Текст книги "Молот Пограничья. Гексалогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 87 (всего у книги 91 страниц)

Глава 20

К Ижоре я подъезжал с нехорошим предчувствием. И было с чего: раз уж люди Годунова сумели пробраться в Гатчину и неделю шастать по селу, не привлекая внимания, они наверняка уже давно расползлись по всему Пограничью. Его сиятельство вполне мог позволить себе выделить средства не только на бойцов, но и на полноценную разведку – раз уж они с Зубовы лишились алтаря в Гатчине.

В Отрадном хватало людей и глаз – там чужаков вычислят быстро. Но Ижора – другое дело. Ее от Елизаветино отделял кусок вотчины, который крепко держал Сокол – и все же этого недостаточно. Горчаков набрал три десятка бойцов, и, как и всегда, решил положиться на таких же простых вояк, как он сам. Силы и отваги им не занимать, но чтобы выслеживать и ловить шпионов нужно уметь не только махать клинком и стрелять из арбалета или штуцера.

И если по вотчине бродят годуновские – старика нужно предупредить.

Дорога от Гатчины заняла чуть больше часа. Кое‑где из‑под снега на обочинах проступала прошлогодняя трава, а колея раскисла настолько, что машина то и дело проседала в рытвины. Ижора появилась из‑за перелеска постепенно: сначала одинокий хутор с покосившимся коровником, потом дома вдоль дороги, заборы и дымки из труб. Село выглядело мирно, по‑зимнему сонно, и ничто здесь не напоминало о том, что в над всеми нами уже давно зависла дубина жадности и злобы столичных князей. Может, эта тишина сейчас и тревожила больше всего – слишком уж безмятежной казалась вотчина Горчакова.

Безмятежной – и беззащитной от шпионов, разведчиков и еще Матерь знает кого.

Господский дом показался за поворотом – двухэтажный, деревянный, с темной крышей и широким крыльцом. Я остановил машину у ограды, заглушил мотор и, выбираясь из‑за руля, невольно поднял глаза.

Окно на втором этаже – то самое, где я впервые увидел Елену – было плотно зашторено. Хозяйка то ли отправилась куда‑то по своим делам, то ли так и не сменила гнев на милость и даже не собиралась меня поприветствовать.

Если так – ее дело. А у меня сейчас хватает дел и поважнее.

Я уже направился к крыльцу, когда из‑за дома вдруг донесся лязг и тяжелый металлический грохот – будто кто‑то уронил инструмент на лист железа в кузне. Я метнулся на звук, на ходу зажигая огонь в руках, и обогнул угол.

Но драться, к счастью, оказалось не с кем.

На заднем дворе, между сараем и забором, стоял Руевит. А точнее – двигался, медленно и осторожно переставляя ноги, от которых мерзлая земля вздрагивала при каждом шаге.

Волот Горчакова выглядел уже не таким жалким, как в прошлый раз: новые нагрудные пластины, которые я выковал из кресбулата, поблескивали тусклым серебром на фоне старого железа, а левый наплечник встал на место, как влитой. Правда, всю остальную броню собрали буквально из чего попало: чуть ли не половина доспехов Руевита не так давно была самыми обычными кусками металла, наспех соединенными швами сварки и местами проеденными ржавчиной чуть ли не насквозь. Покрытые темными подтеками сочленения поскрипывали, зато теперь хотя бы работали – четко, без заминки.

Машина ожила, и даже орнамент на поясе – черепа, вплетенные в грубую вязь – грозно поблескивали, будто напоминая случайному зрителю, что перед ним. Древний мастер, создавший волота, не оставил сомнений в том, для чего он предназначен: никакой позолоты, никаких украшений – только смерть.

Я остановился и какое‑то время просто смотрел. Когда я видел Руевита в последний раз, он стоял в сарае мертвым железным скелетом – ржавым, изуродованным, с потухшими чарами, которые едва отзывались на прикосновение Дара. Сейчас волот снова шагал. Земля дрожала у него под ногами, и в каждом движении, даже неуклюжем и осторожном, чувствовалась сила, от которой по спине пробегал холодок.

Недобрая сила – как и все, что было связано с именем давно забытого бога войны, которому даже варяги предпочитали не обращаться без крайней надобности.

Чары я почувствовал еще до того, как подошел ближе. Воскресенский подлатал их на совесть, и жив‑камень Белозерского мягко пульсировал в груди Руевита, разгоняя энергию по металлическим жилам.

– Доброго дня, Ольгерд Святославович. – Я погасил огонь в руке. – Я думал спросить, как вы поладили с машиной, но, похоже, это уже незачем.

Волот принял хозяина, подчинившись наследнику древних князей, для которых его когда‑то и создали. Да разве и могло быть иначе? Это двое полноценно познакомились не так уж давно, но уже казались продолжением друг друга. Почти одним целым.

Из одного материала. Таких людей, как Горчаков, наверняка тоже ковали из стали.

Руевит был куда крупнее Святогора – и казался бы еще выше, если бы хозяин надел шлем. Но старик предпочел обойтись без него, и его голова – седые космы и борода с раздвоенной косицей – казалась крохотной на фоне гигантского металлического тела. Волот двигался медленно, пробуя то одну руку, то другую, и каждое движение сопровождалось скрежетом и лязгом. Но подчинялся – я видел это по тому, как плавно разворачивались плечи и как уверенно огромные ноги находили опору на мерзлой земле.

– Поладали? Как будто. – И без того зычный голос Горчакова загудел эхом под нагрудными пластинами. – Но все же помоги мне вылезти из этой штуковины, Игорь. Негоже встречать гостя в доспехах.

Руевит недовольно щелкнул чем‑то внутри, осел, будто ссутулившись – и замер. Чары погасли не сразу: жив‑камень еще пульсировал, медленно затухая, когда я подошел сзади и принялся помогать Горчакову выбраться. Пластины на спине держались на честном слове – несколько движений, и старик оказался на земле. Тяжело выдохнул, расправил плечи и покрутился на месте, разминаясь.

– Пойдем в дом, – Горчаков хлопнул меня по спине так, что ребра внутри протестующе заныли. – Выпьем по кружечке меда. Я как раз отыскал в подвале бочонок.

К крыльцу мы шагали без спешки и разговоров. Только снег похрустывал под ногами, и с крыши сарая срывались капли. Тут тоже подтаяло, хоть и не так сильно, как в Гатчине – Ижора стояла под самым боком у Тайги. Из трубы господского дома тянулся дымок, пахло березовыми дровами и чем‑то вроде щей – кто‑то из прислуги готовил обед.

Горчаков молчал, но молчал по‑хорошему – так молчат люди, которым не нужно заполнять тишину ненужными словами. Шагал широко, не торопясь, привычно огибая лужи, и только у самого крыльца вдруг обернулся.

– Как Аскольд? – спросил он. – Я слышал, что у него уже четвертый ранг. В его годы, конечно, невозможно, и все же…

– Сейчас возможно и не такое, Ольгерд Святославович. – Я усмехнулся. – Уж не знаю, почему он сам не…

Договорить я не успел.

Сначала откуда‑то из села донесся шум мотора – тяжелый, уверенный, явно не от грузовика. А через мгновение на нас накатила волна магической мощи, от которой воздух загустел и Основа откликнулась сама, без приказа, разом обострив все чувства и залив в кончики пальцев боевые заклинания.

Дар я узнал еще до того, как черный внедорожник показался на улице и рванул к господскому дому.

Годунов.

Горчаков остановился. Посмотрел на машину, потом на меня, и я увидел, как в его глазах засверкали ледяные искорки аспекта. Ни удивления, ни страха – только холодная готовность человека, который провел в боях больше лет, чем иные живут на свете.

Со всех сторон к ограде уже бежали гридни – с оружием, кто в чем был. Но старик вскинул руку и коротко рявкнул:

– Не стрелять!

Внедорожник затормозил у крыльца, взрыхлив колесами талый снег, и из него чуть ли не на ходу выскочил Годунов. Нисколько не похожий на высокомерного и сдержанного столичного князя, которого я имел сомнительное удовольствие наблюдать в кабинете Орлова. Без галстука, в расстегнутой шинели поверх пиджака, с взъерошенными волосами – его сиятельство явно собирался в спешке.

– Вы! – Годунов шагнул ко мне, и его глаза без всякой магии полыхнули алыми угольками. – Не сомневался, что найду вас здесь, Игорь Данилович!

В прошлую нашу встречу он был спокоен, уверен и даже нарочито учтив. Сейчас от учтивости не осталось и следа. Либо его сиятельству уже успели доложить, либо… Впрочем, нет – других вариантов определенно не имелось. Не знаю, что бы Годунов устроил, вздумай я и правда повесить соглядатаев на сосне у дороги в Елизаветино, но даже их арест заставил его сорваться и лично примчаться в Ижору, чтобы…

Чтобы что?

– Доброго дня, Федор Борисович. – Я засунул руки в карманы и чуть склонил голову. – Прошу, не стоит так напрягаться. Получить удар в вашем возрасте непросто, но вы весьма уверенно к этому идете.

Годунов шумно выдохнул, и его дар чуть улегся – не погас, а скорее успокоился и снялся со взвода, как револьвер, который опустили стволом вниз, но еще не убрали в кобуру.

– Как вы посмели задержать моих людей⁈

– Думаете, мне стоило поступить иначе? – Я пожал плечами. – К примеру – вздернуть их? На своей земле я был бы в своем праве.

– Гатчина – не ваша земля. – Годунов сделал еще шаг. – Она принадлежит роду Зубовых. Или вы сегодня же не освободите моих людей, или…

– Или что, ваше сиятельство? – Я посмотрел ему в глаза. – Мне даже интересно будет узнать, чем вы еще не угрожали.

Годунов снова налился мощью – разом, будто кто‑то отпустил пружину. Хлестнул волной, от которой у гридней дрогнули руки на штуцерах. На одно мгновение мне показалось, что он сейчас ударит.

А я отвечу. Со всей яростью, которая понемногу поднималась где‑то внутри раскаленной алой волной. Той силой, с которой может и не совладать даже высший аспект. Мощь Стража против умения Одаренного с рангом Магистра – неплохой расклад. Пожалуй, даже красивый, с неизвестным исходом – и для одного из нас все закончится прямо здесь, во дворе Горчаковых, на талом снегу между крыльцом и забором.

Но у судьбы определенно имелись на нас планы позаковыристее.

– Довольно, судари!

Голос Горчакова прогремел так, что гридни дружно отшатнулись, а с крыши сарая сорвался пласт снега. Старик шагнул вперед, встав между нами – огромный, седой, с расправленными плечами – и посмотрел сначала на меня, потом на Годунова. Без злобы, но так, что спорить почему‑то сразу расхотелось.

– Даже вам, Игорь Данилович, я не позволю тронуть гостя в моем доме. Хоть и сам ему не рад. – Горчаков повернулся к Годунову. – А вы, Федор Борисович, лучше убирайтесь восвояси. Если у вас и правда есть законные требования – идите с ними в Орешек, к Павлу Валентиновичу. Там вас выслушают.

Годунов помолчал. Посмотрел на Горчакова – снизу вверх, старик был выше на полголовы – и ярость в его глазах медленно сменилась чем‑то другим. Холодным.

– Вы пожалеете о том, что сделали. Вы оба, – негромко сказал он.

И, не прощаясь, развернулся и зашагал к машине.

Я стоял, сжимая кулаки в карманах пальто, и смотрел, как черный внедорожник разворачивается и уезжает по раскисшей дороге. Остальные тоже стояли – молча, не убирая оружия. Кто‑то переглядывался, кто‑то глядел вслед машине, но никто не заговорил первым.

– Вольно, – наконец скомандовал Горчаков. Негромко, вполголоса. – По местам.

Гридни разошлись. Не сразу – сначала помедлили, словно ожидая продолжения, но старик махнул рукой, и двор опустел. Стало тихо. Только капель с крыши продолжала звенеть – мерная, равнодушная, будто ничего и не случилось.

И только когда мы остались вдвоем, Горчаков тяжело выдохнул, опуская плечи. И вдруг, поморщившись, прижал правую руку к груди и побледнел.

– Ольгерд Святославович… – Я шагнул к нему. – Вы в порядке?

– Ничего, Игорь. Так, кольнуло – пройдет. – Горчаков убрал руку и выпрямился, но движение вышло медленнее, чем обычно. – Нормально.

Я только сейчас понял, что давно привык считать старика‑соседа чем‑то постоянным, незыблемым. Могучим и почти вечным богатырем, для которого возраст – лишь дурацкая цифра и седина в бороде и волосах.

А теперь он стоял, чуть ссутулившись, и дышал так, будто пробежал версту. Горчаков смотрел куда‑то – не на дорогу, по которой уехал Годунов, а в другую сторону, на деревья вдалеке за углом господского дома. И выражение его лица менялось. Злость уходила, а на ее место приходило что‑то другое.

Тревога.

– Елена в лес ушла, – проговорил Горчаков наконец. Медленно, будто через силу. – К обеду вернуться должна была. А не вернулась.

– И часто такое случается?

– Да как бы не каждую неделю. – Горчаков попытался улыбнуться, но улыбка вышла вымученной. – Ты ж ее знаешь. Силки проверить, может, с Астрой оленя гонят. Она и подольше бывало уходила. Но все равно как‑то неспокойно мне, Игорь.

Я молча кивнул. Своя вотчина, свой лес – вроде бы не страшно. Но после сегодняшнего…

После сегодняшнего мне тоже стало неспокойно.

– Вот что, Ольгерд Святославович. Вы пока отдохните. А мне выделите сапоги, штуцер и одежду, какую положено. – Я провел ладонями по лацканам пальто. – Не в этом же в лес идти.

* * *

Связь натянулась – тонкая, как нить, но уже ощутимая. Вулкан. Огневолк чуял меня и шел навстречу. Нехотя, будто до сих пор обижался за то, что Воскресенский щупал ему бока и заглядывал в пасть.

Однако шел – значит, уже скоро я буду здесь не один.

Тайга неторопливо расступалась передо мной – зимняя, но уже с привкусом весны. С елей капало, и там, где солнце доставало до земли, снег просел и из‑под сугробов вылез мох, усыпанный прошлогодними листьями.

Ни ветра, ни птиц – только мерное похрустывание наста под сапогами и собственное дыхание, которое в лесной тишине казалось оглушительно громким. Штуцер Горчакова висел за спиной, чуть оттягивая ремень при каждом шаге. Сапоги тоже были горчаковские – на два размера больше моих, так что приходилось ступать осторожнее, чтобы ненароком не остаться без обуви.

Магию я нащупал не сразу. Тонкий след аспекта Ветра – легкий, почти неуловимый, как запах, вплетенный в ароматы Тайги. Единственный след, который я мог отыскать без Вулкана. Он уводил меня все дальше от Ижоры, но снег впереди все так же лежал нетронутым – Елена умела ходить по лесу, не оставляя отпечатков ботинок.

И мне приходилось двигаться почти наугад, то ловя ниточку аспекта, то снова теряя. Тайга вокруг менялась: молодой ельник уступил место старым соснам, между которыми снег лежал глубже, а тишина сгустилась – такая, какая бывает только вдали от дорог и жилья. И когда она натянулась, как струна, след вдруг стал осязаемым и четким – и больше не пропадал.

А потом я увидел лук.

Он лежал у корней старой ели – длинный, изогнутый, знакомый. Тетива была цела, но верхнее плечо надломилось, будто кто‑то перехватил оружие и рванул в сторону. Однако следов боя вокруг не было. Ни крови, ни следов на снегу, ни обожженных или срезанных веток. Только лук – и тишина.

Я опустился на корточки, чтобы получше рассмотреть. Провел пальцем по излому – волокна еще не успели потемнеть. Дерево треснуло всего час или два назад – а может, и того меньше. Елена ни за что не бросила бы свое любимое оружие вот так – даже уже сломанное и бесполезное.

Внутри все похолодело. Я замер, прислушиваясь. Тихо. Ни шороха, ни треска, ни голосов – только капель и далекий, еле слышный стук дятла где‑то за деревьями. А потом в кустах, шагах в двадцати, что‑то шевельнулось. Белое пятно среди молодых елей – сначала неясное, размытое на фоне снега. Потом ветви качнулись, и я услышал визг. Негромкий, жалобный – так скулит собака, которая потеряла хозяина.

Хозяйку.

– Астра! – Я рывком поднялся на ноги. – Ко мне!

Глава 21

Астра не убежала. Стояла, прижав уши, и смотрела на меня так, будто ждала – но сама не подходила. Когда я шагнул ближе, она попятилась и захромала в сторону, волоча заднюю лапу.

– Тихо, тихо… Ко мне, девочка.

Собака остановилась. Обернулась, и в ее глазах – голубых, почти человеческих – я увидел такую тоску, что горло перехватило. Потом Астра развернулась и заковыляла дальше, то и дело оглядываясь, будто проверяя, иду ли я следом.

Хватило ее ненадолго – всего на десяток шагов, а потом я все‑таки догнал. Пальцы скользнули по белому меху, нащупали ошейник и крепко сжали. Астра рванулась еще пару раз, но потом все же сдалась – силы были неравны.

– Не дергайся. – Я осторожно погладил собаку ее между ушей. – Дай посмотреть, что там у тебя.

Под шерстью чуть ниже плеча скрывался глубокий порез примерно в мой палец длиной. Кровь уже запеклась темной коркой и сейчас едва сочилась, однако натекло ее явно немало. Похоже, ткнули ножом – сильно, но вскользь, по ребрам, иначе клинок непременно ушел бы глубже и достал до сердца или легкого. Наверняка были и еще раны – Астра заметно прихрамывала. Били сапогами, может, прикладом штуцера… Повезло, что не прикончили.

Те, кто решил напасть на сиятельную княжну в паре километров от ее владений, жалеть собаку явно не собирались.

Но стрелять все же не стали – и уж точно не оттого, что под рукой не оказалось ружья или револьвера. Значит, работали тихо – или хотя бы пытались: подкараулили, напали из засады – или застали врасплох, пока Елена с Астрой были увлечены охотой. Брали живьем – иначе скорее просто всадили бы пулю в спину.

Я едва ли мог представить себе того, кто сумел бы в Тайге подобраться незамеченным к дочери Горчакова, однако дело свое он знал. И наверняка сумел обойтись без крови.

Во всяком случае, в это хотелось верить. Невидимые ледяные пальцы, сжимавшие сердце, чуть ослабили хватку – ровно настолько, чтобы я смог заняться собакой.

Астра дернулась, когда моя ладонь коснулась шкуры рядом с раной, но уже не пыталась вырваться. Только заскулила – тонко, протяжно – и уставилась на меня, будто спрашивая: ну? Ты поможешь или нет?

Я потянулся к Основе. Аспект Жизни отозвался сразу – куда охотнее, чем раньше. После жар‑птицы он окреп и налился силой, как мышца, которую наконец‑то начали тренировать. По количеству колец я наверняка если не сравнялся с Полиной, то подобрался вплотную – правда, умения не хватало.

Зато хватало мощи и резерва – а с открытой раной большего и не требовалось. Золотистое свечение – прямо как на перьях жар‑птицы – потекло из ладони в рассеченную плоть, и Астра замерла, перестав скулить. Кровь свернулась почти сразу. Края раны стянулись – неаккуратно, грубо, наверняка оставив внутри кое‑что, с чем еще придется разбираться природе, однако маны я влил достаточно – хватит даже на ушибленную лапу.

– Веди, – сказал я, убирая руку.

Астру не пришлось просить дважды. Она рванулась вперед – все еще хромая, но уже куда проворнее, чем до моего лечения – и ломанулась через молодые елки, не разбирая дороги. Я бросился следом, отводя от лица хлещущие ветки, и через несколько мгновений вылетел на небольшую прогалину.

Снег здесь был перепахан, будто здесь протащили что‑то большое и тяжелое. Отпечатки ботинок – много, не меньше трех‑четырех пар. Следы тела на снегу, примятые кусты, пара сломанных веток на уровне плеча. И знакомый привкус аспекта Ветра – уже не едва заметный, как раньше, а резкий всплеск, какой оставляют боевые заклинания.

Елена сопротивлялась. Билась, как могла – и здесь ей хватило Дара, чтобы отбросить хотя бы одного из нападавших: вмятина в сугробе у корней сосны, упавшее тело. Но их было слишком много, а Ветер – не Огонь и не Лед. Застали врасплох, задавили числом.

И утащили.

Я присел на корточки и прикоснулся к одному из следов. Свежий – снег не успел оплыть, края четкие. Час, может полтора. Подошва тяжелая, вроде армейской – явно не валенок… Такую обувь обычно носят разведчики или гридни.

Я стиснул зубы, вспоминая довольную и злобную физиономию Годунова. Нет, он не мог знать, что его люди уже справились с задачей – в Тайге связь не работает – но наверняка не просто так оказался неподалеку. В Гатчину он отправил шпионов, а здесь, похоже, решил сыграть по‑крупному – чтобы было, чем надавить на старика Горчакова, когда придет время.

Поднявшись, я огляделся. Цепочка следов вела на северо‑восток – в сторону Невы. Не к Гатчине, где на дорогах стояли люди Сокола, а напрямик через лес. Гридни уходили прочь, вглубь Тайги, а оттуда наверняка уже домой, в Елизаветино. Хоть по берегу, хоть прямо по реке – лед еще крепкий, несмотря на оттепель.

Астра кружила вокруг, то и дело утыкаясь носом в следы и поскуливая. Хромала все сильнее – явно берегла лапу. Видимо, не просто ушибла – а справиться с полноценным переломом я пока не мог.

И тащить с собой – нельзя: подранок замедлит, выдаст лаем, а в худшем случае бросится защищать и подставится снова.

Я опустился на одно колено и посмотрел Астре в глаза.

– Домой.

Не просьба – приказ. В прежней жизни воля Стража поднимала в бой даже мертвых преторианцев – совершенные машины смерти, рядом с которыми любая собака показалась бы жалким насекомым. Но эта упрямилась: снова заскулила, попятилась, прижала уши. Даже попыталась огрызнуться, но когда я надавил еще сильнее – развернулась и побежала, то и дело оглядываясь.

Через полминуты белое пятно растворилось в полумраке среди елей. Хорошо иметь под рукой собаку, когда идешь по следу – но и меня есть другой помощник. Тоже с отличным нюхом – только быстрее, сильнее и почти неуязвимый для обычного оружия.

Связь натянулась тонкой огненной нитью. Вулкан спешил ко мне уже давно, с того момента, как я вошел в лес, – и теперь, снова почувствовав зов, прибавил ходу. Раздался хруст веток, тяжелые шаги – он вышел и из‑за деревьев.

Каждый раз, когда я видел огневолка после перерыва, он казался еще больше. Но сейчас разница была такой, что я невольно задержал дыхание. Черная шкура с тусклым отливом раскаленного металла, могучие плечи и пасть, способная одним махом перекусить руку взрослого мужчины. Двести с лишним килограммов зверя, от которого несло жаром, как от открытого горна. Пожалуй, при желании, он мог бы даже нести меня верхом.

Вулкан ткнулся мордой в ладонь, шумно втянул воздух, почуяв чужую кровь на пальцах, и заворчал.

– За мной, – скомандовал я, разворачиваясь. – Мы идем охотиться.

* * *

След не терялся – несколько человек, да еще и с пленной не спрячутся, как ни старайся. Хоть они и пытались: шли по камням, где снег сдуло, две‑три сотни метров прошагали по ручью, сбивая запах, а потом двигались через гладкую наледь у берега. Но дальше снова проваливались в наст, и цепочка отпечатков тянулась между деревьями, как нитка бус.

Мы бежали. Не так быстро, как хотелось – Тайга не давала разогнаться, то и дело подсовывая под ноги коряги и заваленные снегом ямы. Вулкан шел впереди, легко и беззвучно, как тень, лишь изредка стряхивая искры со шкуры. Разлучник постукивал ножнами по спине, а штуцер я уж давно нес в руках, чтобы не болтался за плечом. Сапоги Горчакова то и дело норовили завязнуть в сугробе, но хотя бы не натирали.

Мы понемногу догоняли похитителей, однако с каждой минутой двигаться становилось все сложнее. Тайга темнела. Февральский день и без того короткий, а под елями сумерки наступали раньше, чем на открытом месте. Солнце опустилось за деревья, и лес наполнился серым полумраком, в котором стволы казались чугунными колоннами, а тени между ними загустели до черноты.

Я перестал полагаться на глаза и просто шел за Вулканом. Огневолк не ошибался – для него след оставался ярким и четким, как дорожный указатель. Он даже не замедлился, когда отпечатки исчезли на каменистой проплешине – просто мотнул головой, втянул воздух и свернул чуть левее, безошибочно нащупав направление.

Через какое‑то время лес поредел, и мы вышли на пологий холм, с которого открывался вид на заснеженную равнину. Внизу, километрах в полутора, тянулась ледяная полоса Невы – и на ее фоне я различил движение. Фигурки – крохотные, едва заметные на сером снегу – двигались вдоль берега, исчезая за деревьями одна за другой.

Если у них где‑нибудь там машина, если успеют сесть – уже не догоню.

Не успели. Когда мы спустились с холма и снова нырнули в лес, Вулкан пошел увереннее, а потом я и сам почувствовал запах лагеря: дым костра, бензин… И еще что‑то.

Основа. Где‑то за деревьями впереди скрывался Одаренный. Не Магистр, конечно, даже не первый ранг, но довольно сильный. И еще полдюжины человек, а то и целый отряд. Не самая грозная сила – одолеть меня не хватит – однако достаточно, чтобы лезть напролом тут же расхотелось.

– Тихо. – Я положил руку Вулкану на загривок. – Стой, не лезь.

Огневолк замер – только уши ходили, как локаторы. Вперед мы двинулись где‑то через полминуты: шли осторожно, чтобы не хрустеть ветками и подтаявшим снегом, то и дело останавливаясь и прислушиваясь.

Лагерь расположился на берегу, где‑то в сотне шагов от кромки льда. Единственная палатка еще стояла, негромко хлопая на ветру промокшим брезентом, но костер уже гасили – пара человек орудовали ботинками, забрасывая угли снегом. Еще трое возились у машины – то ли черного, то ли темно‑зеленого внедорожника с широкими колесами и могучим силовым бампером.

Того самого, что катался неподалеку от Подковы – или его брата‑близнеца. Мотор еще не успели завести, но машина стояла мордой к реке, будто готовясь рвануть по льду в любой момент.

Семеро. Я считал дважды, чтобы не ошибиться. Трое – в черном камуфляже без шевронов, наверняка годуновские. Остальные разношерстные: кто в армейском бушлате, кто в тулупе из овчины. То ли вольники, то ли остатки зубовской дружины, одетые, кто во что горазд. Они как раз и возились, сворачивая лагерь, а распоряжался всем плечистый мужик в темно‑серой шинели с поднятым воротником.

Старший – его Основу я и почувствовал еще издалека. Третий ранг, не меньше. Он стоял ко мне спиной, возвышаясь над хрупкой женской фигурой.

Елена сидела у палатки на расстеленном шерстяном одеяле, связанная по рукам и ногам. Волосы растрепаны, на щеке – то ли синяк, то ли грязный развод, куртка порвана на плече. Ей явно досталось в драке, но дочь князя Горчакова держалась прямо, подняв подбородок, и смотрела перед собой с таким выражением, будто даже сейчас готова была снова броситься в бой.

Старший присел на корточки, что‑то спросил – негромко, я не расслышал. Елена ответила. Коротко, зло – и по тому, как дернулось лицо старшего, ответ ему не понравился.

Он ударил ее по лицу. Открытой ладонью, наотмашь – голова Елены мотнулась, и она едва не завалилась на бок.

И я сам не заметил, как поднялся и шагнул вперед, выбросив в сугроб штуцер. Уже бесполезный – полыхнувшая внутри ярость нуждалась в оружии помощнее. Огонь рванулся из груди к кончикам пальцев, и рукоять Разлучника сама оказалась в ладони – уже горячая. Древние чары проснулись, потянувшись навстречу – меч чувствовал приближение драки и был готов.

Я не стал ждать. Не стал прикидывать расклад, еще раз считать противников или искать безопасную и правильную позицию для атаки. Мощь первородного пламени выплеснулась наружу – вся, разом, и Тайга вздрогнула. Мокрый снег взметнулся из‑под сапог, ветки хлестнули по пустому месту, где я стоял мгновением раньше, и волна жара прокатилась по поляне, заставив почти погасший костер взвиться столбом искр, а ближайшие ели – отшатнуться, будто от удара.

Первый враг умер, не успев повернуть голову. Разлучник вонзился ему в бок, пробив бушлат и ребра, и вышел с другой стороны в фонтане искр – с шипением, в одно мгновение обращая в пепел оставшуюся на острие кровь. Я выдернул меч и рубанул второго – наискось, от плеча, – и он еще падал, когда я промчался мимо.

Третий успел обернуться. Даже потянулся к штуцеру за спиной – но Огненный Шар ударил ему в грудь, и тело отшвырнуло на палатку, которая тут же вспыхнула, будто вместо влаги от подтаявшего снега брезент пропитали керосином.

Четвертый – тот, что в тулупе – вскинул револьвер и выстрелил. Пуля устремилась ко мне, оставляя за собой след из огня и дыма, но я оказался быстрее: сместился, пригнувшись, и Разлучник описал короткую дугу, отделив руку с оружием от тела. Пятый враг побежал – к машине, к спасению – и Красная Плеть достала его на полпути, хлестнув поперек спины.

Шестой выстрелил точнее. Я почувствовал, как что‑то горячее и тяжелое рвануло ткань на плече, но плоть под курткой приняла удар, и я даже не сбился с шага. Разлучник снова загудел, полыхая, и еще один враг свалился прежде, чем успел рвануть скобу штуцера.

Всего несколько мгновений. Тела не успели застыть на снегу, а я уже развернулся к старшему.

Он единственный из семерых успел среагировать. Отступил к лесу, прижав Елену к себе, и у ее горла тускло блеснул нож. Огромный, с широким лезвием – не боевой, скорее охотничий, но все равно способный одним движением перерезать плоть до самого позвоночника.

– Стой! Стойте, ваше сиятельство! – Голос у у старшего дрогнул, но рука – нет. – Дайте мне уйти. Или…

– Я‑то бы дал, – усмехнулся я. И перевел взгляд ему за спину. – А вот он жалеть не будет.

– Что?.. Старший дернулся, повернул было голову – и вдруг заулыбался: уродливо, криво, одним уголком рта рта. – Думаете, я на это поведусь⁈

– Дело твое. – Я пожал плечами. – Разницы‑то никакой – ты и так уже покойник.

Он не выдержал. Может, что‑то услышал – дыхание, хруст снега. Может, почувствовал жар, который было уже не списать на догорающую палатку. Старший оглянулся через плечо – и нож на мгновение отошел от горла Елены.

Этого хватило.

В тени среди деревьев вспыхнули два угольно‑красных глаза. Вулкан ударил молча – двести с лишним килограммов обрушились из темноты, и огромные челюсти сомкнулись на руке с ножом, схватив ее от плеча почти до самого локтя. Что‑то хрустнуло. Старший закричал – коротко, страшно – и исчез среди ветвей, обмякнув, как тряпичная кукла. Послышался треск, хрип, мокрый рвущийся звук – и все стихло.

Елена стояла, пошатываясь, и наверняка свалилась бы в окровавленный снег, не успей я ее подхватить. Разлучник с шипением упал в снег – теперь мне пригодился клинок покороче, услужливо ожидавший в ножнах на поясе. Я перерезал путы на руках – аккуратно, стараясь не задеть стертую веревками кожу – потом на ногах. Узлы были тугие, затянутые намертво.

– Вот и все, – сказал я, улыбнувшись. – Поедем домой.

Елена не ответила. Стояла, растирая запястья, и ее колотило – крупной, неудержимой дрожью, которая шла откуда‑то изнутри. Я стащил с себя куртку и накинул ей на плечи. Потом осторожно сжал замерзшие пальцы ладонями и пустил тепло – ровно столько, чтобы согреть, а не обжечь.

И только потом поднял Елену на руки. Она не сопротивлялась. Уткнулась лицом мне в плечо и затихла – дрожь понемногу унималась. Когда я развернулся к машине, Вулкан вышел из темноты с окровавленной мордой и тускло мерцающими в полумраке глазами. Посмотрел на меня, на Елену – и отвернулся, потеряв интерес. Для него все было просто: хозяин велел – он сделал.

– Свободен, – тихо сказал я. – Иди.

Огневолк мотнул головой, развернулся и бесшумно растворился среди деревьев. Жар от его шкуры еще секунду висел в воздухе – а потом остался только холод, запах крови и дым над догорающей палаткой.