры, и что мне надлежит сделать все, что я смогу, чтобы и Север, и весь мир узнали об истинной трагедии американского Юга.

Трагедии, в которой есть и моя доля вины. Не дезертируй я тогда из своей части, то и я тоже мог бы пролить свою кровь за правое дело… Вряд ли бы это что-либо изменило, но сейчас мне не было бы так мучительно стыдно за то, что я оказался тогда слаб духом.

Когда я был в Константинополе, меня сводили в недавно созданный Исторический музей во дворце Топкапы. И мне особенно запомнилась экспозиция, посвященная Хиосской резне – когда турки для предотвращения возможного восстания на острове попросту вырезали четыре пятых греческого населения Хиоса. Но представить себе, как это было, я смог только после того, как сам почувствовал нечто подобное на своей шкуре во время Рождества в Корке, хотя масштабы произошедшего там были все-таки далеко не столь ужасающими, как во время трагедии острова Хиос.

И вот теперь, выслушав рассказ Джима, я, пусть даже и весьма смутно, смог наконец представить то, что пережили мои сограждане-южане во время и после войны между штатами.

Сейчас для меня стало вполне очевидным сходство действий диких и кровожадных турок пятьдесят лет назад, а также, казалось бы, внешне цивилизованных и вполне современных англичан и американцев-янки. Я сравнил эти действия внешне цивилизованных белых дикарей с тем, что рассказал мне о первых днях после прихода югороссов германский консул в Константинополе за бокалом великолепного красного вина перед жарко пылающим камином. Небо и земля.

Да, выступления беснующейся от ненависти к пришельцам толпы были ими жестоко подавлены с применением бронированных боевых машин и скорострельных картечниц. Но если бы они это не сделали, то христианское население Константинополя, европейские дипломаты и торговцы были бы вырезаны, подобно грекам на Хиосе. Да, югороссы на месте расстреливали всех, кто был застигнут с поличным во время грабежей, мародерства и убийства. Но эта мера была необходима для наведения хотя бы элементарного порядка. Ведь, как только все успокоилось, то и они тоже тут же прекратили эти экстраординарные меры, отмеряя дозу насилия по мере сопротивления. Они не сжигали турецкие кварталы, не взрывали мечетей и не хватали людей по первому подозрению. Уже к вечеру второго дня по улицам Константинополя можно было безопасно ходить, а армейские патрули вызывали у жителей не ужас, как это было в Корке, а чувство безопасности и защищенности. Насколько это все не похоже на то, что на моих глазах творили английские солдаты в Корке, и то, что Джим рассказал мне о зверствах солдат-янки на нашем американском Юге.

Конечно, находясь под впечатлением от рассказа Джима, я решил, что обязательно напишу давно задуманную книгу про двух мальчиков. Например, про тех же Тома Сойера и Гекльберри Финна, только события в ней будут происходить во время водоворота Войны Севера и Юга, той ужасающей, полной преступлений, варварской агрессии янки, каковой эта война стала и для меня. К тому же Джим разрешил мне воспользоваться для этой книги их с Джоном историей.

Но вот только сколько пройдет времени до того момента, когда эта книга будет готова?.. Год, может, два? А начать работу над ней мне хотелось уже сейчас. Быть может, у меня получится уговорить Оливию и принять предложение югороссов переехать в Константинополь. Тем более что у моей жены туберкулез, пусть и в начальной стадии, а также букет других болезней. При этом я знаю, что доктора югороссов умеют все это лечить. Я тогда не стал спрашивать Александра об их медицине, но, как мне кажется, их доктора вряд ли откажутся вылечить мою любимую супругу.

Я отвлекся от своих мыслей и увидел, что мы уже проходили проливом The Narrows между Стейтен-Айлендом и Бруклином, и остров Манхэттен с фортом Клинтон на своей южной оконечности был уже совсем недалеко. Именно причал рядом с фортом был нашей целью, как и для всех трансатлантических пассажирских кораблей, помимо вполне респектабельных пассажиров первого и второго классов, везущих в своих трюмах толпы пассажиров третьего класса, нищих европейских эмигрантов, которых бурно растущая Америка впитывает как губка.

Ко мне подошли миссис Кэмпбелл и Фиона, и мы начали чопорно прощаться. В этот момент я вдруг увидел ревнивый взгляд Фионы, обращенный куда-то в конец коридора. Там стояли и негромко переговаривались между собой Катриона и Джим.

Миссис Кэмпбелл тоже увидела этот взгляд и повернулась к Катрионе и Джиму.

– Эй, Катриона, – сварливо произнесла она, – сейчас к нам в каюты придут американские чиновники. Прекрати болтать и поскорее иди за мной!

Я заметил, как Катриона сунула в руку Джиму записочку, после чего повернулась и засеменила за миссис Кэмпбелл. А мы с Джимом пошли вниз по трапу, вслед за носильщиками. И он, и я были американскими гражданами, так что наши вещи сразу снесли вниз в здание таможни. Уже находясь на причале, я обернулся. Вслед за чистой публикой с американскими паспортами по трапу «Ошеаника» начали спускаться пассажиры третьего класса. Их, как скот, загоняли в форт Клинтон, где иммиграционные чиновники будут решать, кто из них получит право остаться в САСШ, а кому придется вернуться на борт «Ошеаника» и отправиться обратно в Ирландию или Англию.

Таможенником, досматривавшим мои вещи, оказался не кто иной, как мой старый знакомый и писатель Герман Мелвилль, все такой же массивный и бородатый. Тот самый писатель Герман Мелвилль, который написал книгу про белого кашалота Моби Дика. Но литература для него – это только хобби, развлечение. Хотя жаль, и слог у него неплох, и пишет он, в общем, интересно. Жаль только, что наши современники этого совсем не понимают, а оценят его лишь далекие потомки.

– Ну что, Сэм, – хлопнул он меня по плечу, – как тебе поездка в Европу?

– Герман, – ответил я, – ты знаешь, за одну поездку я успел побывать и в раю и в аду. Впрочем, об этом нужно рассказывать очень долго.

– Неужели? – сказал Герман, проштемпелевывая мой паспорт. – Что-то ты темнишь, Сэм.

– А вот зайди вечерком ко мне в гостиницу на рюмочку коньяка, – предложил я, – там мы и поговорим.

– Обязательно, Сэм, – ответил Герман, показывая, что мне можно проходить дальше. – До скорого.

– До скорого, Герман, – я попрощался с Германом, и, подхватив свой саквояж, пошел к выходу. Впереди было еще очень много дел.

7 января 1878 года (26 декабря 1877 года). Югороссия. Константинополь. Госпиталь МЧС

Командир 13-го Нарвского гусарского полка Александр Александрович Пушкин

Не было бы счастья, да несчастье помогло… Именно из-за произошедшей у нас в дивизии неприятности мне удалось выбраться на Рождество в Константинополь. А случилось вот что – в конце ноября у командира нашей 13-й кавалерийской дивизии барона Леонеля Федоровича Радена неожиданно случился сердечный приступ. Бедняга был совсем плох, и его срочно отправили в югоросский госпиталь в Константинополе. Там им занялись югоросские врачи, после чего барон быстро пошел на поправку.

На Рождество офицеры дивизии решили навестить нашего всеми любимого Леонеля Федоровича. В Константинополь решили отправить командира 13-го драгунского Военного ордена полка полковника Александра Михайловича Лермонтова. Барон Раден в свое время командовал 13-м драгунским, и поэтому мы посчитали, что ему будет приятно поговорить с Александром Михайловичем, который сейчас командует как раз его бывшим полком.

Ну, а я поехал в качестве делегата от 13-го Нарвского гусарского полка. Получилось все очень даже забавно. На блокпостах (так в Югороссии назывались заставы на дорогах) несколько раз наши документы проверяли патрули югороссов. Когда они узнавали, что в Константинополь по служебной надобности следуют полковники Пушкин и Лермонтов, то поначалу считали, что над ними издеваются, и начинали самым придирчивым образом изучать наши командировочные документы, проверяя их на подлинность. Правда, потом, убедившись, что мы действительно являемся именно теми, за кого себя выдаем, югороссы долго хохотали, удивляясь такому удивительному совпадению. Но, в отличие от меня, Александр Михайлович, которого югороссы почему-то считали сыном великого русского поэта Михаила Лермонтова, на самом деле был всего лишь его дальним родственником.

В Константинополе мы первым делом отправились в госпиталь к нашему командиру, генерал-майору Радену. Леонеля Федоровича мы нашли в довольно неплохом самочувствии. Сердце у него уже не болело, и он даже игриво поглядывал на молоденьких сестер милосердия, сновавших туда-сюда по коридорам госпиталя. Увидев нас, барон очень обрадовался.

Мы рассказали ему о том, что нового во вверенной ему дивизии. Боевые действия к этому времени фактически уже закончились. Лишь изредка наши конные патрули вступали в перестрелки с не успевшими еще сбежать в азиатскую Турцию мелкими шайками разбойников, состоявшими из дезертиров бывшей султанской армии и примкнувших к ним башибузуков.

Из штаба до нас дошли слухи, что скоро мы совсем покинем Болгарию и отправимся на родину в Россию. Местные части, сформированные из болгар, уже прошли достаточно серьезную подготовку под руководством югоросских офицеров и могли отразить нападение извне. Только вряд ли найдется теперь на свете кто-либо, кто рискнул бы напасть на Болгарию. В Европе, да и, пожалуй, во всем мире, все прекрасно знали о том, что в подобном случае нападавшему придется иметь дело с Югороссией и с Российской империей, которые уже объявили себя союзниками нового государства и гарантами его существования. А поэтому любое нападение на Болгарию должно было закончиться очень печально для агрессора.

Потом полковник Лермонтов стал говорить с бароном о хорошо знакомых им офицерах 13-го драгунского полка и о полковых делах. А я, с разрешения Леонеля Федоровича, отправился искать свою дочку.

У первой же встреченной мной сестры милосердия я спросил, где сейчас находится Ольга Пушкина. Та, кокетливо взглянув на меня, сказала, что Ольга сейчас находится у себя – отдыхает после дежурства. И тут же вызвалась меня проводить.

Дочка жила в так называемом служебном модуле – небольшом одноэтажном домике. Жилье ее представляло собой маленькую и скромно обставленную комнатушку, в которой вся мебель состояла из узенькой кушетки, двух стульев, тумбочки и полочки с книгами. Когда я вошел, Ольга сидела на стуле и читала какую-то книгу, делая на полях пометки карандашом. Увидев меня, она завизжала от радости и бросилась мне на шею.

– Папочка, милый! – закричала она. – Какой ты молодец, что приехал! Я так рада тебя видеть! Ты надолго приехал?!

У меня запершило в горле. Хотя я очень и старался напустить на себя строгий вид, но радостное лицо моей дорогой дочурки и ее звонкий голос вышибли из моих глаз слезу. Родной человек за многие сотни верст от дома – это лучший подарок для отца! Тем более сегодня – в канун светлого праздника Рождества Христова.

Ольга, отпустив, наконец, мою шею, засуетилась, собираясь угостить меня с дороги. Она достала из тумбочки тарелку с пряниками, чашки и блюдца, розетку с колотым сахаром и маленькие ложки. Потом, поставив на тумбочку спиртовку, Ольга зажгла ее и стала подогревать на ней маленький чайничек.

– Сейчас, папочка, – сказала она мне, – подожди немного. Закипит чайник, заварим чайку, посидим, попьем, как когда-то мы это делали дома. Да, папа, – воскликнула она, – а Игорь тебе подарок прислал!

Ольга опять нырнула в тумбочку и достала оттуда пузатую бутылку с этикеткой, на которой было написано «Rum», а чуть ниже «Bacardi». Гм, как настоящий гусар, я неплохо разбирался в винах и прочих спиртных напитках. Насколько я помню, этот сорт рома производится исключительно на острове Куба. Значит, вот куда занесла служба моего будущего зятя!

Я оказался прав. Попивая чай, Ольга оживленно болтала, рассказывая о своей жизни в госпитале. Она поведала мне, что в свободное от дежурств время прилежно изучает медицину, которая ей очень нравится. Что же касается Игоря, то она получила недавно от него письмо и подарки.

Достав с книжной полки большой конверт, Ольга вытащила из него цветную фотографию. На ней, на фоне раскидистой пальмы, был изображен Игорь Синицын, одетый в военную форму с распахнутым воротом, под которым была видна полосатая морская нательная рубаха, и в сдвинутое на затылок легкое кепи. Рядом с ним стоял улыбающийся кучерявый негритенок лет двенадцати, державший в руках клетку, в которой сидел большой разноцветный попугай.

– Вот, папа, это Игорь со своим другом Хосе, – сказала Ольга. – Игорь сейчас служит на острове Куба. Это далеко-далеко отсюда, в Карибском море, где когда-то разбойничали страшные и злые пираты. Игорь написал мне, что там очень жарко, рядом теплое море, много разных вкусных тропических фруктов. Но он очень скучает без меня. Этого попугая его друг Хосе поймал специально для меня, и Игорь подарит мне эту забавную птицу, когда вернется в Константинополь. Только он еще сам не знает – когда это произойдет.

Выпалив все это, Ольга неожиданно заскучала и поникла головой. Мне даже показалось, что она тихо всхлипнула.

Я еще раз посмотрел на фотокарточку и задумался. Интересно, каким ветром Игоря Синицына занесло на Кубу? И что он там забыл? Одно дело, если бы его корабль просто зашел в Гавану или какой-нибудь другой порт на этом острове. В конце концов, корабли должны где-то получать продовольствие, набирать питьевую воду. Но, как я понял, Игорь служит на берегу. А ведь Гавана – это остров, принадлежащий королевству Испания. Быть может, Югороссия арендовала там какую-то территорию, на которой она собирается построить свою военно-морскую станцию? Только опять же – зачем?

В общем, куда ни кинь – кругом сплошные загадки. Я еще немного подумал, а потом напрямик спросил обо всем Ольгу.

Она снова оживилась и стала рассказывать мне, что краем уха слышала, что югороссы готовят какую-то тайную военную экспедицию. Только не на острова Вест-Индии, а куда-то значительно севернее.

Услышав это, я снова насторожился. Дело в том, что у нас по армии давно ходили упорные слухи о том, что, возможно, в Ирландии вот-вот вспыхнет восстание против британского владычества, и что югороссы, а, наверное, и некоторые подданные Российской империи, тайно помогают инсургентам, и что государь-император относится к этой затее весьма одобрительно. У нас в кавалерии такого пока не было, но вот в пехотных и артиллерийских частях югоросские офицеры с полного одобрения нашего начальства проводили какие-то «собеседования» с некоторыми сверхсрочнослужащими унтерами и фельдфебелями, после чего те, кого они сочли годными, убывали переводом в какое-то никому не известное место. А остальные получали серебряный рубль «за беспокойство» и совет помалкивать о том, что с ними проводилось подобное «собеседование».

Не связан ли тот факт, что мой будущий зять надолго обосновался на Кубе, с тем, что югороссы на этом острове ведут тайную подготовку к какой-то военной экспедиции, и не там ли находится то самое неизвестное место?

Еще Ольга рассказала мне, что кое-кто из врачей уехал на Кубу, чтобы там тоже открыть госпиталь. При этом она назвала фамилию своей знакомой Надежды Кукушкиной, которая вместе со своим мужем, тоже, кстати, морским пехотинцем, также отправилась куда-то в район Гаваны. Удивительно все это и непонятно…

Я решил при случае переговорить со своими знакомыми в Константинополе, чтобы поподробней разузнать о происходящих здесь непонятных делах. Сказать откровенно – мне ужасно не хочется возвращаться со своим полком назад в Россию, где придется снова заниматься скучными и повседневными полковыми делами: заготовкой фуража, ремонтом коней, контролем над кашеварами и артельщиками, обучением молодых солдат и офицеров. Мне хочется снова оказаться на линии огня и сразиться с неприятелем за какое-нибудь правое дело. Пресная гарнизонная жизнь совсем не для меня.

Закончив разговор с дочерью, я взял с собой подарок Игоря и отправился в гостиницу, расположенную неподалеку от госпиталя. В ней для меня уже был забронирован номер. Там я встречу Рождество, разопью бутылочку рома с полковником Лермонтовым и еще раз хорошенько обдумаю все то, что сегодня здесь услышал.

10 января 1878 года (29 декабря 1877 года), полдень. Басра

Полковник Вячеслав Николаевич Бережной

Окончание первой недели нашего пребывания в Басре ознаменовалось набегом на город банд болотных арабов, иначе называемых мааданами, обитающих в окрестностях города в непролазных болотах, образовавшихся еще в те времена, когда Тигр и Ефрат не сливались в одну реку Шатт-эль-Араб, а порознь впадали в Персидский залив. Таким образом, эта низменная земля, помимо возвышенных пустынных каменистых участков, изобилует множеством озер, стариц, протоков, раскинувшихся посреди низменных участков местности, густо поросших тростником вперемешку с заливными лугами. Во время наивысших приливов или нагонного ветра эта местность затопляется морской водой.

В этом весьма неприветливом по отношению к человеку месте, смешавшись с местным населением, обитавшим тут еще во времена Шумера и Вавилона, и поселились потомки пришедших из Аравии бедуинов. Кроме того, на протяжении последних трех тысяч лет сюда стекались разные беглые повстанцы, политические диссиденты, еретики, а также воры и преступники всех мастей. Болота эти стали аналогом нашего Дона или Запорожской Сечи, откуда выдачи не было, а верховодили здесь люди, по которым давно уже плакали плаха и петля.

Местные обитатели в этих болотистых местах выращивают рис, ловят рыбу, разводят буйволов, а по рекам, озерам и протокам перемещаются на узких остроносых деревянных лодка тарадах и сплетенных из тростника пирогах, отталкиваясь от дна длинными шестами. Обычно мааданы предпочитают самоизоляцию и живут своим замкнутым сообществом, не допуская к себе посторонних и очень редко выходя в мир из своей болотной обители.

Скорее всего, именно к ним и сбежал от нас пресловутый «майор Смит», человек, о котором к сегодняшнему дню мы знаем всё и в то же время ничего. Невысокий, рыжеватый, худощавый, с загорелым обветренным лицом, которое говорило о том, что свою карьеру этот «майор» делал отнюдь не в штабах. С одинаковым умением и ловкостью он носит европейский мундир, традиционную арабскую одежду, прекрасно говорит на фарси, турецком и нескольких арабских диалектах, которые зачастую отличаются друг от друга не меньше, чем русский язык от сербского. Одним словом – Лоуренс Аравийский девятнадцатого века.

Вышедшие с первыми проблесками зари из камышей выше по течению реки Шатт-эль-Араб многочисленные легкие тростниковые лодки, заполненные вооруженными людьми, одновременно заметили и береговые посты кубанских пластунов, и наблюдатели на полуброненосном фрегате «Герцог Эдинбургский». Торговать такой большой и шумной компанией, да еще в предрассветных сумерках и с оружием в руках тут не принято. Поэтому на «Герцоге Эдинбургском» забили тревогу. Первый же выстрел из кормовой шестидюймовки лег с сильным перелетом. Упавший снаряд поднял всего лишь большой столб смешанной с болотным илом воды, так как лодки арабов подошли слишком близко. Но этот выстрел разбудил всех в округе, включая генерала Скобелева и меня.

Начался переполох. Казаки седлали коней, гренадеры и гвардейские стрелки расхватывали свои берданки, а артиллеристы поднимали четырехфунтовки и картечницы на передки.

Одновременно отступающие к Басре патрули кубанских пластунов заметили большое количество пеших воинов, вышедших из камышовых зарослей примерно в том месте, где в наше время расположен аэропорт, и вступили с ними в перестрелку, не забывая перекатами отходить на соединение со своими основными силами.

Болотные арабы, подобравшиеся на близкое расстояние к «Герцогу Эдинбургскому» и оказавшиеся в мертвом пространстве для его артиллерии, скорее всего, рассчитывали взять корабль на абордаж, а потом прорваться к окруженной каналами речной гавани, где было что грабить. Выступление же пеших сил преследовало целью выманить гарнизон из города. Но, кто бы ни планировал эту операцию – пресловутый ли «майор Смит», или кто-то из племенных вождей – он сильно просчитался.

Помимо четырех восьмидюймовых орудий по бортам и по одному шестидюмовому на носу и корме, «Герцог Эдинбургский» был вооружен еще и шестью четырехфунтовыми пушками, а также дюжиной десятиствольных флотских картечниц Пальмкранца и пятиствольных картечниц Нордфельда винтовочного калибра. И если четырехфунтовки тоже оказались бесполезными, то установленные на высоких тумбах картечницы имели возможность стрелять вниз под довольно значительным углом.

Их расчеты сдернули чехлы, вставили коробчатые магазины, после чего наводчики повернули стволы, а заряжающие с усилием начали двигать тугими ручками привода механизмов. Раздавшийся над рекой треск не походил на обычные пулеметные очереди. Скорее он был похож на частую залповую пальбу. Но тем не менее опустошение в попавших под обстрел лодках было просто ужасающим, хотя их было много, и кое-где они находились уже в мертвой зоне даже и для картечниц.

Тем временем разобравшийся в обстановке генерал Скобелев приказал выдвинуть под прикрытием казаков на берег реки артиллерию и картечницы и поддержать моряков огнем. Гренадерская дивизия должна была поспешать за ними, насколько это возможно, а сводный кубанский кавполк и гвардейская стрелковая бригада оставались в резерве.

В тот момент, когда некоторые арабы, забросив на борт «Герцога Эдинбургского» веревки с крючьями, уже карабкались наверх, на берег выше по течению от того места, галопом вынеслись три сотни донских казаков и шесть упряжек с восьмиствольными картечницами Гатлинг-Горлова. Тот прием, которым артиллеристы-пулеметчики развернули свои упряжки стволами на реку, в наше время называется «полицейским разворотом». Через пару минут по лодкам болотных арабов хлестнул шквал пулеметного огня, а позади авангарда на дороге уже поднималась столбом пыль от приближающихся в спешном порядке подкреплений.

Тем временем матросы «Герцога Эдинбургского» вели огонь из своих «берданок» по лезущим на борт арабам и кололи их штыками, а офицеры стреляли по абордажникам из револьверов. Артиллеристы, которые стояли в бездействии у своих орудий, пустили в ход банники, а кочегары, выбравшиеся из машинного отделения, били железными ломами по головам и рукам нападавших.

Русский мужик с ломом в руках – это страшно, а когда при этом его еще подняли с койки за час до побудки, и он зол как собака – это страшно вдвойне. Все головорезы, в числе первых рванувшиеся на русский корабль, были убиты, а трупы выброшены за борт и течение Шатт-эль-Араб унесло их в Персидский залив.

На сухопутном фронте патрули пластунов, подкрепленные донскими казаками, сперва остановились, сдерживая натиск «болотников», а потом, с подходом гренадер, погнали их назад. Поняв, что внезапный налет не удался, отряды болотных арабов стали оттягиваться обратно к себе в заросли, где они чувствовали себя полными хозяевами. Соваться туда вслед за ними Скобелев не собирался, обстреливать камыши из пушек – тоже.

Выехав на небольшой пригорок, мы с ним стали обозревать окрестности. Дальнейшие набеги из болот следовало пресекать на корню. А для этого надо было показать крутость, чтобы здешним «запорожцам» больше и в голову не пришла бы мысль о нападении на нас. Потери они понесут огромные, а добычи – ноль. Словом, чтобы впредь неповадно было.

Неподалеку от нас остановился в ожидании дальнейших распоряжений десяток кубанских пластунов, выведенных в тыл после подхода гренадеров. Командовал им пожилой вахмистр, седина в голове которого говорила о том, что ему, скорее всего, довелось поучаствовать и в Крымской войне.

Спешившись, генерал Скобелев подозвал вахмистра к себе.

– Вахмистр Павел Яковенко, – степенно отрапортовал генералу вахмистр, – командир первого десятка второй сотни кубанского пластунского батальона.

– А скажи-ка мне, братец, – спросил Скобелев, – что там у вас произошло.