Текст книги "Молот Пограничья. Гексалогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 84 (всего у книги 91 страниц)

Глава 14

Дорогу изрядно замело, но до Орешка мы все равно добрались часа за полтора, не больше. Аскольд уже успел набраться то ли умения, то ли просто самоуверенности, и даже по кое‑как раскатанному грузовиками снегу машина шла бодро. Километров семьдесят в час, а где‑то и все девяносто – почти предел для внедорожника.

Может, поэтому Аскольд и вел молча – сосредоточенно, крепко сжимая руль обеими руками, не позволяя себе обычных вольностей. С тех пор, как мальчишка оклемался после поглощения аспекта на Подкове, он изменился, будто вдруг начал взрослеть по‑настоящему. Худое лицо потяжелело, скулы обозначились резче, пух на щеках и подбородке стал чуть темнее, и даже во взгляде то и дело мелькало что‑то отцовское – суровое, увесистое, как ледяные глыбы у берега Невы.

Четвертый ранг ему шел – во всех смыслах. Однако магия не только давала силу – она умела и спрашивать. И вместе с новыми способностями приходили и вопросы, на которые Аскольд пока не мог ответить сам. Но и у меня интересоваться не спешил – так что за всю дорогу мы едва ли перекинулись парой слов.

Орешек показался из‑за поворота – сначала колокольня, потом крыши и дым из труб. Крепость на острове пряталась за домами, но, как и всегда, несла свою службу на границе человеческого мира и Тайги. Город мог спать спокойно – и так же спокойно просыпался и жил своей жизнью: по улицам размеренно ползли грузовики и телеги, кто‑то возился у дороги, очищая снег с тротуаров, а мальчишки висели на заборах, провожая нас взглядом.

Все как обычно – и оттого звук, который вдруг прорвался сквозь тарахтение мотора, показался таким неуместным.

Выстрелы. Два, потом еще один – глухие, далекие, но отчетливые. Не из крепости – где‑то в городе. То ли на набережной за Таежным приказом, то ли еще ближе – у ратуши.

– Смотрите! – Аскольд подался вперед так, что едва не упустил руль. – Видите, Игорь Данилович?

В сером зимнем небе что‑то падало, оставляя за собой след с проблесками огня. Большое, крылатое и сияющее так, что глазам на мгновение стало больно, будто я взглянул на солнце. Неведомая тварь кувыркалась в воздухе и стремительно теряла высоту.

Рассмотреть я ее толком не успел: искрящийся силуэт рухнул на крышу дома впереди, и во все стороны полетели ошметки дранки. Раздался грохот, треск дерева, звон стекла и сразу за ними – крик. Не один – целый хор: несколько голосов кричали так громко, что слышно было даже в машине с полусотни шагов.

– Давай туда! – рявкнул я. – Быстрее!

Аскольда не пришлось просить дважды. Внедорожник повело на обледенелой мостовой, но парень справился – вывернул, и мы остановились у обочины. Я выскочил, не дожидаясь, пока заглохнет мотор, и побежал на звук.

Тварь упала на дом. Двухэтажный, бревенчатый, с заснеженной крышей, под которой теперь копошилось что‑то огромное и яркое. Покрытая дранкой кровля провалилась по центру, стропила торчали во все стороны, как сломанные ребра. Золотистое свечение пробивалось сквозь дыру, и кто‑то на улице уже вопил:

– Пожар! Горим!

Только дыма не было. И огня – тоже. Магия буквально хлестала сверху, сияние выглядело в точности как пламя, но ничего вокруг не занималось, будто сердитый и прожорливый огненный аспект вдруг решил не трогать сухое дерево.

Зато дом уже вовсю трещал. Тварь ворочалась наверху, и с каждым движением перекрытия проседали все глубже. Рамы на втором этаже перекосило, стекла потрескались, и видавшее виды здание явно собиралось сложиться, как карточный дом.

А внутри наверняка оставались люди.

Двое уже выбрались сами – мужик в исподнем и в галошах на босу ногу, и женщина. Она стояла на коленях в снегу и кашляла – явно наглоталась пыли от рухнувшего потолка. Когда я подбежал крыльцу, мне навстречу вывалился еще один – седой сгорбленный дед в одном валенке, который тащил за собой узел с барахлом.

Почти вся семья в сборе – только изнутри еще звучал тонкий детский крик.

Мужик в галошах дернулся обратно к дому – видимо, спасать свое чадо, но мы оказались быстрее. Аскольд лишь немного отстал – собранный и хмурый, с ледяными искорками на кончиках пальцев. Явно готовый драться хоть с самим чертом, но не бросить меня одного.

Внутри было темно и пыльно. Стены ходили ходуном, и в воздухе висела мелкая белесая взвесь. Потолок над головой трещал. Балка – толстая, старая – просела и держалась на честном слове. Казалось, еще немного, и она рухнет, похоронив под собой и нас, и все, что осталось от первого этажа.

Не рухнула. Аскольд вскинул руки, и из его ладоней ударил холод. Такой, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Старик Горчаков наверняка сработал бы изящнее – втянул снег через окна с улицы, вместо того, чтобы собирать влагу из воздуха, сжигая резерв – но и его сын не оплошал. Прямо на моих глазах от пола до балки выросла мутно‑голубая ледяная колонна – неровная и с трещинами внутри, зато толстая, чуть ли не в обхват. Потолок хрустнул, просел еще на пару сантиметров – и замер.

Колонна держала. Четвертый ранг – это вам не шутки.

– Эй! – Я огляделся по сторонам. – Где ты?

В ответ мне снова раздался детский крик – из‑за двери справа от лестницы.

– Давай туда, – скомандовал я. – Я наверх.

Аскольд кивнул, рванул к двери и высадил ее плечом. Дерево жалобно хрустнуло, с потолка снова посыпалась побелка, и я услышал кашель, а потом – голос:

– Давай руку, быстро!

В комнате оставлась девчонка лет семи – я успел разглядеть мелькнувшую в пыльном полумраке фигурку в платьице, прежде чем Аскольд подхватил ее и потащил к выходу.

А я рванул наверх. Лестница скрипела и при каждом шаге шаталась из сторону в сторону – ступени просели, перила оторвались от стены и висели на одном гвозде. За шиворот сыпалась труха, и золотистое свечение пробивалось сквозь щели в потолке, заливая пыльный воздух теплым мерцанием – а на втором этаже пыль стояла стеной.

Тварь оказалась в дальней комнате. Точнее – в том, что от нее осталось. Перекрытия провалились вместе с чердаком: доски, куски кровли, дранка, помет с голубиной колонии – все это рухнуло вниз, и посреди этой кучи, в ореоле сияющих перьев, лежала огромная птица.

Размером с упокоенную Аскольдом ледяная чайку… Нет, все‑таки поменьше – и совсем другая. Ни когтей, ни зубов – тонкие лапы и длинный изящный клюв годились для охоты разве что на совсем некрупную дичь, да и за зайцами загадочная птица наверняка не гонялась – попробуй поймай кого‑нибудь с перьями в хвосте длиной с мою руку и такой иллюминацией.

Птица горела – но не тем огнем, к которому я привык. Это пламя не жгло, а согревало: мягкое, золотистое, ласковое, как утреннее солнце. Оно текло по оперению волнами, пульсировало – и от него по комнате разливалось тепло, от которого хотелось не отшатнуться, а наоборот – подойти ближе.

– Жар‑птица, – прошептал я, осторожно шагнув вперед.

Слово всплыло само – я наверняка видел его какой‑нибудь книге, когда глотал одну за другой в военном госпитале. Золотое перо, волшебный сад… Тогда это казалось просто красивой историей для детей, но сейчас, глядя на сияющее создание среди обломков крыши, я вдруг понял, откуда эти сказки взялись.

Птица была ранена. Не просто тяжело – смертельно. Подойдя поближе, я увидел отверстия от пуль: два на груди, одно на крыле, и еще одно – у основания шеи. Кровь, алая и густая, уже натекла лужей под обломки. В отличие от хищницы‑чайки, эта тварь не получила от Тайги крепкой брони – и нескольких выстрелов оказалось достаточно.

Жар‑птица не пыталась нападать. Только смотрела на меня – одним глазом, круглым и темным, с золотистой радужкой. Взгляд был спокойным. Не испуганным, не злым – просто усталым.

Будто тварь уже знала, что умирает.

Я подошел. Присел на корточки – осторожно, не делая резких движений, хотя никакой угрозы уже не было. Протянул руку, коснулся шеи, и по пальцам тут же разлилось тепло. Живое, пульсирующее, будто сердце билось прямо под оперением.

Птица дрогнула. На мгновение вспыхнула ярче – и погасла. Тело обмякло. Глаз закрылся.

А потом аспект хлынул в меня.

Не каплями, не ручейком – потоком. Таким горячим и мощным, что я даже успел подумать, что это все же Огонь. Жгло так же – от кончиков пальцев до самого нутра, до Основы, которая распахнулась навстречу чужой магии, чтобы успеть захватить побольше.

Поднявшись на ноги, я стоял, держась за стену и ничего не видя. Может, минуту, а может, целую вечность, пока гул в ушах не смолк, а комната с мертвой жар‑птицей не перестала вращаться. Основа справилась, переварила аспект, и Жизнь снова улеглась рядом с Огнем и остальными – но теперь заняла куда больше места, чем прежде.

И оставила внутри не только трофей Одаренного. В первый я не взял чужую силу в бою, а получил в подарок, будто умирающая птица сама желала отдать мне свою магию. На мгновение я даже почувствовал что‑то вроде сожаления.

Но сейчас для него не место и не время. Судя по звукам, доносящимся с улицы, живым моя помощь нужнее.

Когда я спустился, вокруг дома уже суетились люди: кто‑то растаскивал обломки кровли, упавшие на мостовую, кто‑то подпирал покосившуюся стену бревном. А невесть откуда взявшийся мужик в полушубке из овчины вполголоса ругал таежных тварей, показывая пальцем на окна на втором этаже.

Видимо, подобное жителям Орешка было уже не в новинку.

Девочка, которую вытащил Аскольд, сидела на крыльце соседнего дома, закутанная в одеяло, а рядом стояла женщина и гладила ее по голове. Дед в одном валенке пристроился тут же, прижимая к груди свой узел. А чуть дальше на лавке у стены сидели еще двое – мужик со скрюченной ушибленной рукой и парень с рассеченным лбом – и над ними склонились две фигуры в белоснежных одеяниях.

Ни одной машины поблизости, кроме нашей, не было – даже урядники еще не подоспели. Служительницы Матери явились раньше всех.

Первую я видел впервые: молодая женщина с покрытой головой склонилась над парнем и промокала ссадину на лбу то ли бинтом, то ли просто тряпицей. В ее неторопливых движениях не было ничего необычного, но мне почему‑то казалось, что кровь остановилась куда быстрее, чем положено.

Вторую же служительницу я узнал сразу. Матушка Серафима уже закончила с раненым и теперь разговаривала со старушкой, у которой тряслись руки. Спокойно, негромко – так успокаивают ребенка, который упал и ободрал коленку. Та понемногу приходила в себя, и я не смог бы сказать наверняка, что именно сработало – Дар или просто голос, наполненной силой совсем иного рода.

Диакониса ничуть не изменилась с нашей последней встречи – те же белоснежные волосы, то же лицо без возраста. И одета она была точно так же, как осенью: легкая ткань, никакого меха, никаких уступок морозу. Будто изнутри ее грело что‑то более могучее, чем холод зимы на Пограничье.

– Доброго дня, матушка. – Я приблизился, на ходу отвечая кивком головы на поклоны людей. – Вот уж не думал, что встречу вас за стенами храма.

Диакониса подняла глаза. Узнала – и на мраморном лице вдруг проступила улыбка.

– Наш труд – не только молитвы, князь. – Она повернулась ко мне. – И порой трудится приходится и здесь, на улицах.

– И вам не страшно? – Я кивнул в сторону полуразрушенного дома. – Когда тут такое творится?

– Я могу за себя постоять, – спокойно ответила диакониса. – Может, в это непросто поверить, князь, но моя сила куда ближе к твоей, чем к умениям целителя. Мы женщины – но мы воины. Хоть наше оружие и не меч.

Я покосился на послушницу, которая стояла над парнем с рассеченным лбом. Тряпка в ее руках уже не промокала кровь – потому что крови больше не было. Рана затянулась, оставив лишь едва заметную полоску – шрам, тонкий и розовый, будто двухнедельной давности.

– Что ж, – улыбнулся я. – Значит, город в надежных руках. Вам нужна моя помощь, матушка?

– Да, пожалуй. – Серафима чуть наклонила голову. – Видимо, сама Матерь направила тебя сюда, чтобы я могла обратиться с просьбой: позволь сестре Иларии построить Храм в твоей крепости за Невой.

Послушница – та самая, что возилась с раненым – подошла, я, наконец, сумел рассмотреть темные, почти черные глаза и чуть смуглое лицо. Положенный по сану головной убор целиком закрывал волосы, но они почти наверняка были под стать коже, бровям и ресницам. Если в матушке Серафиме почти не осталось никаких цветов, кроме белого, то внешность ее воспитанницы еще хранила прикосновения южного солнца, под которым родилась или сама Илария, или ее предки.

– О средствах не беспокойся, – продолжила диакониса. – Великая Праматерь щедро награждает тех, кто откликается на ее зов.

– За Невой – не лучшее место для храма, матушка. – Я покачал головой. – Там еще сильны старые боги. Они сражаются за Тайгу – но не лечат и не спасают.

– И поэтому мое место там, – негромко сказала Илария.

Ее голос оказался совсем не таким, как я ожидал. Не мягким, а скорее звенящим, высоким и почти прозрачным. Полным той уверенности, которая бывает только у людей, которые точно знают, что и зачем они делают.

– Не желаете упустить паству? – усмехнулся я.

– Власть нам не нужна. – Диакониса улыбнулась и пожала плечами. – Поверь, князь, будь у меня желание, люди и вовсе не покидали бы храм. Но Матерь не правит. У тебя своя работа, у меня – своя.

Я молча посмотрел на Иларию – и она выдержала взгляд, не опустив глаз. Потом на диаконису. Та ждала ответа с тем же выражением на лице, с каким успокаивала перепуганную старушку несколько минут назад. Даже сейчас спешить ей было некуда.

– Хорошо, – кивнул я после недолгого молчания. – Я сам построю храм в крепости. Но сестра Илария возьмет на себя лазарет. Его мы тоже построим – и там пригодится человек, способный залечить рану одним словом.

– Благое дело. – Диакониса склонила голову. – Да будет так.

Она протянула руку, коснулась моего запястья, и вместе с теплом пальцев я ощутил силу. Не Дар – что‑то другое. То, чему я так и не нашел названия.

– А теперь ступай, князь, – улыбнулась диакониса. – Тебя ждут мирские дела.

* * *

Ратуша стояла там, где ей и полагалось – напротив небольшого пустыря, где я осенью отправил на тот свет барона Мамаева. Она, конечно же, ничуть не изменилась – разве что герб над входом, который кто‑то подновил свежей краской, стал чуть свежее. У тротуара чуть дальше по улице стояли две машины. Первая – знакомый «козлик» урядников.

Вторую я видел впервые.

Черный внедорожник, тяжелый, с наглухо тонированными стеклами и хромированной пастью радиатора. Не армейский и не казенный, явно немецкой марки. Пожалуй, слишком крутой для Пограничья – даже Зубовы при всем их богатстве обычно выбирали машины попроще. А такие я видел разве что в Новгороде – и то всего раз или два.

– Игорь Данилович, – Аскольд, который шел рядом, тоже заметил внедорожник. – У Орлова гости?

– Похоже на то.

Внутри за дверью, как и всегда, дежурил урядник. При виде нас он поднялся, козырнул, но ничего не сказал. Только посмотрел – мрачно и тоскливо, будто уже догадывался, что нас всех ждет.

– Павел Валентинович у себя? – на всякий случай уточнил я.

– Так точно, ваше сиятельство. – Урядник сглотнул. – Ожидают. Наверху.

Ожидают. Значит, Орлов не один.

– Побудь пока здесь. – Я повернулся к Аскольду. – Не знаю, что там такое, но…

– Нет. – В глазах парня мелькнули ледяные искорки. Фирменные, горчаковские – прямо как у отца. – Едва ли вы отдали мне силу аспекта для того, чтобы я прятался за вашей спиной.

И упрямый – тоже в отца. И ничего ты с ним не поделаешь.

– Ладно, – вздохнул я. – Идем. Но веди себя прилично… Или хотя бы постарайся.

Мы поднялись по лестнице и прошагали к двери. Она была не заперта – и даже чуть приоткрылось мне навстречу, будто приглашая поскорее войти.

В кабинете Орлова было не протолкнуться. Помещение и так не могло похвастать солидными размерами, а теперь кто‑то из младших чинов притащил два лишних стула. Они стояли впритык к столу, загораживая проход, и его сиятельство на рабочем напоминал командира в блиндаже, который ждет атаку и прикидывает, хватит ли боеприпасов.

Судя по тому, кто еще пожаловал в ратушу – патроны бы нам точно не помешали.

Слева от стола, у окна, стоял младший… точнее, уже, можно сказать, единственный Зубов – Константин Николаевич. Такой же осторожный, белобрысый и тощий, как в нашу последнюю встречу.

Второй гость устроился в кресле напротив Орлова, сложив руки на груди. Высокий, с ухоженной бородкой и аккуратно причесанными русыми волосами. И лицом, которое я запомнил на всю жизнь, хоть и видел всего один раз.

В тот самый день, когда его обладатель сидел на скамейке рядом с покойным бароном Мамаевым.

Глава 15

Я даже не поленился присмотреться получше – но нет, ошибки быть не могло. На Пограничье действительно пожаловал старший сын князя Годунова, который осенью будто бы ненароком оказался в саду перед военным госпиталем в Новгороде. За минуту до того, как трое огрызков попытались похитить мою сестру.

Кровь ударила в виски, и Основа вспыхнула сама – без приказа, отзываясь не на волю, а на саму ярость, которая вдруг наполнила меня до краев – так, что вот‑вот готова была расплескаться. Ее было столько, что наверняка почувствовал бы даже обычный человек, не Одаренный.

Впрочем, таких в кабинете не было.

Зубов отступил к окну. Не сразу – дернулся, заставил себя замереть, но потом все‑таки сделал шаг назад и принялся поправлять складки на шторах. Орлов нахмурился и даже чуть приподнялся, готовясь встать между нами, если придется.

А Годунов даже не шевельнулся.

Он был куда сильнее Зубова. Сильнее Аскольда, сильнее Орлова – и, пожалуй, даже сильнее меня. И будто нарочно раскрылся навстречу, позволяя если не прощупать себя, то хотя бы дать понять, что прячется под щегольским темно‑серым пиджаком и сорочкой с шелковым галстуком.

Не просто крепкий первый ранг, как у столичных генералов, которых я встретил на приеме у государя. Явно покруче – глубже, плотнее и тяжелее, будто за основными аспектами, которые на виду у каждого Одаренного, пряталось что‑то еще. Не просто более мощное, а качественно иное, способное не только объединить несколько стихий в одну, но и сплести из них нечто новое.

Высший аспект – мне до такого еще расти и расти.

Наверняка Годунова тоже «тянули» с самого детства – и не просто ввысь, как профессора Воскресенского или самого императора, а планомерно, с расчетом. Не жалея времени, сил, жив‑камней, тварей с аспектами и еще Матерь знает чего. Так, чтобы наследник древнего рода мог не только блистать высшими ступенями магического Дара, но и сражаться наравне с боевыми магами – если придется.

– Не имел удовольствия быть представленным лично, – произнес Годунов, чуть приподнявшись. Именно чуть – чтобы это не выглядело откровенной грубостью, но все увидели: вставать он не собирался. – Сам князь Костров. Легенда Пограничья.

Годунов протянул руку. Уверенно, с едва заметной улыбкой – как протягивают тому, кто точно ответит на учтивость… якобы учтивость.

Я посмотрел на холеную ладонь с изящным золотым перстнем. Потом снова в глаза.

И повернулся к Орлову.

– Павел Валентинович, вы желали меня видеть?

Рука повисела в воздухе еще секунду и вернулась на подлокотник. Годунов убрал ее без единого признака раздражения – или старательно сделал вид, будто на самом деле ничего другого и не ожидал.

– Да, Игорь Данилович. – Орлов на всякий случай осторожно скосил единственный глаз на Годунова, оценивая температуру в комнате. И, видимо, решил, что пока обошлось. – Думаю, вы уже догадываетесь – почему. Присаживайтесь, прошу.

Я кивнул и устроился. На стуле – одно кресло занял Годунов, второе стояло к нему слишком близко, а сажать Аскольда рядом с Зубовым не хотелось. Парень и так стоял хмурый, как туча, уже готовая взорваться бураном.

– У Константина Николаевича есть к нам дело, которое, по его словам, не терпит отлагательств, – продолжил Орлов. Ровным служебным голосом, будто зачитывал протокол, а не вел беседу. – Прошу, ваше сиятельство. Излагайте.

Зубов кивнул, подобрался и шагнул от окна к креслу рядом с Годуновым. Сел – и в одно мгновение превратился из перепуганного человечка в собранного и серьезного дельца. Его сиятельство никогда не был силен в бою или магии, зато среди судебных тяжб, бумаг и прочего крючкотворства почувствовал себя вольготнее некуда.

Хотя последний месяц для него явно выдался не из легких. Зубов будто состарился лет на десять. Не повзрослел, а именно состарился, превратившись из вертлявого белобрысого парня в человека, которого жизнь мяла и не отпускала. Волосы поредели и висели тусклыми прядями, скулы заострились, под глазами залегли тени, и даже костюм сидел так, будто его шили на кого‑то покрупнее. Прежними остались только глаза – цепкие, подвижные и просчитывающие, будто за каждым зрачком прятались крохотные циферки.

Зубов был готов сражаться. Своим оружием – раз уж обычным у отца и братьев не вышло.

– Что ж, полагаю, всем присутствующим известно, зачем я здесь. Мой род требует справедливого суда.

Зубов выдержал паузу. Может, и не театральную, но вполне увесистую. Посмотрел на Орлова, потом на меня, опустил руки на колени, где уже покоилась толстенная папка с документами – и продолжил чуть громче.

– Князь Костров силой захватил Гатчину – вотчину нашего рода. Людей разоружили и выгнали. Имущество разграблено. Мой старший брат Платон Николаевич убит – лично князем Костровым, у ворот собственного дома. – Зубов будто читал по бумажке – явно заучил жалобную речь заранее, а не сочинял на ходу. – Убит без суда, без вызова на поединок, без каких‑либо оснований проявить подобную жестокость. При свидетелях. Если вам будет угодно, судари, я могу поименно…

– Благодарю, Константин Николаевич, – поморщился Орлов. – Прошу вас, переходите к сути. Мы ведь не собираемся просидеть здесь до ужина, не так ли?

– Как вам будет угодно, Павел Валентинович. – Зубов чуть поджал губы. Видимо, в его представлении мы должны были непременно дослушать все до конца. – На основании всего вышеизложенного я требую, чтобы Костровы немедленно освободили Гатчину. И выплатили виру за убийство моего брата. В том случае, если вы желаете провести процесс, хоть я, признаться, и не вижу в этом необходимости – назовите дату.

Орлов едва заметно улыбнулся. Откинулся в кресле, побарабанил пальцами по столу – и посмотрел на Зубова так, что мне сразу стало понятно: в гробу он видел все эти требования, процессы, а заодно и самого истца с Годуновым вместе.

И никакую дату называть, конечно же, не собирается.

– Благодарю за изложение, Константин Николаевич. Дело принято к сведению. – Орлов вздохнул и с почти искренним сожалением добавил: – Однако рассматривать его я не стану.

– Что?..

– Не мой уровень. К сожалению. Споры между владетельными князьями – прерогатива государя. – Орлов говорил спокойно, размеренно, будто разъяснял бестолковому новобранцу‑уряднику детали его новой службы. – Но я, разумеется, передам материалы в канцелярию его величества со всеми необходимыми замечаниями. Случай непростой, однако, полагаю, ответ вы получите в установленные сроки.

Я едва сумел сдержать рвущийся наружу ехидный смешок. Ведь на этот раз любимое оружие Зубова сработало против него же самого – каждый в кабинете понимал, что на самом деле значит «в установленные сроки».

Месяцы. Может быть, год. Или, что еще вероятнее – никогда. Бумаги по делу непременно застрянут в Москве – причем задолго до того, как император вообще узнает об их существовании.

– Но это оправдание! – Зубов подался вперед, и на его щеках проступили красные пятна. – Вы обладаете всеми необходимыми полномочиями!

– Пусть так. – Орлов не стал спорить. – Но это ни в коей мере не обязывает меня решать вопрос, если есть хоть какие‑то сомнения. А их, поверьте, предостаточно. И раз уж вы, Константин Николаевич, вспоминаете о законе, только когда вам это удобно – почему бы закону не сделать то же самое?

Зубов поморщился, будто его угостили чем‑то в высшей степени невкусным, однако возражать не стал. Вместо этого он покосился на Годунова. Без намека на осторожность или просьбу – просто ждал.

И дождался.

– Должен сказать, я разочарован, Павел Валентинович. Удивительно видеть, как человек ваших достоинств отказывается выполнить свой долг перед короной и отечеством. Я ожидал иного, – проговорил Годунов. Негромко, но увесисто – так что каждое слово падало гулко, как камень в глубокий колодец. – Что ж, это ваше право. Однако я непременно прослежу, чтобы об этом узнали в Москве. Прослежу лично.

Не знаю, рассчитывал ли Годунов всерьез запугать кого‑то последствиями – с Орловым это определенно не сработало. Тот не дрогнул. Только чуть наклонил голову – скорее принимая к сведению, чем соглашаясь.

– И раз уж вы не желаете восстановить справедливость, Павел Валентинович, я вынужден сделать это сам. И данной мне отцом властью объявляю, что мы заключаем союз с родом Зубовых. Отныне вотчина Константина Николаевича – включая Гатчину, – Годунов перевел взгляд на меня, – находится под защитой моих людей. Со всеми возможными последствиями для тех, кто посмеет нарушить границы.

В кабинете стало тихо. Орлов посмотрел на Годунова долгим внимательным взглядом – будто пытался сообразить, действительно ли тот сказал именно то, что сказал.

– Полагаю, речь идет о протекторате, Федор Борисович? Должен сказать, мне еще не приходилось сталкиваться с подобным.

Мне тоже не приходилось. Но по тому, как Орлов это произнес, стало ясно: угроза настоящая, не блеф. Как и договор о союзе.

– Именно так, Павел Валентинович, – Вместо Годунова ответил Зубов. Изрядно окрепшим голосом – чужая сила за спиной придала уверенности. – Мы в своем праве. И если придется, будем решать споры так, как решали наши предки.

– Решать споры? – вдруг сказал Аскольд.

Я не успел его остановить. Да и, пожалуй, не стал бы.

– Решать споры – вы так это называете? – Парень говорил тихо, но в его взгляде уже плясали недобрые ледяные искорки. – Сжигать дома? Грабить соседей? Посылать наемников в чужие вотчины?

Зубов дернулся, как от удара. И покраснел так, будто его и правда только что отхлестали по щекам. Я почувствовал, как Основа под болтающимся на груди пиджаком наливается силой. Пусть не слишком выдающейся, но уже готовой сорваться с привязи. Его сиятельство, пожалуй, стерпел бы подобные слова от меня – но не от пацана неполных шестнадцати лет от роду.

– Закрой рот, мальчишка! – оскалился Зубов, вцепившись в подлокотники кресла. – Скажи спасибо, что тебя вообще сюда позвали – лишь по милости твоего покровителя!

Аскольд не ответил. Но и не отвел взгляда – а воздух вокруг его пальцев зарябил. Ледяные искры в глазах стали ярче, и в кабинете вдруг повеяло такой стужей, что Зубов невольно отодвинулся. Видимо, сообразил, что еще немного, и дело может дойти до того, с чем не поможет ни закон, ни союз со столичными князьями.

Только сила – которой у него не было.

– Довольно, судари! – Орлов поднялся, с грохотом отодвинув кресло. – Вы, кажется, забыли, где находитесь. Ратуша – не ристалище.

На несколько мгновений в кабинете воцарилась такая тишина, что я услышал, как щелкают часы. И не здесь, а где‑то в соседнем помещении, за толстой каменной стеной.

– Решение принято. Все документы будут оформлены и направлены, куда следует. Но если уж вы, судари, желаете продолжить беседу в таком тоне – извольте делать это в другом месте. – Орлов опустился обратно в кресло, попутно возвращаясь к служебному тону. – Не смею вас задерживать.

– Как вам будет угодно, Павел Валентинович. – Годунов изобразил что‑то похожее на поклон. – Доброго дня.

Я встал. Аскольд поднялся следом, оставив на спинке стула тающий иней.

Когда мы спустились вниз, урядник вытянулся – и тут же отступил, вжавшись в стену. Слишком уж много в одном месте собралось силы Дара, готовой если не к бою, то к разговору, свидетелем которого бедняге нисколько не хотелось становиться.

Уже выходя на улицу, я повернулся к Аскольду.

– В машину. Заведи мотор и жди.

На мгновение показалось, что парень снова станет возражать – но нет. Аскольд молча кивнул, развернулся и зашагал прочь. Зубов прошел мимо, даже не взглянув на меня. Торопливо, ссутулившись, пряча лицо в поднятый воротник – и тут же нырнул в черный внедорожник, хлопнув дверцей.

И только Годунов не торопился.

Он остановился на крыльце ратуши, достал из кармана перчатки и принялся натягивать их – неспешно, палец за пальцем, будто нарочно давая мне время проникнуться… чем‑то.

– Неужели вы не понимаете, как все закончится? – задумчиво проговорил он, не поворачиваясь. – А ведь мне нужна только справедливость, князь. Справедливость – и ничего больше.

– Хватит, Федор Борисович. Актерство вам не к лицу, – усмехнулся я. – Вам нужна Гатчина. И Ижора. И Отрадное – самый короткий путь на север, к настоящием богатствам Тайги. А не крохотный клочок у Котлина озера, который вольники обчистили еще сто лет назад.

Годунов склонил голову набок – так, будто услышал нечто забавное и пока не решил, стоит ли улыбнуться.

– В каком‑то смысле я вас даже понимаю, – продолжил я. – И поэтому заранее хочу предупредить: вы не получите ничего.

– Послушайте, князь…

– Нет. – Я шагнул ближе. – Это вы послушайте, Федор Борисович. Ваш род стоит за всем, что случилось на Пограничье. За Мамаевым, за Зубовыми, за фортом в Тайге. И наверняка за гибелью моего отца – тоже.

Годунов не отступил. Стоял на ступеньку выше, смотрел сверху вниз, и на его лице не было ни злости, ни страха – только внимание. Пристальное, оценивающее, как у человека, который привык слушать чужие угрозы и прикидывать, какие из них стоит принимать всерьез.

– У меня пока нет доказательств, – сказал я. – Но как только появятся – я приду. За вашей головой и за головой вашего отца. Если, конечно, вы не сделаете глупость и не придете раньше сами.

Немногие смогли бы выдержать мой взгляд, в котором вместе с упрямством человека и магической мощью плескалась ярость первородного пламени. Но Годунов, надо отдать ему должное, оказался из этих немногих. Похоже, под личиной холеного столичного пижона прятался не только многоопытный и беспощадный политик, но и боец – ничуть не хуже любого таежного аристократа.

– Что ж… Зато это хотя бы честно. Доброго дня, князь.

Годунов кивнул, поправил рукав пальто и направился к внедорожнику – спокойно, не оглядываясь. Мотор заурчал еще до того, как за ним закрылась дверца, и огромная черная машина поползла по заметенной улице. Я смотрел вслед, пока она не свернула за угол. Не к выезду из города – куда‑то в сторону Таежного приказа.

Аскольд ждал, положив руки на руль. И когда я сел, покосился – молча, вопросительно.

– Игорь Данилович, – проговорил он. Осторожно, будто боялся спугнуть собственную мысль. – Протекторат – это значит?..