Текст книги "Молот Пограничья. Гексалогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 89 (всего у книги 91 страниц)

Глава 24

Витки выходили из‑под пальцев не слишком ровно – зато крепко, сразу намертво впиваясь в тонкую подложку из кожи. Процесс оказался не самым увлекательным, но озадачить работой мне было некого – пришлось заняться самому. Деревяшку с вкрученным снизу для баланса болтом я вырезал еще недели полторы назад, однако доделывать время появилось только сейчас.

В прямом смысле не коленке – и все равно получалось как будто неплохо: прямо на моих глазах Разлучник обретал новую рукоять. Куда длиннее прежней – теперь на ней без труда поместились бы две моих ладони, и еще осталось бы место для третьей.

– И зачем ты это делаешь? – поинтересовалась Катя. – Такой меч исправлять – только портить.

Она покосилась в мою сторону, но руки все так же продолжали ковырять какую‑то железку. Судя по виду – очередную пластину Руевита, которую сестра продолжала доводить до ума даже здесь, устроившись на расстеленной шинели поверх мерзлой земли. Рядом на брезенте лежали инструменты и жестянка с оружейной смазкой – а в нескольких шагах потрескивал костер, от которого пахло хвоей и сырой корой.

Я продолжил наматывать виток, прижимая кожу большим пальцем. Торопиться было уже некуда – по крайней мере сейчас. Спешка осталась позади, за десятками километров леса и льда.

Одной Матери – и, может быть, еще старым богам – известно, как мы одолели столько за один день – но мы это сделали. Эта зима выдалась богатой на переходы отрядов через Тайгу, однако по сравнению с нашим маршем все они показались бы небольшими прогулками. Волоты, картечницы, припасы, инструмент, три с лишним сотни человек, считая солдат и вольников, почти полтора десятка машин – такого масштаба Пограничье не видело… пожалуй, с тех самых пор, когда Тайга была куда щедрее на добычу, с севера то и дело лезли твари с аспектами, а дружины бравых потомков варягов насчитывали по тысяче с лишним мечей.

Судя по тому, сколько людей собралось под моими знаменами, и сколько всего мы видели по пути сюда – эти времена понемногу возвращались. Обошлось без стрельбы, но несколько раз я видел в небе огромные крылатые фигуры. Бесы охотились, но то ли были не так уж голодны, то ли решили не связываться с колонной машин и умчались на север и – видимо, искать добычу поменьше и полегче.

Впрочем, приключений хватило и без них. Разведчиков Годунова нам, к счастью, не попалось – мы еще до полудня забрались слишком далеко на северо‑восток, куда его люди вряд ли заглядывали – но когда машины свернули на лед Невы, один грузовик провалился чуть ли не по самые стекла кабины. Пришлось вытаскивать, потратив целых два часа.

Дорога по Стрелке тоже оказалась не из легких: кое‑где русло сужалось так, что машинам приходилось буквально протискиваться, а гридням – рубить топорами деревья, нависшие над замерзшей водой, чтобы хоть как‑то расчистить путь.

Но все закончилось. И солнце еще висело в февральском небе, когда мы выкатились на лед крохотного озерца среди сосен – того самого, из которого Стрелка течет на север, к Неве. Через полчаса на берегу уже оборудовали привал – что‑то вроде крепости Рахметова на Подкове, только раз этак в двадцать масштабнее. Разведчики ушли в лес, а между деревьями вспыхнули костры.

Мы остановились ненадолго – всего на пару часов, чтобы набраться сил перед последним броском – но лагерь жил тихой, деловитой суетой. Кто‑то чистил штуцер, разложив детали на куске промасленной тряпки. Кто‑то наматывал портянки – аккуратно, не торопясь, с сосредоточенностью человека, который точно знает, что лучше уж как следует потрудиться сейчас, чем сбить ноги в кровь во время марша – когда времени на привал уже не будет.

Рамиль сидел у ближнего костра и правил лезвие секиры оселком – размеренно, не отрывая глаз от стали. Василий делал тоже самое с огромным двуручным мечом, а Седой с Иваном устроились чуть в стороне – отец что‑то негромко втолковывал сыну, тыча пальцем в нарисованную на снегу схему.

Не было только Жихаря. Видимо, он по привычке нарезал круги вокруг лагеря – или удрал с Галкой на разведку в сторону Елизаветино.

Я затянул последний узел, обрезал лишнее ножом и приподнял Разлучник, взвешивая в ладони. Новая рукоять сидела плотно, не шаталась – даже когда я прокрутил клинок пару раз. Только искры рассыпались в холодном воздухе, и чары меча откликнулись привычным теплом.

– Зачем мне такая рукоять? – улыбнулся я, поймав взгляд Кати. – Скоро увидишь.

Сестра прищурилась, но лишний раз спрашивать не стала. Уже давно сообразила, когда брат настроен поболтать, а когда лучше не лезть. Не хотела докучать, хотя любопытство наверняка жгло не хуже первородного пламени.

И правильно: она тут и так на птичьих правах – еле уговорила, и то лишь потому, что профессор едва ли выдержал бы дорогу, а больше никто не знал волотов так хорошо. Катя перебрала каждого чуть ли не до винтика, до каждого стыка в сочленениях доспехов. И уж если бы пути с ними что‑то случилось, она непременно…

– Целая армия, – Негромкий голос вырвал меня из размышлений. – Никогда бы не подумал, что увижу столько людей под нашими знаменами.

Дядя навис надо мной – хмурый, сосредоточенный и осторожный, как и всегда. Руки заложены за спину, но в глазах – то самое выражение, которое я научился распознавать еще в первые недели на Пограничье: одобрение, которое он ни за что не признает вслух.

– Костры, шум… – Дядя огляделся. – Не боишься, что нас заметят?

– Не слишком. – Я пожал плечами. – Даже в Тайге не получится спрятать целую армию. Зато можно привести ее к Елизаветино быстрее, чем Годунову донесут и он сообразит, куда мы все подевались.

– Пожалуй, – протянул дядя. Без энтузиазма, но явно и без особого желания спорить – для этого в любом было уже поздновато. – Впрочем, сейчас меня куда больше интересует другое: у нас три машины. Святогор – твой. Руевит – тут тоже все ясно, Ольгерд Святославович уже вовсю готовится выступать… Но кто поведет последнего волота?

Катя оторвалась от пластины. Глаза блеснули – и я понял, что сестра ждала этого разговора не меньше моего.

– Тут и думать не о чем, – сказала она, нахмурившись. Ровно, деловито – будто речь шла не о штурме укрепленного села, а о покупке пары инструментов в оружейню. – Я Одаренная. И я одна знаю эти машины как никто другой. – Катя взглянул на меня и улыбнулась. – И потом, кто‑то же должен прикрыть спину брату.

Дядя побагровел.

– Исключено! – Он шагнул вперед и навис над ней – два метра хмурой непреклонности. – Я промолчал, когда ты не осталась дома, но лучше сам лягу на годуновскую картечницу, чем позволю тебе идти в бой.

– Но…

– Исключено, я сказал. И не спорь!

Я огляделся. Вокруг нас уже собрались люди – негромко, без суеты, как всегда бывает, когда поблизости происходит что‑то по‑настоящему важное. Видимо, всех интересовало, кого именно князь удостоит чести вести в бой драгоценную машину.

Одни ждали с надеждой, другие – наверняка в сомнениях.

Ведь волот – это не только оружие и броня, почти неуязвимая для обычных пуль и картечи. Это еще и огромная цель, в которую в первую очередь будут бить и пушки, и боевые маги, включая самого Годунова с рангом Магистра – если, конечно, его сиятельство не решит отсидеться за чужими спинами.

Катя уже набрала в легкие воздуха, чтобы ответить дяде, но ее опередил Аскольд. Парень шагнул из‑за моего плеча, подошел к Кате и опустился рядом с ней на колено. Она вздрогнула, когда его пальцы осторожно накрыли ее ладонь – слишком неожиданно… и слишком по‑взрослому для мальчишки на каких‑то пару лет старше.

– Позвольте сказать, Катерина Даниловна, – проговорил Аскольд. Будто не своим голосом – другим. Ровным и неожиданно‑басовитым. – Нисколько не сомневаюсь в вашей отваге и таланте. И понимаю желание – я и сам бы хотел шагать в бой рядом с Игорем Даниловичем, облачившись в броню волота. – Аскольд чуть сжал Катины пальцы. – Однако победу в сражении приносит не только храбрость, но и благоразумие. И нам следует его проявить – уступить место в машине кому‑то более сильному и опытному. Нельзя ставить собственное тщеславие выше общей цели.

Я мысленно поаплодировал парню. Видимо, походы по начальственным кабинетам все же не были напрасными – я и сам едва ли сказал бы лучше. Впрочем, на Катю такие речи обычно действовали примерно как бензин на пламя. И я уже приготовился к гневной отповеди или хотя бы к привычному фырканью.

Но вместо этого сестра вдруг покраснела. Густо, от скул до ушей. Отвела глаза и осторожно высвободила ладонь из пальцев Аскольда. Не согласилась – однако и спорить не стала.

Все смотрели на меня – ждали, что скажет князь.

А я молчал – и думал вовсе не о том, чтобы оказать кому‑то честь. Перед глазами мелькали картины сражений, что мы прошли со Святогором, и я снова слышал, как под стальной ногой волота хрустят кости, а по неуязвимой броне стучат пули. Чувствовал, как огромный клинок Святогора проходит сквозь плоть, почти не встречая сопротивления, как земля содрогается от каждого шага, и кто‑то кричит внизу, потому что не успел отскочить.

Это не бой – истребление. Совсем не то, чем следует заниматься девчонке в четырнадцать лет. Или пареньку – даже с четвертым магическим рангом.

– Поймите, дело не в возрасте, – произнес я наконец. Негромко – но так, чтобы услышали все. – Волот – это не только броня и оружие, а еще чары – древние и могучие. И им нужна сформированная Основа. Нужен взрослый Одаренный – в полной силе.

Я посмотрел на дядю. Тот отвел взгляд и склонил голову. Без всяких обид – он и сам знал, что без Дара управлять волотом не получится.

– Рахметов и другие офицеры поведут своих людей к укреплениям на дороге со стороны Гатчины, – продолжил я. – Нужно двигаться быстро – их машина только замедлит.

– Мы с сыном заходим с запада, в тыл, – вдруг подал голос старший Друцкий. – Старые дома, сараи, заборы… Волот скорее застрянет, чем принесет пользу.

Его сиятельство явно лукавил – он не слишком‑то рвался подставляться под орудия в стальной консервной банке. И наверняка успел отговорить сына – и вряд ли хоть кто‑то здесь собирался его осуждать…

Я бы уж точно не стал.

– Я в этот гроб не полезу. – Галка усмехнулся. Она стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди, и в мерцании костра казалась черным силуэтом, больше похожим на тень, чем на живого человека. – Предпочитаю одежду посвободнее, князь. А в такой броне не побегаешь.

На мгновение вокруг воцарилась тишина. Такая, что я почти слышал, как скрипят усталые шеи, поворачиваясь к единственному Одаренному во всем моем воинстве, которого еще не назвали.

– Что?.. Я⁈ – Сокол отступил на шаг и вытаращился так, будто вместо меня вдруг увидел самого черта во плоти. – Матерь милосердная, ваше сиятельство, я понятия не имею, как управлять этой машиной!

– Зато вы провели с Тринадцатым в крепости не один год. А кроме того, раз уж вы ведете в бой гатчинскую дружину, вашим людям понадобится крепкая броня. А мне – толковый боец, когда мы пойдем брать детинец Годунова. – Я усмехнулся и покачал головой. – Попробуйте, господин фельдфебель. Уверен, вам понравится.

* * *

Святогор отпихнул поваленное бревно, и я шагнул вперед. Волот среагировал мгновенно, повторяя каждое мое движение: левая нога, правая, снова левая – плавно, мощно, без рывков. Где‑то под броней мерно гудели движители автоматонов, а жив‑камень все так же разгонял энергию от груди до кончиков огромных стальных пальцев. Даже спустя неполные пять часов марша древний металл казался не машиной, а продолжением тела. Могучим, неуязвимым и не знающим усталости.

Казалось, я мог бы идти так целую вечность, хоть вокруг уже и стемнело. Луна пряталась за тучами, но чары в шлеме Святогора давали возможность видеть немногим хуже, чем днем. А тем, кто шагал следом, помогал прожектор, установленный на плече у Тринадцатого.

Я обернулся. Армейский волот все так же шагал за мной: тяжело, чуть косолапо и неуклюже, но куда увереннее, чем когда мы отправлялись из лагеря.

– Полагаю, это можно отключить. – Я указал металлической рукой на прожектор. – Мы уже близко.

– С превеликим удовольствием! – отозвался Тринадцатый. Знакомый голос прогудел из‑под брони гулко и зычно, но привычных интонаций не утратил – даже сейчас чуть искрился задорными нотками. – У меня осталось всего двадцать семь процентов заряда, ваше сиятельство! Должен сказать, у машины неплохой аппетит!

– Так хорошо чувствуете магию? – поинтересовался я.

– Если бы! – Сокол стукнул металлической рукой по шлему, и лязг разнесся по лесу. Так звонко, что кто‑то из гридней за могучий спиной Тринадцатого не выдержал и чертыхнулся себе под нос. – У меня здесь прибор. Стрелочка такая, со шкалой. Катерина Даниловна показала, что к чему.

Двадцать семь процентов. Пожалуй, где‑то столько же сил осталось и у людей.

Я оглядел свое измученное воинство – три сотни человек, растянувшихся между деревьями. Десять километров по Тайге – не шутки. Магический фон давил, снег лез в сапоги, ветки хлестали по лицам, и каждый овраг стоил не меньше четверти часа возни в сугробах по пояс.

Но руки бойцов все так же крепко держали оружие. Кто‑то на ходу облачался в доспехи, кто‑то в последний раз проверял, хорошо ли закреплен штык на штуцере. Хмуро, сосредоточенно, без тени сомнения – я не видел ни одного лица, на котором читалось бы желание повернуть обратно.

Жихарь шагал справа и чуть впереди, с двумя короткими мечами за спиной. Рамиль – слева, с секирой на плече, молчаливый и угловатый, как скала посреди Тайги. Василий шел где‑то за спиной, не отставая от отца и брата.

Старая гвардия. Те, кто был рядом с моих самых первых дней на Пограничье – когда я только узнал, что имею право носить не только фамилию отца, но и его титул.

В полумраке в паре десятков шагов гремел металл – огромная тень двигалась между деревьев. Горчаков редко куда‑то торопился, и волот повторял его размеренную и тяжелую поступь, едва заметно поблескивая металлическими черепами на поясе.

А где‑то вдалеке за его кресбулатовым плечом мелькнуло что‑то оранжевое и яркое – искра пламени аспекта. Вулкан, как и всегда, предпочитал держаться от людей подальше – но все же шел рядом, лишь слегка натягивая невидимый поводок. У огневока не было ни картечницы, ни штуцера, но он тоже готовился драться за меня – изо всех своих звериных сил.

Я остановился на небольшой опушке. Впереди еще виднелась стена из черных стволов, но я чувствовал, что пройти осталось всего ничего – только одолеть бурелом и просеку у окраины Елизаветино. Годунов ждал удара с востока, а с севера была Тайга. Оттуда не приходили враги – только редкие твари, охочие до домашней скотины.

До сегодняшнего дня.

Тишина стояла такая, что было слышно, как скрипит снег под сапогами последних подходящих бойцов. Три сотни человек замерли в темноте среди деревьев, и волоты возвышались над ними – огромные, могучие и неподвижные. Ни огонька, ни звука. Только дыхание – крохотные облачка пара, поднимавшиеся к чернильному небу.

Машины, не знающие усталости. И люди – после безумного перехода через Тайгу, подобный которому не затеял бы даже сам конунг Рерик. Они смотрели на меня – снизу вверх, запрокинув головы, и в отсветах лунного света их лица казались высеченными из камня.

Я мог дать им немногое. Лишь каплю того, что горело внутри – но и ее хватило.

– Друзья мои! Едва ли еще вчера кто‑то бы поверил, что простому человеку под силу одолеть дорогу, которую мы прошли сегодня. – Металлический голос Святогора прокатился среди сосен. – Но все же мы здесь. Целые и невредимые, люди, которые выдержали и темноту, и холод, и Тайгу. Ведь даже она не посмела задержать тех, кто идет сражаться за свою землю! – Я лязгнул броней, расправляя плечи. – А впереди – чужаки. Люди, которые жгли наши дома и убивали наших братьев. И мы пришли напомнить им, чего стоит ярость настоящих северян. Сегодня мы вернем себе Пограничье, и пусть Матерь и старые боги примут всех, кто встанет у нас на пути. – Я поднял вверх огромный клинок, подаренный Горчаковым. – Вы со мной⁈

В ответ мне не раздалось ни криков, ни возгласов. Вместо людей говорило оружие – три сотни рук поднялись вверх, и в лунном свете грозно заблестели мечи, секиры, топоры и штыки на штуцерах.

Этого было достаточно. Я развернулся – и Святогор, взвыв моторами под броней, устремился вперед.

Туда, где в прогалине среди сосен уже виднелись крыши Елизаветино.

Глава 25

Забор я даже не заметил – только хрустнуло под огромным металлическим сапогом, и Святогор уже шагал через чей‑то двор, размазывая в кашу подтаявший снег. По левую руку гулко лязгал Тринадцатый, подсвеченный лунным серебром. Все еще косолапо, но на удивление бодро – чуть ли не быстрее меня. Похоже, Сокол все‑таки нашел с машиной общий язык.

Справа двигался Руевит. Гигантская фигура мелькнула на фоне темного неба – угловатая, плечистая, с крохотной человеческой головой. Горчаков, как и прежде, решил обойтись без шлема. То ли доверял своим немолодым глазам больше, чем чарам, то ли Воскресенский с Катей так и не сумели восстановить магию.

Впрочем, я не переживал: отсутствие части брони Руевит с лихвой компенсировал щитом – огромным, сделанным из крыши разбитого внедорожника. Выглядела конструкция уродливо, но работу свою должна была выполнить, особенно после того, как я наспех наклепал на деталь еще три слоя железа.

Руевит нырнул за дом – и оттуда раздался треск, а за ним встревоженное конское ржание. Похоже, Горчаков решил пройти через сарай напрямик.

Где‑то впереди во дворе мелькнула рыжая макушка. Жихарь не вытерпел и увел своих вперед – поскорее занять укрытия, чтобы без надобности не подставляться под выстрелы. Зато Рамиля и Василия с дядей чужие штуцера, похоже, не смущали несколько – они бряцали доспехами за моей спиной и никуда не спешили.

Шума мы наделали изрядно, но пока никто не стрелял. Село будто вымерло – ни огонька в окнах, ни голоса, ни собачьего лая. Только скрип снега под сапогами и размеренный лязг волотов. И я уже даже всерьез начал опасаться, что веду людей прямиком в засаду, когда наткнулся на первое тело.

Плечистый парень в черной теплой куртке с годуновским шевроном лежал на истоптанном снегу, раскинув руки и уставившись в небо остекленевшим взглядом. Рука до сих пор сжимала револьвер – достал, но воспользоваться не успел – а горло было перерезано от уха до уха, чисто и аккуратно, как бритвой. Следов рядом я не увидел – только подмерзшее темное пятно крови вокруг головы.

Второй гридень валялся ничком шагах в двадцати, у чьей‑то калитки – этот даже не потянулся за оружием. Третий нашелся дальше по улице, прислоненный к забору так аккуратно, что издалека можно его было принять за уснувшего на посту часового.

Галку даже не пришлось просить расчистить нам дорогу – сама решила прогуляться по северной окраине. Две минуты, три трупа. Не так уж мало, учитывая обстоятельства.

Мы шагали через Елизаветино, лязгая металлом. Рахметов со своими уже ушел на восток, к дороге – сорок пять солдат, несколько молодых офицеров. Их я не стал гнать на штурм – отправил к укреплениям на въезде в село. Выдать пару залпов, ударить в штыки и захватить орудия с картечницами.

Сокол с гатчинскими оттянулся левее – прикрывать фланг и поддержать Рахметова, если придется. Мы с Горчаковым взяли курс прямо на детинец, а Друцкие со своими бойцами уже ушли к западу, чтобы потом ударить с тыла.

И как раз им‑то и не повезло.

Где‑то совсем близко – через улицу или две – раздались крики, а потом громыхнул выстрел. Эхо не успело стихнуть, а ему уже ответил залп штуцеров. Потом картечница – нервно, захлебываясь, будто стрелок давил на гашетку от страха и лупил чуть ли не вслепую.

Похоже, Годунов кое‑что смыслил в военном деле. Готовясь к маршу на Гатчину, он все же подумал и об обороне – поставил укрепления не только на окраинах, но и в самом селе. Если не у каждой избы, то уж точно на перекрестках дорог, ведущих к детинцу. Местных гридней застали врасплох – однако сдаваться они явно не спешили

– Друцких прижали! – крикнул я, и голос Святогора прокатился над крышами. – Надо бы помочь их сиятельствам!

– Непременно поможем! – отозвался Горчаков откуда‑то справа. Голос загудел из‑под нагрудных пластин Руевита – глухо, мощно, как из бочки. – За мной!

Я тоже не отставал – рванул на шум напрямик. Свалил забор, прогрохотал броней через сад и на полном ходу вломился стену ветхого сарая. Раздался треск, и во все стороны полетели щепки, пыль и перья. Обломки досок глухо стучали по броне, вокруг с воплями метались куры, и только петух, похоже, нисколько не испугался. Он расправил крылья, разом став втрое больше, и с громким боевым кличем бросился на Святогора, явно намереваясь как следует клюнуть его куда‑нибудь чуть ниже колена.

Но не успел – Аскольд, как и положено настоящему оруженосцу, считал своим долгом защищать меня от любой, даже столько незначительной угрозы.

– А ну кыш! – рявкнул он, бросаясь вперед. – Пошел вон отсюда!

От пинка армейского ботинка петух отлетел, как футбольный мяч, и с недовольным кудахтаньем взмыл под крышу курятника – а я уже шагал вперед.

Прямо сквозь чьи‑то сени. Святогор вывалился из дома на улицу, по пути раскрошив крыльцо, и по броне тут же застучали пули. Аскольд первым заметил угрозу. Швырнул заклинание, и ледяная вспышка озарила фигуры, бегущие откуда‑то со стороны дороги на Гатчину. То ли подкрепление к перекрестку, то ли дозорные, поднятые по тревоге. Человек десять, может, чуть больше – они имели глупость выйти на открытое место.

И тут же поплатились.

Я перебросил клинок в левую руку, нащупал гашетку, и картечница затрещала, выплевывая гильзы. Трое или четверо упали сразу, остальные бросились в стороны – но уйти не успели. Чары Святогора заботливо подсветили силуэты, превращая их в бегущие мишени. Магия видела даже тех, кто прятался за заборами и сараями – не хуже тепловизора, до которого местным технологиям оставалось еще полвека. Алые контуры метались среди построек, и каждый раз, когда один из них замирал на мгновение, я давил на гашетку.

Несколько секунд – и улица опустела. Кто‑то лежал на снегу, кто‑то успел убраться, и лишь дымок от последней очереди таял в морозном воздухе. Здесь сражаться было уже не с кем – только вдалеке, над темными крышами домов в центре Елизаветино, возвышался детинец. И на его башне, подсвеченной отблесками то ли прожектора, то ли пожара, трепыхалось знамя – уже не зубовское. Его сиятельство Федор Борисович явно не стеснялся заявить, кто тут на самом деле хозяин: сине‑желтое полотнище сменилось на продольное двухцветное, с той самой птичьей лапой.

И отсюда почему‑то казалось, что годуновская курица держит свою саблю уже не так уверенно, как раньше.

Но туда еще предстояло добраться. А пока – разве что слегка подсветить будущую цель.

Пушка из пасти Пальцекрыла взвыла, набирая мощность. Жив‑камень в груди Святогора отозвался глухим гулом, и я почувствовал, как энергия хлынула по металлическому плечу. Первый заряд ушел чуть выше – немудрено с такого расстояния – зато второй угодил прямиком в башенку, и верхушка кладки с грохотом разлетелась каменными брызгами. Знамя с птичьей лапой покосилось, повиснув на обломке древка, полыхнуло и в детинце вдруг стало куда светлее, чем полагается в такую ночь.

Если его сиятельство Федор Борисович и спал до этого – сейчас точно проснулся.

Мы шли на помощь Друцким, и там, где из окон гремели штуцера годуновских гридней, крыши тут же вспыхивали. Мокрая от снега дранка занималась плохо, и огонь только гулял по ней сверху, не решаясь взяться за стропила, но дыма хватало, и в его пелене мелькали тени: свои и чужие, живые – и уже нет.

Откуда‑то слева раздался рык – низкий, утробный, от которого даже у меня по коже пробежали мурашки. Вулкан мелькнул оранжевой искрой между домами, кто‑то закричал – но крик тут же оборвался хрипом. Выстрел, второй – пуля высекла из шкуры огневолка сноп искр, будто ударила в наковальню, но тот даже не сбился с шага. Только засиял еще ярче, рванул прочь – и забор позади него вдруг вспыхнул, как промасленная ветошь.

Я даже не стал провожать Вулкана взглядом. Ему ничего не грозило – подаренная Тайгой меховая броня держала пулю не хуже доспехов из кресбулата.

Аскольд отстал на пару шагов, но тут же нагнал, придерживая звякающие ленты с патронами, а за ним из дыма с лязком показались Рамиль, Василий и дядя – три угловатые фигуры, уже успевшие сменить штуцера на меч и секиры.

Перекресток открылся, как развороченная рана. Мешки с землей, сложенные в полукруг, уже горели, но оттуда сердито стрекотала картечница и огрызались стрелки. На снегу остались два или три тела – видимо, рванули на приступ, но так и не добрались. Самих Друцких я не видел: они то ли отошли, то ли залегли где‑то за сугробами на обочине улицы и ждали, пока мы придем на выручку.

И мы пришли.

– За мной! – крикнул я, поднимая гигантский меч и снова устремляясь вперед.

Но Горчаков меня опередил. Руевит вывалился из‑за углового дома, сломав забор плечом, и попер через перекресток, выставив перед собой щит и чуть пригнувшись, будто шел против ветра. За его широкой спиной прятались ижорские гридни – десяток, может, полтора – и лишь изредка высовывались, чтобы выстрелить в ответ.

Картечница на мгновение смолкла, но тут же нашла новую цель. Пули забарабанили по металлу, со звоном высекая искры, но Горчакова было не остановить. С каждым шагом укрепления становились все ближе – старик шел, как тяжелый штурмовой танк.

И вдруг замер.

Его щит вспыхнул, объятый пламенем. Не просто огнем – ударной мощью аспекта, от которого воздух загустел и вздрогнул. Заклинание еще не успело догореть, а из‑за укреплений уже летело следующее. Второе, третье – залпом, без паузы, как бьет хороший стрелок, не опуская штуцера.

Горыныч. Я успел увидеть змеиные пасти в огне – и каждая норовила вгрызться в металл. Где‑то за мешками засел Одаренный. Не сам Годунов, но кто‑то немногим слабее – крепкий первый ранг. Огонь рвал самодельный щит, и металл стонал, сминаясь и расходясь трещинами.

– Осторожнее! – Я навел пушку Пальцекрыла и выстрелил. – Все – огонь по укреплениям!

Заряд прошел над мешками и угодил во что‑то за ними. Грохнуло так, что даже Святогор качнулся от ударной волны. Ящик с боеприпасами – или с чем‑то посерьезнее: огненный столб ударил вверх, и в его свете мелькнули человеческие фигурки, взлетая в воздух изломанными деревянными куклами. Такое не пережить, будь ты хоть Магистром с магическим щитом.

Одаренный больше не отвечал магией – но дело свое он сделал.

Щит со звоном выпал из огромной руки – искореженный, оплавленный, от которого остался только каркас. А Руевит обмяк, будто из него разом выдернули все провода и трубки. Огромная фигура покачнулась, подалась вперед и застыла – не упала, но замерла, как памятник на площади.

– Отец!

Аскольд сорвался раньше, чем я успел его остановить. Побежал напролом через дорогу – мимо дымящихся обломков, мимо тел, по грязному снегу, перемешанному с землей.

– Стой! Не лезь! – рявкнул я и прогрохотал следом, на ходу расстреливая остатки ленты по копошащимся где‑то за остатками укреплений силуэтам.

Когда я подошел, Аскольд уже забрался на колено Руевита и вцепился в пластину кирасы, будто собираясь оторвать ее голыми руками. И, судя по тому, как скрипнул металл – вполне мог.

Волот стоял неподвижно, и на его груди дымилась оплавленная дыра. Жив‑камень еще пульсировал под броней, но чары потухли, и огромные стальные руки повисли вдоль туловища. На мгновение показалось, что Горчаков тоже мертв, но косматая голова вдруг зашевелилась, а с губ сорвался едва слышный стон.

– Отец! – выдохнул Аскольд. – Отец, что с тобой⁈

– Живой, – прохрипел Горчаков. И даже попытался улыбнуться. – Эту консервную банку не так уж легко вскрыть.

Чужая магия пробила пластину на груди, но до тела не достала – рассеялась где‑то в металлических внутренностях, среди деталей и сочленений. Однако вся боль, которую не могла ощутить сталь, досталась хрупкой человеческой плоти. Горчаков будто разом постарел еще на десяток лет, лицо побелело, а из уголка рта струилась тонкая алая ниточка – видимо, один из Горынычей ударил сильнее остальных, и что‑то внутри старика лопнуло.

– Ничего, мальчишки. Ничего. – Горчаков перевел взгляд с Аскольда на меня, а потом обратно – медленно, словно даже движения глаз стоили ему немалых усилий. – Еще поскрипит старый дуб… Только сегодня уж продолжайте сами, ладно?

Даже сейчас старик куда больше беспокоился о ходе боя, чем о собственной участи. И как бы мне ни хотелось сейчас остаться рядом, заняться раненым могли и другие – а нас с Аскольдом ждал детинец.

– Продолжить? Это мы с радостью, Ольгерд Святославович, – оскалился я. И уже разворачиваясь обратно к дороге, рявкнул во всю мощь: – За мной, судари! Пора навестить хозяев.

За спиной Руевита из сугроба поднялись две фигуры, закованные в доспехи из кресбулата. Отец и сын – невысокие, широкие, будто сказочные гномы, только со штуцерами вместо кирок. Младший Друцкий на ходу вытирал кровь с рассеченной скулы – аспект Жизни затягивал рану, и парень даже не морщился.

– Я займусь Ольгердом Святославовичем! – крикнул он мне вслед. – А вы… Задайте им как следует, судари!

Мы шагали к детинцу, и сопротивление таяло. Местные гридни отступали вверх по склону, к стенам, лишь изредка огрызаясь из‑за углов домов, из окон и с чердаков. Юркие темные фигуры стреляли и тут же бежали, потому что оставаться на месте означало умереть. Но уйти успевали немногие – картечница Святогора била без промаха, пожирая заряженную Аскольдом ленту, и с каждым ее рывком на руке один подсвеченный чарами силуэт падал и растворялся в сером полумраке.

Где‑то левее, за домами, слышался голос Жихаря – короткие, злые команды. Гридни рассыпались по дворам, выкуривая из щелей остатки годуновского воинства. Работали аккуратно, как я и велел – чтобы ненароком не зацепить кого‑то из жителей и не подставиться самим. Шли цепью, понемногу стягиваясь ко мне со всех сторон – в конце концов, цель у нас была на всех одна.

Дойти до детинца. Пробиться внутрь. И вытрясти душу из Годунова и Зубова.

Впереди дома стояли плотнее – мы подступали к центру Елизаветино и деревянные избы уступали место постройкам посолиднее и побогаче. Которые лишились дворов и заборов, зато сами сдвинулись к дороге и нависали над ней сплошными каменными или кирпичными стенами – так, что ветер уже не мог разогнать скопившуюся над улицей серую пелену.

– Ваше сиятельство!

Из дыма появилась знакомая фигура. Иван был покрыт копотью и ссадинами и где‑то потерял куртку – видимо, сбросил, чтобы не сгореть заживо. От левого рукава рубахи остались одни лохмотья, и прямо поверх обожженного плеча белел наспех намотанный бинт, но глаза смотрели шально и зло, а руки крепко держали штуцер – уходить с поля боя парень явно не спешил.