Текст книги "Молот Пограничья. Гексалогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 90 (всего у книги 91 страниц)

– Там картечница с чердака садит! – прорычал он сквозь зубы. – В доме засели намертво, собаки такие – не пройти! Надо бы их выкурить.

– Сейчас разберемся, – пообещал я.

И снова загрохотал вверх по склону – туда, где гремело, и в темноте за дымом мелькал сердитый огонек. Картечница садила с чердака двухэтажного кирпичного дома – нервно, захлебываясь, поливая улицу раскаленным свинцом. Пули вспахивали снег, стучали по стенам, рикошетили – и здесь гридни застряли намертво. Несколько человек жались к стенам, еще двое – кажется, Рамиль с Василием, подобрались чуть ближе, но дальше пройти пока не могли.

– Осторожнее, судари. – Я поднял левую руку. – Сейчас будет жарко.

Пушка Пальцекрыла с визгом выплюнула заряд, и угол чердака разлетелся кирпичным крошевом. Картечница замолчала, и вниз посыпались обломки кровли, доски и куски железа. Рамиль поднял руку, защищаясь от них, но Василия такие мелочи, похоже, нисколько не беспокоили. Он рванул к дому, выбил плечом дверь и ввалился внутрь, на ходу доставая из ножен на бедре короткий широкий клинок – вместо своего двуручника.

– Помогите им! – Я развернулся к гридням, которые шли за мной. – А потом – сразу к крепости!

Отсюда до детинца оставалось всего ничего, и по душу Годунова пришли не только мы. Откуда‑то с восточной стороны, из‑за домов, прилетали огненные сгустки и рвали каменную кладку стены. Похоже, кто‑то из господ офицеров решил, что охранять трофейные орудия на укреплениях у дороги – занятие скучное и недостойное. Впрочем, решил весьма кстати – на стенах годуновское воинство огрызалось вдвое злее.

– Заряжай!

Я отставил огромную руку назад, к Аскольду. Щелчок металла, звон – и готово. Парень работал быстро и ловко, будто всю жизнь только и делал, что менял ленты в картечнице.

– Это последняя, Игорь Данилович!

– Знаю. – Я с лязгом развернулся. – На сегодня мне точно хватит.

Сокол успел к детинцу даже чуть быстрее: раздался грохот, и из‑за угла каменного дома вышел Тринадцатый. Целый и почти невредимый – разве что от прожектора на плече осталось одно крепление, а секира в огромной стальной ручище сменилась жердью, явно выломанной из чьего‑то забора. Не знаю, с кем волот успел сцепиться, но вооружаться ему пришлось буквально на ходу. За бронированной спиной плотной толпой двигались гатчинские гридни. Если не все, то большинство уж точно – обошлись почти без потерь.

– Вперед, судари! – Я шагнул вперед, и голос Святогора эхом прокатился над горящими крышами. – Матерью клянусь, сегодня мы будем ужинать в господском доме!

В ответ со стен детинца грохнули штуцера – яростно, хором, и пули застучали по броне волотов и засвистели вокруг, выискивая цели. Кто‑то из гридней упал, хватаясь за простреленную ногу, но остальные лишь пригнулись и пошли быстрее.

За мной, за Тринадцатым, за огнем и грохотом, которые катились к древней твердыне, как лавина.

Ворота детинца – старые, из толстенных дубовых досок, с потемневшими от времени огромными петлями – выглядели внушительно. Для человека – но для волота они были немногим прочнее заборов, которые я сносил, шагая через Елизаветино.

Один удар бронированного сапога – и створки влетели во двор, как выбитые зубы. Одна сорвалась и грохнулась снег, а вторая повисла на единственной уцелевшей петле, жалобно поскрипывая. Святогор шагнул в проем – и я оказался за стеной детинца.

За мной двинулся Тринадцатый. Армейский волот не прошел по высоте, да и в ширину даже не пытался вписаться, и по его доспехам загремели камни, покидая древнюю кладку. Ворота стали еще чуть шире – и следом за нами через них в детинец ворвались гридни.

Двор оказался довольно просторным, однако спрятаться у входа было негде, и годуновские разбегались, как тараканы – в гридницу, в господский дом, к задним воротам, к которым наверняка уже подступали Друцкие с дружиной. Кто‑то швырнул заклинание – огненный сгусток ударил в стену рядом со мной, брызнув искрами. Кто‑то стрелял из окон – нервно, бестолково, куда Матерь пошлет.

Я дал очередь из картечницы, и стекла лопнули, из проемов полетели щепки, пыль, и стрельба стихла окончательно. На мгновение воцарилась тишина. Даже в селе за стенами детинца штуцера вдруг смолкли – бой будто замер, чтобы набрать воздуха.

А потом раздался треск.

Не выстрел, не заклинание – другой. Тяжелый, протяжный хруст дерева – будто кто‑то огромный и очень сильный не торопясь переламывал надвое здоровенное бревно. Звук шел из сарая под боком у господского дома – приземистого строения с широкими воротами.

Вернее, с тем, что было воротами, пока верхний край проема не разошелся вместе со створками, выпуская ревущую моторами громадину. Для которой оказался слишком мал даже сарай, способный легко вместить два армейских грузовика. Бревна посыпались вниз, скользя по броне – металлическое чудище без усилия снесло верхнюю часть стены.

Темное, почти черное – кресбулат и вороненая сталь, покрытые золотым орнаментом, который светился в отблесках пожаров. Огромные пальцы сжимали рукояти двух топоров – тоже гигантских, явно не под человеческую руку. На лезвиях полыхали чары – то ли Огонь, то ли магия покруче, от которой Основа внутри тут же откликнулась тревожным гулом.

И я, наконец, сообразил, что его сиятельство Федор Борисович прятал в здоровенном деревянном ящике, который приехал из Москвы.

Волот был огромен. Не просто больше Святогора – даже Руевит с Тринадцатым рядом с ним показались бы весьма компактными. А пропорции – неестественные, в которых уже не осталось и намека на человеческую фигуру – только добавляли ему основательности и грозной силы.

Четыре с половиной метра. Может, даже больше. Тонна с лишним брони, движителей и магии, уже готовой обрушиться на незваных гостей, посмевших ворваться в детинец. Волот одним своим видом давил так, что бойцы – и мои, и годуновские – попятились, расступаясь. К стенам, в гридницу, обратно за ворота – куда угодно, лишь бы ненароком не оказаться на пути у металлических титанов.

Будто дружно хотели сказать: дальше разбирайтесь сами – эта схватка не для людей.

Волот шагнул вперед, и двор содрогнулся. Прорези шлема вспыхнули еще ярче, озаряя детали шлема. Изящный, но жуткий орнамент в виде грозной зубастой морды из золота и кресбулата.

Лицо машины нисколько не напоминало человеческое – но я знал, кто скрывается под ним.

– Изо всех сил постараюсь помочь, ваше сиятельство! – Голос Сокола загудел из‑под брони Тринадцатого – нервно, но с привычным ехидством, которое не могла задавить даже гигантская машина напротив. – Однако ничего не могу обещать. Заряд на самом дне – от силы восемь процентов, и к тому же…

– Благодарю. Но лучше отойдите‑ка в сторону, господин фельдфебель. – Я крутанул в руке огромный клинок. – Этот бой – мой.

Глава 26

Я шагнул вперед – без особого намерения или плана, просто чтобы оставить за собой первый ход.

Пара шагов, не больше. Несколько секунд – но и этого хватило, чтобы двор вокруг опустел. Люди чувствовали разрушительную мощь – даже те, кто привык к оружию и магии – и уступали дорогу. Без приказа, без окрика. Бойцы, мои и чужие, отхлынули к стенам, как вода от раскаленного металла. Кто‑то юркнул обратно за ворота, кто‑то вжался в стену гридницы, и уже через мгновение посреди двора не осталось никого, кроме двух волотов.

Правда, для таких гигантов двор все же оказался тесноватым. Я еще не успел поднять руку, а волот Годунова уже был рядом – куда ближе, чем мне хотелось бы его подпускать. Огромный, черный, в отблесках пламени от горящего сарая. Золотой орнамент на броне отбрасывал хищные блики, и зубастая морда на шлеме скалилась, будто радовалась предстоящей схватке.

Пушка Пальцекрыла взвыла и плюнула заряд. Потом сразу – второй. Я не пытался навредить всерьез, просто прощупывал. Хотел прикинуть, чего стоят доспехи огромной машины, и как она будет двигаться, уходя от атаки.

Волот Годунова не двигался вообще. Стоял, позволяя плазме температурой в пару‑тройку тысяч градусов растекаться по пластинам кирасы. Не прозевал – нарочно демонстрировал неуязвимость: броня тускло мерцала, поглощая жар – но оставалась целой.

А потом Годунов рванул вперед. Полторы – нет, скорее две – тонны металла понеслись на меня с такой скоростью, что я едва успел среагировать. Движители под броней взвыли, стальные сапоги проехали по заснеженным камням, но я все же убрал Святогора в сторону. Вовремя – попади мы под эту махину, было бы хуже, чем угодить под поезд.

От атаки в лоб уйти удалось – но в меня уже летел топор.

Я подставил клинок. Грохот, искры – от удара вздрогнул не только доспех волота, но мое тело – все целиком, от ладони до пяток, и на стали осталась зазубрина размером с пару пальцев. Я успел заметить, как чары на лезвии годуновского топора вспыхнули перед ударом – желтоватое, злое свечение, которое на мгновение разогнало тени по всему двору.

Чужая магия не смогла разрубить мое оружие целиком – но покалечила изрядно.

По сравнению с этим мой ответный удар выглядел, пожалуй, смешно. Я крутанулся на месте и выбросил руку – достал Годунова в спину, туда, где броня просто обязана быть слабее и тоньше, чем спереди. Но клинок весом в двадцать с лишним кило лишь беспомощно скользнул по вороненой стали. Там, где прошло лезвие, остался едва заметный след – даже не порез, так, царапина.

Которую я едва не разменял на прямое попадание топором по шлему. Если волот Годунова и был новоделом, то запредельного уровня – соперничать с ним в проворстве и точности движений не смогли бы ни Руевит, ни уж тем более здоровяк‑Тринадцатый.

В технологиях Древних, похоже, знал толк не только Катя. Механизмы под черной с золотом броней работали совсем не так, как грубые железки с тульских и ижевских заводов. Ни скрежета, ни хруста непокорного металла – волот Годунова двигался с гладким, почти мелодичным гулом, в котором слышалось наследие совсем другой эпохи. Негромкое пение сочленений, мягкий рокот приводов – будто машина не сражалась, а плясала.

Только пляска ее выходила злой и дерганой. Топоры крутились, как крылья мельницы. Попади хоть один точно в цель, броня Святогора могла и не выдержать. К счастью, по большей части лезвия пока вспарывали воздух – при всей своей силе и проворстве двигался Годунов не слишком изящно.

Сказывались пропорции – совсем не похожие на человеческие. Слишком низкий центр тяжести, слишком широкий торс. В самый раз, чтобы нести наплечники и кирасу – полтонны кресбулата и вороненой стали – но для фехтования такая фигура не годилась. Да и ноги коротковаты – не попляшешь. Годунов полагался на скорость и запредельную мощь, а я отступал и юлил, стараясь использовать всю длину клинка – единственное преимущество.

Не считая ловкости, конечно. Я провел в доспехах Святогора достаточно, чтобы слиться с машиной. Металлическое тело продолжало движения моего собственного – скользило по камням бронированными сапогами, уходило от зачарованных топоров и тут же возвращало удар острием меча. Я кружил, выписывал пируэты, пользуясь каждым отведенным мне метром двора, каждым шагом – то прижимаясь к стене, то отскакивая обратно в сторону ворот.

Правда, Годунова это пока только злило.

Огромный клинок, подаренный Горчаковым, понемногу превращался в побитый со всех сторон огрызок, а я до сих пор не нанес волоту врага ничего серьезнее царапин. Годунов лишился пары украшений, золотую личину на шлеме пересекла полоса от лезвия, похожая на шрам, от которого и без того жуткую зубастую рожу перекосило еще сильнее. Но под орнаментом по‑прежнему лежал слой брони, и меч Святогора мог скрести по нему хоть до утра – толку бы не было.

Металл был лишь продолжением человеческой злобы. Годунов терял терпение и уже даже не пытался парировать или выцеливать – просто пер вперед, размахивая топорами. Огромные лезвия с шипением высекали искры из камней под ногами и крушили кладку стен там, где ему удавалось – почти удавалось – загнать меня в угол. Судя по реву из‑под вороненой с золотом брони, движители волота работали на пределе и жрали ману из жив‑камня с немыслимой скоростью.

Плюс вес доспехов, плюс чары на оружии… Каким бы ни был заряд, Годунов уже должен был потерять силы.

Но не терял. Двигался, как и в самом начале поединка – пусть и неуклюже, но так же мощно и проворно.

А вот я начинал уставать.

Перед глазами не было стрелки со шкалой, как у Сокола в Тринадцатом, но я и без прибора знал, что маны осталось всего ничего. Жив‑камень пульсировал все быстрее и короче, как измученное сердце – отдавал последнее, но уже едва мог питать энергией огромное металлическое тело.

Движения моего клинка замедлились, и Годунов почуял. Попер еще злее, загоняя Святогора в угол между стеной гридницы и господским домом. Прошелся топорами по кладке, высекая каменную крошку. Я ушел привычным движением, развернулся, чтобы ответить…

И замер.

Двор и стены крепости вокруг исчезли. Сменились душным и темным нутром машины, в котором от тесных металлических стенок отражался эхом мой собственный хрип. Чары отключились. Лишь на мгновение – но его Годунову хватило.

Когда мир вернулся, огромный черный волот уже был рядом. Топор обрушился на мой клинок – и сталь не выдержала. Меч переломился, как сухая ветка, разбросав осколки во все стороны, а второй удар пришелся в грудь. Святогор осел и врезался наколенником в камни, чудом не свалившись.

– Ну вот и все, ваше сиятельство.

Голос из‑под вороненой брони звучал механически, хрипло, с металлической вибрацией – в нем уже не осталось ничего человеческого. Будто против меня и впрямь сражалась машина, а не человек из плоти и крови.

– Славная история князя Кострова закончится здесь.

Удар. Топор прочертил в воздухе сияющий полукруг, снес наплечник и срезал кусок пластины с кирасы, высекая сноп искр и опрокидывая меня на спину. Я попытался подняться – и снова получил. На этот раз ногой: тяжеленный бронированный сапог врезался в бок, и Святогор рухнул шлемом в камни, разом теряя весь обзор.

Теперь я не видел ничего, кроме мостовой – только чувствовал, как она вздрагивает подо мной с каждым шагом волота Годунова. Звон, лязг, грохот.

Так ступает смерть.

Чары заботливо переключились на вид сверху. Видимо, чтобы я успел увидеть собственную гибель с высоты птичьего полета. Тринадцатый подался вперед, чтобы помочь – Сокол наверняка уже успел пожалеть, что оставил меня один на один с машиной почти вдвое больше Святогора. Аскольд, распахнув рот в беззвучном крике, бросился вперед – но дядя поймал его, обхватил и держал, не давая вырваться.

Правильно. Парень бы все равно не успел.

– Отлично. – Годунов навис надо мной, занося оба топора одновременно. Прорези шлема полхнули магическим огнем, а зубастая морда оскалилась, будто живая. – Убил отца – а теперь прикончу и сына!

Мир остановился.

Искры повисли в воздухе – оранжевые, неподвижные, будто светляки, приколотые к полотну полумрака. Пуля – кто‑то все‑таки выстрелил – неторопливо ползла через двор, медленно вращаясь и оставляя за собой крохтные горячие искры. Дым от пожаров застыл рваными лохмотьями, скрывая лица гридней у стен – раскрытые рты, и побелевшие от ужаса глаза.

Перстень, подаренный императором, сработал даже под броней Святогора. Даруя мгновения – а вместе с ними и жизнь.

Я уперся стальными ладонями и попытался подняться, но тело не слушалось. Жив‑камень едва теплился в груди, в глазах плыло – я будто сквозь туман видел, как топоры Годунова опускаются к моей спине. Медленно, неуклюже, но увернуться я все равно не мог – не хватало мощности.

– Вырубай лишнее, железяка, – прохрипел я. – Всю энергию – в движители!

Не знаю, делал ли так кто из Костровых. Но Святогор послушал – и разом отключил три четверти своих магических умений. Черный с золотым волот и двор вокруг померкли, сжавшись до двух узких прорезей в шлеме. Ни обзора, ни подсветки, ни чутья – только слепая мертвая броня вокруг.

Зато металлическое тело снова меня слушалось.

Я перекатился в сторону, уходя от удара – тяжело, со скрежетом, и топоры со звоном врезались в камень. Святогор поднялся на одно колено, и стальная рука скользнула по бедру – туда, где на броне висели ножны. Я не видел ничего, но и не нуждался в зрении – чего сложного в том, чтобы найти на ощупь собственную ногу?

Металлические пальцы стиснули рукоять. Тоже огромную, втрое длиннее, чем раньше – как раз под ладонь волота. Разлучник вспыхнул, забирая остатки маны отовсюду, где мог дотянуться. Из жив‑камня, из Основы, из самого воздуха – первородное пламя засияло на лезвии, и даже сквозь узкие прорези шлема я увидел его свет. Для волота фамильный клинок был не больше кинжала, но так даже лучше – удобнее орудовать в ближнем бою, когда между тобой и врагом не осталось ничего, кроме брони.

Я не видел Годунова, зато собственное тело чувствовал как надо – и не промахнулся.

Клинок Разлучника со скрежетом скользнул по вороненой стали, нащупывая слабое место – щель, трещину, стык между пластинами – что угодно. И когда оно, наконец, нашлось – с сердитым воем ушел под доспех волота по самую рукоять.

Годунов взревел, будто сирена. От низкого и хриплого крика броня Святогора вздрогнула, как колокол, и сама зазвенела, резонируя – но послушно повторила движение. Я провел рукой вверх, вспарывая металл и плоть, и Разлучник не выдержал. Лезвие разошлось осколками в чужом теле, и в ладони осталась только рукоять.

Но я уже не нуждался в мече. Огромные пальцы Святогора отогнули вспоротую сталь, как жестянку, нырнули под броню, нащупали что‑то мягкое и податливое.

И потащили. Раздался хруст, потом вопль, оборвавшийся хрипом – и все стихло.

Маны не осталось. Святогор тянул ее прямо из Основы, будто пил кровь, но я все же сумел встать на ноги. И выпрямился, поднимая над собой изуродованное и обмякшее тело.

– Вот ваш князь! И так будет с каждым, кто посмеет пойти против меня. – проревел я.

И швырнул на камни двора то, что осталось от его сиятельства Федора Борисовича.

Когда эхо от моего голоса затихло, со всех сторон навалилась тишина. Такая, что я и на мгновение решил, что умер, – но сердце стучало. Быстро, гулко, отдаваясь в ушах и в металле вокруг. Под броней было душно, как в бане. Пот заливал глаза, и я понял, что сейчас просто‑напросто задохнусь.

Святогор поднял руки. Медленно, со скрежетом – на каждую будто подвесили по наковальне. Пальцы скользнули по шлему, нащупали крепление. Просто оторвали – возиться с механизмом уже не осталось сил.

И в разгоряченное лицо ударил воздух. Влажный, морозный, горький от дыма и пахнущий гарью и каменной крошкой. После душного нутра волота он казался сладким и чуть терпким, как мед, который бабушка добавляла в чай. Я вдохнул – глубоко, полной грудью – и мир вокруг снова обрел цвет и объем.

Двор. Огонь на крышах гридницы, который уже никто не тушил. Тела – своих и чужих – у стен и в проеме ворот. Волот Годунова стоял неподвижно – мертвая гора металла с дырой в груди, из которой еще капала кровь. Рядом – Тринадцатый, уже без шлема, Сокол глядел на меня сверху вниз с таким выражением, будто очень хотел сказать что‑нибудь ехидное, но впервые в жизни не мог подобрать слов.

За его спиной уже вели пленных гридней, а чуть дальше Василий с Рамилем тащили Зубова. Его сиятельство Константин Николаевич даже не шел – волочился по заснеженным камням, как тряпичная кукла. То ли не держали ноги, то ли не считал нужным напрягаться – раз уж все равно попался.

– Что будешь с ним делать? – Дядя подошел, вытирая лезвие секиры о чей‑то брошенный плащ. И хищно оскалился. – Повесишь?

– С превеликим удовольствием вздернул бы его прямо вот там – чтобы все видели. – Я указал взглядом на остатки башенки над гридницей. – Но лучше пусть расскажет государю о планах, которые они вынашивали с Годуновым. Рано или поздно будет суд, и тогда его сиятельство Константин Николаевич непременно запоет, как соловей.

Дядя не ответил – наверняка уже погрузился в размышления о делах грядущих. Занять село, добить остатки годуновской гвардии, выпотрошить закрома и сейфы. Потом – навести порядок, выставить дозоры, перевязать раненых – работы хватит на пару дней.

Но это потом. А сейчас я просто стоял, дышал и смотрел.

Кто‑то курил, присев на камни у стены. Кто‑то бинтовал плечо товарищу, ругаясь вполголоса – обычная суета после боя, которая достается победителям. У ворот мелькнула огромная косматая фигура. Горчаков опирался на плечи гридней – но шел.

Начинало светать.

– Ну и ночка. – Аскольд вытер пот со лба рукавом. – Сейчас бы медовухи…

– Медовуху? В пятнадцать лет? Осуждаю. Решительно осуждаю! – Я строго посмотрел на парня сверху вниз. И, улыбнувшись, добавил: – Однако препятствовать не буду.