Текст книги "Молот Пограничья. Гексалогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 91 страниц)

Глава 5

От неожиданности бедняга подпрыгнул. Дернулся, выронив миску с супом, и едва не сиганул прямо в костер. Остальные дружно расхохотались, но тут же смолкли – в присутствии князя полагалось вести прилично.

– Здравия желаем, ваше сиятельство! – нестройным хором выдали гридни.

Вольники тут же повскакивали и тоже наперебой принялись любезничать. И пока ним не присоединился только парень, травивиший байку про какого‑то Черного Ефима. Он плюхнулся обратно на бревно, заменявшее едокам скамью, и даже поворачивался медленно и осторожно – будто до последнего надеялся, что за спиной окажется кто угодно, только не сам грозный князь Костров.

Не повезло.

Я все‑таки слегка ошибся: горе‑сказочник оказался не моим ровесником. Еще моложе – а выглядел и вовсе лет на шестнадцать. Грязная тощая шея, голубые глаза навыкат, нос, острый подбородок. Единственной крупной «деталью» на лице был нос – мясистый и неожиданно основательный для невзрачной физиономии. Парень носил древний и сто раз штопаный камуфляж размера этак на четыре больше нужного, да и вообще вид имел такой, будто сбежал на Пограничье из гимназии или реального училища.

– Чего замолчал? – поинтересовался я. – Мне тоже хочется послушать.

– Так я это, ваше сиятельство… Ну…

Парень кое‑как поднялся, снова едва не улетев в костер. И тут же принялся бестолково оглядываться по сторонам, в отчаянной надежде выискивая глазами хоть что‑то похожее на путь к спасению.

И мироздание, как ни странно, ответило его безмолвной молитве: где‑то к северу от частокола громыхнул выстрел, и часовой на сосне что‑то крикнул. Гридни с вольниками тут же бросились к штуцерам и ружьям на стойке. И на этот раз белобрысый сказочник среагировал первым – видимо, стоять перед князем ему не хотелось совершенно, а причина для побега показалась достаточно уважительной.

Мне тоже – пальба в Тайге определенно означала куда большие неприятности, чем какие‑то байки.

– Чего там? – заорал Боровик, запрокинув голову – Видишь?

– Человек бежит… – отозвался голос на сосне. И тут же рявкнул на весь лес: – Наш! открывайте ворота!

Все тут же бросились к восточной стене – туда, где плотники оборудовали въезд для машин. Я же рванул к северной, на звук выстрела – на тот случай, если из Тайги вдруг вылезет автоматон или тварь, которую придется немедленно лупить убойной магией.

На небольшом помосте у частокола возвышалась плечистая фигура Рамиля. Он уже вовсю выцеливал что‑то снаружи из штуцера, но стрелять пока не спешил.

– Кто там? – спросил я, одним прыжком взлетая наверх.

– Не вижу пока… На той стороне Николай с Соколом стояли. Вот из них кто‑то и бежит, – негромко отозвался Рамиль, не отрывая щеки от приклада. – За деревьями…

Пока из леса доносился только треск веток, сопровождаемый топотом ботинок об землю. Кто‑то очень спешил сюда, но разглядел высокую тощую фигуру в камуфляже я, только когда она выбралась на открытую местность примерно в сотне шагов отсюда.

Сокол и раньше неплохо показывал себя на тренировках, но теперь мчался так, будто за ним гнался сам черт… или целая тысяча чертей. Длинные ноги мелькали отсчитывая шаги, отросшие черные волосы развевались, а штуцер так болтался на ремне за спиной, что лишь чудом еще не оторвался и не улетел в пожелтевшую траву.

– Давай туда! – крикнул Рамиль, мотнув стволом штуцера влево. – К воротам!

Но Сокол его будто и не услышал. Не знаю, что за чудище за ним гналось, оно оказалось достаточно проворным, злым и опасным, чтобы бедняга посчитал крюк в полсотни шагов непозволительной роскошью. Любой другой на его месте ломился бы к воротам, но тощая фигура мчалась прямиком к нам, на бегу вытягивая руку.

И я только в самый последний момент сообразил, что от меня хотят. Сокол коротко выдохнул, оттолкнулся от земли и взмыл в воздух. Ткнулся ботинком в частокол, и в следующее мгновение мои пальцы сомкнулась на мокром он пота худом запястье. Спина тут же отозвалась болью, сердито хрустнула – но все же распрямилась, подбрасывая два метра фельдфебельского тела над деревянными остриями.

– Совсем с дуба рухнул⁈ – выругался я, ставя прыгуна на помост. – Ты чего тут скачешь?

– В… ваше… сиятельство… Там! – выдавил Сокол из пересохшей от бега глотки, протягивая руку в сторону леса. – Мед… ведь!

И будто в ответ на его слова Тайга снова ожила. Теперь, когда никто больше не стучал по земле ботинками, я почувствовал, как помост подо мной легонько подрагивает. С той стороны, откуда примчался Сокол, опять затрещали ветки – только на этот раз впятеро громче. Тварь, которая ломилась сюда через лес, была крупнее человека.

И намного. Судя по грохоту, ей вполне хватало и сил, и веса сносить целые деревья и ломать стволы, а не просто обдирать кору. Прямо на моих глазах сосенка метров в десять высотой дернулась, наклоняясь, и с протяжным хрустом свалилась, исчезая за густой хвоей своих более удачливых сестер.

– Заприте ворота! – хрипло выдохнул Сокол, снимая с ремня штуцер. – Сейчас… вылезет!

После пробежки и наших акробатических этюдов бравый фельдфебель еле стоял на ногах, но оружие держал крепко. И продолжал бормотать что‑то, однако я уже почти не слушал.

Знакомое ощущение накрыло меня с головой. Что‑то похожее я чувствовал на капище с древними идолами, когда нас с Горчаковым и Друцкими обступили упыри. Аспект Смерти работал на полную катушку, наполняя эфир густой, тягучей и холодной силой, но в тот раз ее ходячих источников было несколько десятков.

А теперь – только один… Зато какой! Основа встрепенулась, уловив едва ощутимую пульсацию магии где‑то со стороны реки. Султан тоже почуял конкурента, без всяких раздумий определил его, как более могучего и опасного, и удирал.

Слизень, способный отрастить почти неуязвимую ледяную броню, драпал, поджав… что‑то.

– Ну и страхолюдина… – пробормотал Рамиль, легонько лязгнув об частокол стволом штуцера. – В жизни таких не видел.

Сосны в последний раз хрустнули, расступаясь, и из леса показался медведь… Нет, даже не так – Медведь! Не мертвое, но и не совсем живое чудовище оказалось раза этак в полтора крупнее того, что я встретил в конце сентября. Да и выглядело куда страшнее.

Два моих роста в холке, не меньше. Не знаю, мог ли некромедведь перешагнуть через стену или взять ее с разбега, но заостренные бревна в ногу толщиной больше не казалась надежной защитой.

– Матерь милосердная… – пробормотал кто‑то за моей спиной – кажется, Боровик. – Шестой разряд, как бы не седьмой! Это ж сколько он на свете то жил?..

Насчет «жил» я бы, пожалуй, поспорил, однако в остальном старик был прав: к нашей крепости вышла матерая, сильная и определенно древняя тварь. Наверняка медведь появился на свет еще в позапрошлом веке, умер, снова восстал – и десятилетиями рос, набирая мощь аспекта и пожирая таежных тварей калибром поменьше.

Он сумел обзавестись не только здоровенными когтями и шкурой толщиной в ладонь, но и тем, что у обычных зверей отсутствовало в принципе. Морда на короткой могучей шее лишь отчасти напоминала медвежью – большую ее часть покрывали длинные заостренные наросты. То ли рога, то ли затвердевшие от времени уродливые бородавки. Присмотревшись, я заметил такие же, только чуть меньше, на спине и боках. Они еще не успели срастись в сплошной покров, но уже делали тварь почти неуязвимой и для пуль, и для зубов и когтей.

Справиться с природным доспехом наверняка не сумели бы даже самые крупные и свирепые из обитателей Тайги. На своей территории медведь, фактически, не имел конкурентов – на нас двигалась воплощенная в плоти верхушка пищевой пирамиды.

И самым страшно было то, что гигант никуда не торопился – просто двигался вперед трусцой, толкая перед собой волну мощи аспекта. Полноценной пробежки, пожалуй, не выдержали бы сами кости – огромные и толстые, но все же слишком хрупкие для запредельного веса тела. Медведь будто прогуливался, и только недобрый и сосредоточенный зеленый блеск в глазах ненавязчиво намекал, что он здесь вовсе не для того, чтобы пройти мимо и убраться обратно в лес.

– Не свернет, – вздохнул я. – Цельтесь по глазам – шкуру ему точно не прошибешь…

Рамиль с Соколом выстрелили одновременно. Сразу за ними громыхнул «холланд» на сосне, а потом пальба послышалась со всех сторон. Медведя взяли на мушку все, кто уже видел видел над кольями стены огромную горбатую спину и морду, покрытую наростами.

Я тоже не решил не отставать – и ударил. Во всю силу, с двух рук одновременно, обрушивая на немертвую тварь Факел и разжигая у нее под брюхом Жаровню. Алое пламя кромсало здоровенные лапы, отрезая целые куски плоти, но шкура сопротивлялась магии немногим хуже стали автоматонов. Атака сверху вышли чуть удачнее: раскаленная струя прошла чуть наискосок и впилась в спину где‑то в области левой лопатки.

Факелом я мог пробить даже кресбулатовую броню, и подаренная аспектом тоже не устояла. Полыхающий клинок в два‑три метра длиной вонзился в плоть целиком – прямо туда, где у зверя когда‑то находилось сердце. Обычного медведь такой удар уложил бы на месте, но этот только припал на передние лапы, глухо заворчал и, почти не сбавив шага, снова устремился вперед.

Пули щелкали по наростам на морде, кромсали шерсть и отрывали ошметки плоти, однако такие мелочи гигант и вовсе не замечал. Кое‑как с его шкурой справлялась только магия, и я методично всаживал заклинание за заклинанием, пытаясь нащупать двигательный центр чудовища, которое в принципе уже не должно было двигаться… лет этак двести.

Бесполезно. Красная Плеть оставила на морде алый дымящийся след, Огненный Шар проделал в черепе дыру примерно в мой кулак, но медведь и не думал падать. От частокола его отделяли жалкие двадцать‑тридцать шагов, и тварь явно намеревалась одолеть их раньше, чем сдохнуть.

– Проклятье… отходим! – Сокол забросил опустевший штуцер обратно за спину и спрыгнул с помоста. – Осторожнее, ваше сиятельство!

Я, как и положено князю, отступал последним, напоследок всадив в уродливую косматую морду пару заклинаний. Зловонное дыхание буквально сдуло меня назад, но, приземляясь, я уже держал в руках меч. Резерв понемногу заканчивался, однако на чары Разлучника маны еще хватало.

– Ваше сиятельство! – раздался голос за спиной. – Берегитесь!

Но я уже не слушал. Весь мир сейчас сжался до крохотного пятачка, на котором остались только я, медведь и клинок. Меч чуть подрагивал в руке – сталь и кресбулат готовились закончить работу, с которой не справилась боевая магия.

Единственный уцелевший глаз чудовища полыхнул прямо над стеной, и гигантская туша навалилась на нее всем весом. Искалеченные магией лапы с когтями величиной с лезвие ножа вцепились в колья, и заточенное дерево вонзилось в плоть. Помост, на котором стояли стрелки, разлетелся на части. Вколоченные в землю бревна гнулись, плевались щепками и трещали так, что я почти перестал слышать выстрелы.

Но каким‑то чудом держались. То ли гигантское тело исчерпало отмеренный аспектом запас прочности, то ли я, наконец, сумел попасть Факелом в позвоночник – медведь остановился. И вместо того, чтобы снести стену, разметав бревна, как спички, беспомощно повис на кольях, опустил голову и только рычал. Я осторожно шагнул вперед, чтобы одним взмахом зачарованного клинка развалить ему череп надвое…

Но меня опередили.

Юркая фигурка в выцветшем камуфляже вынырнула откуда‑то слева, едва не зацепив меня плечом. Паренек – тот самый, который травил байку у костра! – подскочил к медведю, не обращая внимания на сердитое ворчание, засунул ему в пасть двустволку чуть ли не по самый казенник – и нажал на спуск.

Не знаю, чем ловкач зарядил свой антиквариат – сработало оно немногим хуже моих заклинаний. Оба ствола громыхнули одновременно, и голова чудища подпрыгнула, заливая все вокруг густой темной жижей. Эхо от выстрела пробежало вдоль остатков частокола, затихая, и в его отзвуках утонул протяжный вздох. Медведь едва заметно шевельнулся, выпуская из носа темные пузыри – и издох.

На этот раз, кажется, окончательно.

– Матерь милосердная… – Боровик трясущимися руками убрал револьвер обратно в кобуру и стащил с головы шапку. – Неужто все?

Вольники и гридни понемногу стягивались к поверженному чудищу, на ходу поминая Пресветлых Сестер, Перуна, Велеса, Триглава и всех прочих покровителей. Кто‑то щелкал скобой, по привычке загоняя в магазин штуцера патроны, кто‑то возился с ружьями. Паренек осторожно вытягивал у медведя из пасти свою героическую двустволку, я шагнул вперед, чтобы ему помочь…

И едва успел отпрянуть, когда по свалявшейся шкуре пробежала дрожь. На мгновение показалось, что дважды мертвый медведь снова ожил, и кто‑то даже лязгнул затвором, но никакого чуда не случилось.

Просто заработал аспект. Оставшаяся без косолапого хозяина магия вышла наружу и устремилась к единственному, кто мог ее принять. Черные нити тянулись ко мне, и их было столько, что они сливались в один сплошной поток, похожий на щупальце кракена.

– Да твою ж… – выругался я, отступая на шаг.

Аспект оказался настолько мощным, что, похоже, обрел что‑то вроде сознания. Еще немного, и мне пришлось бы просто‑напросто удирать, но магия остановилась сама, будто натолкнувшись на невидимую стену. Потом ноздри наполнил запах паленой ткани, и в грудь будто ткнули чем‑то острым.

Подарок диаконисы честно отработал свое, но в процессе разогрелся так, что прожег карман чуть ли не насквозь. И его силы, похоже, все‑таки не хватило: несколько раз метнувшись из стороны в сторону, черное щупальце разделилось на полдюжины отростков поменьше и вновь устремились вперед.

Особо ни на что не надеясь, я зачерпнул из резерва остатки маны и выставил Огненный Щит. Совсем небольшой – от силы полметра в поперечнике.

Но и его хватило: алое пламя отсекло несколько вьющихся бестелесных ленточек, а потом вдруг пробежало по воздуху к медвежьей морде, обращая в прах уцелевшие. Я даже не успел заметить, как они исчезли, и только вокруг пасти горели чуть дольше, с тихим треском выплевывая густой серый дым, который тут же уносило прочь ветром. Аспект вступил в битву с аспектом.

И Огонь победил Смерть.

– Вот оно как. – озадаченно проговорил Сокол, легонько ткнув медведя стволом штуцера. – Чудны, Матерь, дела твои…

Пожалуй, он единственный из всех вокруг сообразил, что на самом деле произошло – и то только потому, что наверняка не раз наблюдал подобное, когда кто‑то из офицеров гарнизона в Орешке добивал поверженную тварь с аспектом. А остальные гридни и вольники, видимо, решили, что еще живой… точнее, не совсем мертвый медведь попытался атаковать меня магией – и я упокоил его окончательно.

Ну и ладно. Меньше будет вопросов.

– Снимите отсюда… это. – Я брезгливо поморщился, указывая на повисшую на частоколе уродливую морду. – Тушу в лес – и сожгите.

Гридни козырнули и дружно помчались куда‑то – видимо, за баграми, топорами и прочим инструментом. Боровик уже вовсю раздавал указания, а вольники все так же бестолково толпились вокруг поверженного чудища, разглядывая наросты на морде. Каждому из них не раз приходилось встречаться с тварями, наделенными силой аспекта, но такую древнюю и могучую они, пожалуй, видели впервые. Спорили вполголоса, тыкали пальцами и глазели с таким любопытством, что я нисколько бы удивился, притащи кто‑нибудь фотоаппарат.

И только паренек, всадивший в медвежью пасть то ли картечь, то ли пару пуль, решил не задерживаться. Подхватил свою двустволку, закинул на плечо, развернулся…

Но не тут то было.

– А ну погоди! – Я осторожно, но крепко схватил его за ворот куртки. – Давай‑ка мы с тобой немного прогуляемся…

Глава 6

Первую сотню шагов мы прошли молча. Изувеченный медведем частокол давно остался позади и понемногу исчезал среди деревьев, а я все так же шагал, не сказав ни единого слова. Чтобы парень успел как следует промариноваться в едком соусе собственных надежд, сожалений и страхов – ну, или что он там сейчас испытывал?

Схватка с таежным чудищем закончилась, и я, наконец, мог вернуться к тому, что в некотором смысле было куда интереснее двухсотлетнего медведя‑переростка. Байка, которую парень рассказывал, наверняка появилась не вчера и даже не год назад. Вольники наверняка передавали ее из уст в уста десятки раз, и с каждой итерацией история обрастала новыми подробностями – от вполне достоверных до откровенно фантастических… Вроде умения положить пулю в цель пяти сотен шагов. И не из крупнокалиберного «холланд» с немецкой оптикой, а имея в руках доисторический мушкет, который даже охотники из мелких деревень уже давно отнесли в разряд антиквариата.

Плюс неуязвимость, репутация хозяина Тайги и наверняка еще какие‑нибудь сверхчеловеческие способности. Выдумки, конечно же, и все же в байке про Черного Ефима вполне могло отыскаться и что‑то полезное.

Как говорил один умный человек – в каждой сказке есть доля сказки, а все остальное – правда.

– Здорово ты медведя упокоил, – наконец, произнес я. – Сразу с двух стволов – и мозги наружу.

– Да это не я, ваше сиятельство. – Парень улыбнулся. Застенчиво и осторожно – видимо, ожидал совсем другого. – Он, считай, и так дохлый уже от вашей магии был. А я уже и подумал – дай‑ка стрельну, чтобы ненароком чего не вышло.

– Ну… Скромность украшает мужчину. Но в меру, – усмехнулся я. – Как тебя звать‑то, вояка грозный?

– Лешка. Алексей, то есть, – тут же поправился парень, добавив голосу какой‑то совсем уж взрослой солидности. – А товарищи Гусем кличут.

– Прямо товарищи? – Я обернулся, выискивая глазами частокол. – Это что ж получается – ты уже всех тут знаешь? Давно на Пограничье приехал?

– Приехал… Я тут с самого рождения, ваше сиятельство. Раньше на хуторе за Ижорой с дядькой и теткой жил, а в позатом году в Орешек удрал. Решил в вольные искатели податься. – Парень… то есть, Лешка, он же Гусь, чуть ускорил шаг, чтобы не отставать. – Опасное дело, но все лучше, чем до седой бороды коров пасти и в земле ковыряться.

– Это ж сколько тебе лет было – в позапрошлом? – удивился я. – И куда родители подевались?

– Тринадцать, ваше сиятельство. Мать давно померла, я ее и не помню толком. А отец мой три года назад из‑за Нева не вернулся. – Гусь тоскливо вздохнул. – Забрала его Тайга.

– Тайга, говоришь?.. – Я без труда сопоставил нехитрые факты биографии. – Выходит, ты у нас потомственный искатель? С самого детства за реку ходишь?

– Ну, с самого, не самого, лет с восьми точно. И до этого отец, бывало, с собой в лагеря приводил. – В голосе Гуся прорезались горделивые нотки. – Которые летом по всему Пограничью стоят. И у Зубовых в вотчине побывал, и у Горчакова. И на государевых землях тоже, куда ж без этого. За реку меня тогда не брали, но у костра и мальчишке работа всегда найдется. Кашеварить, обувь почистить, ружье смазать – тоже копеечка. А бывает и гривенник дадут, если кому в Тайге повезет.

– И у нас в Отрадном тоже бывал?

– Нет, ваше сиятельство, – ответил Гусь. Смолк на несколько мгновений, опасливо покосился на меня, но потом все‑таки продолжил: – Батюшка ваш покойный нашу братию никогда не жаловал. И Олег Михайлович тоже. Ну, мы и не лезли – зачем? Будто других вотчин на Пограничье нет. Тайга большая, ее на всех хватит… Мы с отцом по большей части из Гатчины ходили, в сторону Котлина озера. Там добыча не та, конечно, сто лет назад все вытащили, зато и зверья всякого поменьше. А Невой – другое дело. Одна Матушка знает, чего там водится.

– А чего в Орешек подался? – на всякий случай уточнил я. – Если из Гатчины всю жизнь ходил? Места знаешь, людей тоже…

– Вот из‑за людей и подался, ваше сиятельство. – Гусь поморщился и тряхнул головой, будто отгоняя что‑то прилипчивое и неприятное. – Николай Платонович у себя‑то за порядком следит, но в Тайге – другое дело. Каждый сам себе хозяин, а народ туда разный едет. Раньше еще ничего, только в последние годы совсем в лесу добра мало стало. Толковый народ разъехался, а остались такие, что не приведи Матерь. Не каторжанин, так пьяница. Сироту‑то всякий обидит! – На лице Гуся на мгновение мелькнула злоба. – А на государевых землях порядку побольше. Особенное если в Глухой Конец не соваться.

– Не переживай, теперь и в Глухом Конце тишь да гладь, – улыбнулся я. – Мы тамошнему сброду показали, зачем в хлебе дырочки.

Перед глазами тут же встала приятная, хоть и наполовину забытая картина: горящая ветхая изба в Орешке и неуклюжие фигуры, бегущие от нее в разные стороны. Если память мне не изменила, тогда мы с Горчаковым даже никого не покалечили, но урок – уже третий по счету – вольники усвоила раз и навсегда. И с тех пор не лезли, куда не следует – хоть деньги у его сиятельства Николая Платоновича наверняка не закончились.

– Так я помню, ваше сиятельство. – Гусь хищно и радостно оскалился во все зубы. – Вы с Ольгердом Святославовичем тогда знатного шуму навели. Я в тот день сразу и решил, что обязательно к вам в дружину пойду. А уж как узнал, что вы за рекой большую заимку строите – так сразу и…

– Погоди. – Я чуть сдвинул брови и погрозил пальцем. – Сразу нам не надо. Ты, Гусь, конечно, парень прыткий, но в дружину тебе еще рано. И я тебя сюда не за этим позвал.

– Да я понимаю, ваше сиятельство… Мне уже дедушка Боровик один раз леща дал – дескать, много лишнего болтаешь, и нечего тут людей пугать. – Гусь втянул голову в плечи, вспоминая воспитательный процесс – но тут же снова вскинулся. – Ну так я ж разве врать буду⁈

– А вот это мы сейчас и посмотрим, – усмехнулся я, опускаясь на поваленное дерево. – Так что давай, Гусь – присаживайся, располагайся поудобнее и рассказывай, что это за Черный Ефим и откуда он взялся.

– А вы будто не слышали, ваше сиятельство. На Пограничье эту байку каждый знает. Ну, из вольников – уж точно!

– Ну так я ж не вольник. – Я пожал плечами. – И живу тут, считай, с сентября месяца. А сказки мне слушать некогда.

– А это, ваше сиятельство, никакая и не сказка! – воскликнул Гусь. И тут же снова втянул голову в плечи, на всякий случай отступил на шаг – и принялся пояснять. – Черный Ефим – это прозвище такое. Как его на самом деле звать – никто и не знает. Старик в Тайге уж лет двести живет, не меньше, а дружбу ни с кем не водит. Одни говорят, будто он императорского рода. Незаконный сын, которого государыня со света сжить пыталась. А еще я слышал, что он Горчаковым родственник. Полюбил княжну из Зубовых, а братья ее против были. Решили его подкараулить ночью, значит, набросились все вместе… – Гусь сделал паузу и зловещим шепотом закончил: – А силенок‑то не и не хватило. Ефим один их всех поубивал. И потом от государева гнева в Тайгу убежал. Княжне сказали, что помер он там, за Невой – только неправда это!

Чем‑то эта история изрядно напоминала былину про князя Владимира, которую рассказывала бабушка. С той только разницей, что события здесь были заметно свежее, а действующие лица – со знакомыми фамилиями.

– Уж сколько лет с тех пор прошло – а до сих пор бродит за рекой Черный Ефим. Бороду до пояса отрастил, одежка вся в заплатках, а сколько сапог сносил – не счесть! – Гусь понемногу увлекался и даже заговорил нараспев – талант рассказчика у парня явно присутствовал. – Одним шагом версту покрывает, а двумя – сразу до Котлина озера дойдет.

– Двести лет, заплатки, борода до пояса. – Я с улыбкой покачал головой. – Я такого человека только одного знаю.

– Дедушку Молчана‑то? Нее‑е‑е, это не он, – отмахнулся Гусь. – Этот‑то добрый, и не страшный совсем, хоть и тоже человек непростой. А Черный Ефим…

– Злой?

– Да не то чтобы злой. Он, ваше сиятельство… как бы это сказать… Справедливый. – Гусь прислонил двустволку к дереву, а сам опустился на корточки – видимо, стоять ему уже надоело. – И чужих не любит. И гридней, и государевых людей – тем более. Тронуть, может, и не тронет без надобности, но…

– А вольников? – поинтересовался я.

– Так он и сам вольный искатель. – Гусь развел руками. – Самый первый из всех, получается. Лесных бродяг хозяин и покровитель. Это после него простые люди стали в Тайгу ходить, а не только князья с дружиной.

– Ну прямо божество какое‑то. – Я в очередной раз вспомнил резные физиономии идолов на древнем капище. – Ты в него веришь?

– Я его видел, ваше сиятельство. – Гусь осторожно посмотрел на меня исподлобья. – Один раз всего, правда. Когда в августе в Тайге заплутал. За огнелисом пошел, от своих отбился, пока бродил – уже темнеть начало. А ночью за Невой такое на охоту выходит, что никакой штуцер не поможет… И холодно уже, а костер‑то не разведешь – сразу заметят. – Гусь поежился. – Надо до утра сидеть, получается. Ну я и залез, значит, под дерево, где мох сухой. Веток еловых нарезал, чтобы совсем уж не замерзнуть. Ружье в руках. Не знаю, сколько так просидел – то ли час, то ли два… Потом слышу – будто идет кто‑то. И тихо так, сучок под ногой не хрустнет – только елками шуршит еле‑еле.

– Черный Ефим? – поморщился я.

– Он самый, – тихо отозвался Гусь. – В лесу темно, хоть глаз выколи – а он словно светится весь! Хорошо видно. Стоит среди деревьев. Высокий, повыше вас будет. В плаще с капюшоном, лица не разглядеть – только бородищу. Вот натурально по сюда! – Гусь вскочил на ноги и для пущей убедительности провел себе ребром ладони по поясу. – Поманил рукой, развернулся – и пошел прочь. Даже слова не сказал.

– А ты?

– А я за ним, ваше сиятельство. Подхватил ружье – и вперед. Замерз, ноги еле разгибаются… Все болит, зуб на зуб уже не попадает. – Гусь зажмурился и тряхнул головой, отгоняя воспоминания. – Но все равно иду. Чую, если отстану – точно пропаду. Не отпустит Тайга, не пожалеет…

– Догнал? Ему‑то двести лет в обед, а ты молодой.

Вряд ли Гусь выдумывал, но пока в его истории не было ничего по‑настоящему занимательного и таинственного. Помочь заблудившемуся в Тайге мальчишке мог любой – и для этого совершенно не обязательно быть легендарным Черным Ефимом, предтечей всех вольных бродяг.

А борода… Ну, у Горчакова тоже борода – и чего?

– Да его разве догонишь? Вроде и не быстро шагает, не торопится, а все впереди держится, будто нарочно не подпускает… И дороги никакой не боится. У меня, бывает, сапог чуть ли не целиком в трясину утопнет, а ему хоть бы что! По болоту идет, как посуху. Я уж не знаю, сколько я так за ним бродил. Уже глаза закрываются, рюкзак потерял, ружье плечо тянет, будто у нему гирю подвесили. – Гусь скособочился, изображая усталость. – А старик все идет и идет. И потом вдруг пропал. Я огляделся по сторонам – нет никого. Только впереди река и огоньки за ней.

– Орешек? – догадался я.

– Ага. Получается, он меня к самому городу вывел. Там до моста полкилометра всего оставалось.

– Так тебя любой вольник вывести мог, получается. – Я еще раз прокрутил в памяти коротенькую историю, но ничего, что подтверждало бы сверхчеловеческое могущество таинственного седобородого старца, в ней так и не нашел. – Пошли искать, наткнулись, позвали – а тебе в темноте и померещилось всякое…

– Не померещилось. – Гусь упрямо замотал головой. – Ну не может такого быть, ваше сиятельство! Я ж своими глазами видел, как Ефим по Тайге шел. Не спешит никуда, а шаг – как моих три. Ни вода в луже под ним не шелохнется, ни мох не проминается. Разве люди так умеют?

– А так⁈ – не выдержал я. И зажег на ладони крохотный шарик огня. – Так люди умеют?

– Ну так вы ж не простой человек, – едва слышно отозвался Гусь. – И Ефим, получается, тоже.

– Ага. Только меня пуля, к сожалению, берет. И сабля рубит… – проворчал я, погасив заклинание. – Ладно. Ты еще что‑то про старика этого знаешь?

– То же, что и все, ваше сиятельство. – Гусь пожал плечами. – Говорят, встретить его – плохая примета. Сердитый Ефим, своенравный. Может и помочь, как мне тогда, а может и наоборот – совсем в Тайгу увести. А чтобы такого не вышло, есть одна хитрость: если далеко за реку идешь, или, не дай Матерь, ночевать там приходится – обязательно найди пенек треснувший, и туда подарок положи. Патрон, там, спичек коробок… Или сахара кусок – его старик особенно любит.

– Ну прямо дедушка Мороз, – усмехнулся я вполголоса.

– И даже в лагере на Пограничье, когда готовят, котел до дна скрести не принято, – продолжил Гусь. – Обязательно надо Ефиму оставить.

На этот раз я воздержался от комментариев – просто кивнул. История, без сомнения, вышла занимательная, но какая‑то уж очень безликая. Самый обычный набор баек и суеверий, который непременно возникает в любой среде с устоявшимися традициями. Почти наверняка у Черного Ефима действительно был реально живший лет этак двести назад прообраз – а может, даже не один.

Однако охотился на меня не персонаж байки вольников, а вполне конкретные люди из плоти и крови. Один… одна из которых сейчас отдыхает в подземелье Гром‑камня. А значит, и остальных тоже можно убить или изловить и посадить под замок.

– Понятно, – вздохнул я, поднимаясь. – Это все?

– Ну… есть еще один обычай, ваше сиятельство, – явно нехотя ответил Гусь. – Но совсем уж нехороший. Я бы такой, если честно, и проверять не стал бы. Уж больно дело поганое.

– Что за дело?

– Я как‑то раз слышал, что Ефим честного бродягу может и от врага защитить. Если крепко попросишь. Для этого надо особую полянку найти, и там подарок оставить. Только настоящий, щедрый – ружье, штуцер, патронов пачку… ну, или нож хороший хотя бы. Потом уйти и не оглядываться – иначе Ефим обидится, не поможет, – зачем‑то уточнил Гусь. – А вместе с подарком бумажку положить с именем обидчика. И вот если все правильно сделаешь, врагу не жить. Недели не пройдет – заберет его Тайга.

– Вон оно как, – протянул я. – Занятно…

Эта часть рассказа, пожалуй, казалась наиболее невероятной и фантастической – однако при этом объясняла если не все, что творилось вокруг крепости Боровика последние пару недель, то многое. То ли байка все‑таки была основана на реальных событиях, то кто‑то очень хитрый решил выставить все таким образом, будто на меня и дружину действительно осерчал таинственный покровитель вольников и князь всея Тайги.

Заплатить за мою голову мог всего один человек… точнее – одно славное семейство. Так что куда больше меня интересовало, как Зубовы это провернули. И кто, черт возьми, шлялся по ночам на том берегу Черной.

– Ладно. Хватит на сегодня баек. – Я поправил ножны за спиной и развернулся обратно в сторону частокола. – Пойдем.

– Куда, ваше сиятельство?

– Обратно. Полюбуемся, что за чудище мы с тобой упокоили. Может, поймем, откуда медведь этот взялся… А про Ефима чтобы я больше не слышал. – Я погрозил пальцем. – Нечего народ пугать почем зря. Ты меня понял?

– Понял, ваше сиятельство, – тоскливо отозвался Гусь. – Как тут не понять?..