Текст книги "Молот Пограничья. Гексалогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 85 (всего у книги 91 страниц)

– Да. Именно это и значит.

Мотор тарахтел. На лобовом стекле таял снег, и дворники размазывали его полукругами – мерно, размеренно. И даже чуть сонно – машина, в отличие от нас, никуда не торопилась.

– Едем домой? – спросил Аскольд, берясь за рычаг.

– Нет. – Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. – Заночуем в Орешке. А утром непременно наведаемся в крепость. Посмотрим, чего стоит дружба его благородия коменданта.

Глава 16

Крепость встретила нас так же, как и всегда – серыми стенами, запахом пороха и привычным ощущением, что за устьем Невы бродит что‑то большое, голодное и недоброе. Дорога по льду Ладоги заняла минут двадцать – укатанная колея, проложенная грузовиками, вела от берега прямо к воротам, и Аскольд прополз по ней уверенно, лишь пару раз вильнув, на полном ходу объезжая глыбы. Часовой козырнул, пропустил машину, и мы оставили ее во дворе, рядом с десятком ящиков со снарядами и укрытым брезентом орудием – видимо, из тех, что обещали Урусову после нашествия упырей.

– Надо же – и правда прислали, – усмехнулся я вполголоса. – Сообразили, наконец, что тут у нас творится.

Как говорят местные – когда жареный петух клюнул.

Аскольд не ответил. Он шагал рядом, засунув руки в карманы шинели, и молчал – но на этот раз вовсе не оттого, что был сосредоточен на дороге. Парень думал – то ли над своим поведением, то ли над моим. После вчерашней вспышки в ратуше я, разумеется, не стал устраивать ему взбучку, однако беседу провел. Но результата если и добился, то лишь отчасти – в лучшем случае.

Сказывалось горчаковское воспитание: парень рос отличным воякой и человеком чести, однако в дипломатии и прочих изысках был не силен. И, как и положено юнцу неполных шестнадцати лет от роду, делил весь мир исключительно на черное и белое, без полутонов. А значит, называл вещи своими именами, а Зубова… Зубова едва не назвал именно так, как тот и заслуживал.

Вот только очень не вовремя.

– Насчет вчерашнего, – тихо проговорил я, не замедляя шага.

Аскольд осторожно покосился на меня, но промолчал.

– Ты сорвался, – продолжил я. – При свидетелях. Подобное не должно повториться.

– Он назвал меня мальчишкой, – просопел Аскольд.

– Ты и есть мальчишка, – Я усмехнулся и покачал головой. – Если не умеешь держать себя в руках, как положено аристократу. Отлично, ты заставил Зубова наложить в штаны – и что? Через час он забудет страх и запомнит лишь то, что тебя можно вывести из равновесия одним словом. – Я чуть замедлил шаг. – Быть князем – это не только вести дружину в бой, но иногда еще и уметь держать язык за зубами.

Аскольд снова нахмурился, и я почувствовал, как родовой аспект в его Основе зашевелился. Не для драки, конечно же – но держать внутри силу парню явно было непросто.

– Даже когда говоришь с такими скотами, как Зубов? – спросил он наконец.

– Особенно когда говоришь со скотами, – вздохнул я. – Представь, как он был бы рад, вздумай ты врезать ему в присутствии Орлова. Тогда у них с Годуновым появился бы повод не только заставить твоего отца платить виру, но и добавить к бумагам для столичной канцелярии еще пару листов. А их, уж поверь, и так предостаточно.

Аскольд кивнул. Но явно через силу – все мои слова лишь коснулись разума, однако в сердце не проникли. Будь его воля, парень наверняка с радостью бы вытряс из Зубова дух хоть на пустыре перед ратушей, хоть прямо в кабинете Орлова.

А я бы с радостью за этим понаблюдал. В прежней жизни мне не приходилось забивать голову всякой ерундой. Этикетом Стража Тарона была война, а законом – его боевой молот. В этой же мне пришлось не только заново учиться сражаться в слабом человеческом теле, но и брать на себя то, что порой нельзя решить магией или клинком.

Политика, черт бы ее побрал.

– Тайная канцелярия, бумаги… – проворчал Аскольд. Он словно прочитал мои мысли – и был с ними полностью согласен. – Вы ведь сами говорили, что в Москве никто не станет их читать.

– Во всяком случае – очень на это надеюсь. Пойдем. – Я улыбнулся и легонько хлопнул парня по плечу. – Вряд ли полковник нас ждет, но не будем медлить.

Ветер ударил в лицо, едва мы поднялись наверх. Наполовину разрушенная мамонтом стена еще стояла в строительных лесах, но вид с нее не изменился нисколько. В полукилометре за льдом Ладоги темнела полоса Тайги, уходящая до горизонта и выше – туда, где верхушки самых рослых деревьев терялись в низких облаках. Привычная картина – но уж точно не спокойная. От армии мертвецов не осталось и следа, однако лес за рекой все еще хранил угрозу.

К счастью, с ней здесь умели бороться. Впереди громыхнуло так, что я невольно дернулся. Пушка плюнула огнем, ствол откатился назад, и через секунду среди деревьев на том берегу поднялся столб снега и земли. Второй выстрел раздался за спиной – видимо, с восточной башни – и что‑то огромное и темное между соснами дернулось и завалилось набок, ломая подлесок.

– Медведь, – Аскольд прищурился. – Здоровый. Пятый разряд, не меньше.

Я кивнул. Разглядеть тварь отсюда было непросто, но вряд ли черно‑бурая туша, лежавшая среди молодых елей, могла оказаться чем‑то другим. Она уже не шевелилась, и в ее сторону по берегу, подпрыгивая на корнях и ухабах, ползла машина – армейский «козлик» под тентом. То ли разведчики, то ли кто‑то из Одаренного пополнения.

Ехали добить – если вдруг осталось, что добивать.

– Неплохо. – Я поднялся по обледенелым ступеням. – С такими наводчиками господа офицеры останутся без аспектов. А вся слава достанется артиллеристам.

На башне меня встретил взгляд трех глаз.

Урусов стоял у парапета в расстегнутой шинели поверх мундира, и выглядел так, будто не спал двое суток. Но, вопреки ожиданиям, оказался не один. Только рядом с ним расположился не кто‑то из младших офицеров, а его сиятельство градоначальник собственной персоной. Видимо, у него нашлись дела в крепости, да еще и настолько важные и неотложные, что Орлов каким‑то непостижимым образом сумел добраться сюда раньше нас с Аскольдом.

А может, еще вчера догадался, что я наведаюсь к полковнику в гости.

Орлов стоял, опираясь на трость, в своем неизменном черном пальто с поднятым воротником, и его единственный глаз смотрел на меня с тем особенным выражением, которое могло означать либо «у меня для вас плохие новости», либо «я знаю, зачем вы пришли, и мне это не нравится».

Впрочем, одно другому не мешало.

– Доброго дня, судари. – Я чуть склонил голову. – Вряд ли ошибусь, если предположу, что вы, Павел Валентинович, здесь для того, чтобы рассказать полковнику о маленьком недоразумении, которое у нас вышло вчера.

Я решил не тратить времени на расшаркивания. Бросил почти наугад – и, разумеется, попал: Орлов протяжно вздохнул. Он наверняка уже не просто догадывался, а знал наверняка, что мне нужно в крепости и от кого.

А этот кто посмотрел на меня так, будто уже успел пожалеть, что не замерз в Тайге в тот день, когда я пришел его спасать.

– Пограничью, видно, не суждено жить спокойно, – мрачно проговорил Орлов, сложив руки на груди. – Только разобрались с упырями – и вот, извольте. Признаться, я уже не так рад, что его величество уехал. Будь государь здесь, никто бы не посмел…

– Не втягивайте меня в это, Павел Валентинович. – Урусов поморщился и отвернулся к парапету. Будто надеялся, что за рекой обнаружится еще один медведь‑переросток с аспектом Смерти – какой‑никакой повод сменить тему. – У нас в гарнизоне и без того хватает забот. Даже с новыми орудиями и пополнением в три взвода все непросто. За рекой бродят твари, а нам нужно как‑то пережить эту зиму.

– Пережить. Лучше и не скажешь, – кивнул Орлов. И посмотрел на меня – прямо, без улыбки. – Разумеется, я перешлю все жалобы Зубова в Москву – это мой долг. Но мы все здесь понимаем, что до императора они не дойдут. А если и дойдут – едва ли государь решит дать делу ход.

– Ну и славно, – буркнул Урусов. – Не хватало нам еще и судов.

– Боюсь, вы не вполне понимаете, полковник. – Я подошел ближе и встал рядом у парапета. Внизу, за стеной, «козлик» возвращался по льду Ладоги – маленький, как жук на белой скатерти. – Император не поможет Зубову. Но и мне – тоже. А значит, никаких судов не будет – зато будет кое‑что похуже.

– И Москва, как и всегда, предпочтет не вмешиваться. Государь рад, что на Пограничье есть князь Костров. – Голос Орлова вдруг наполнился ядом. – Однако он вряд ли обрадуется, если Костров заберет себе все  Пограничье. Разделяй и властвуй – принцип, который власть имущие усваивают раньше, чем учатся ходить.

Никогда еще Орлов не говорил со мной так прямо. Да и ни с кем другим, пожалуй, тоже – всегда держал дистанцию. Будто таким образом намекал: дружба дружбой, а служба… Служба превыше всего. И тем удивительнее было слушать это ерничанье – да еще и в адрес августейшей особы.

Да еще и при коменданте крепости.

– Разделяйте и властвуйте, сколько вам угодно, судари. – проворчал Урусов. – Я солдат. Политика меня не касается.

– Ошибаетесь, полковник. – Я повернулся к нему. – Еще как касается. Какой‑то месяц назад столице не было дела до Пограничья, пока мы исправно платили подати. Но теперь сюда направлены взоры тайной канцелярии, Таежного приказа и, судя по вчерашнему, еще и московских князей. И когда Годунов явится в Гатчину по мою душу…

– Можете не объяснять! – Урусов поднял руку. – Да, я ваш должник, князь. Обязан многим – и вам, и вашим людям. Однако это не означает…

– Дело не в долгах. – Я не стал слушать оправдания – хотя бы потому, что и так знал их все наперед. – Разумеется, никто – ни государь, ни министр обороны, ни даже сам черт! – не отдадут вам прямого приказа вмешаться. Однако за бездействие непременно спросят – равно или поздно. Даже если Павел Валентинович будет столь любезен, что не доложит в Москву, слухи доберутся туда куда быстрее, чем остынут стволы штуцеров после боя. У вас три сотни штыков, орудия… лошади. – Я усмехнулся, вспомнив давний разговор в машине по дороге на охоту. – Немалая сила. И если вы решите остаться в стороне, в Москве наверняка решат, что на пост коменданта нужен кто‑то более способный. А кандидатов, уж поверьте, найдется предостаточно.

Урусов смотрел на тот берег, будто среди деревьев рядом с тушей некромедведя происходило что‑то немыслимо интересное. Но, судя по мрачному и недовольному сопению, все услышал – и возразить ему оказалось нечего.

– Матерь милосердная… ладно! – выдохнул он наконец. Тихо, так, что даже я едва услышал. – Ладно, ваше сиятельство. Чего вы от меня хотите?

– Ну вот, – улыбнулся я. – Другой разговор. Для начала – вольноопределяющихся. Тех, кто согласится оставить службу и перейти в мою дружину.

Аскольд, стоявший чуть поодаль, смотрел на нас с выражением, которое я прочитал без труда. Ему явно не нравилось наблюдать, как князь Костров торгуется, будто купец на ярмарке – старик Горчаков воспитывал воина, а не дельца… Впрочем, может, как раз поэтому и отправил сына учиться у меня – в том числе и такому скучному и недостойному занятию.

Как я сам сказал всего каких‑то несколько минут назад, быть князем – это не только вести дружину в бой.

– Тех, кто согласится перейти из гарнизона к вам… То есть – всех  вольноопределяющихся. – Урусов усмехнулся и покачал головой. – Почти четверть личного состава… Надеюсь, этого вам хватит?

– Пожалуй. Картечницы, штуцера и патроны я куплю и сам, орудия нужнее в крепости – нельзя же оставлять город без защиты. А больше здесь взять нечего.

Урусов снова вздохнул. Тоскливо и недовольно – как и положено человеку, которого только что ограбили. Но впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что‑то, кроме усталости и раздражения.

– Вообще‑то кое‑что есть, – проговорил он. Задумчиво, будто прикидывая, не пожалеет ли потом. – Идемте за мной, судари.

* * *

– Не споткнитесь, – бросил Урусов через плечо. – В последний раз тут прибирали еще при императоре Александре Николаевиче.

Ступени были стертые, мокрые, и стены сужались с каждым шагом. Пахло сыростью, грязью и чем‑то еще – кислым и металлическим, как застарелая ржавчина. Мы спускались по узкой лестнице, уходившей куда‑то в каменное нутро крепости. Урусов шагал первым, указывая дорогу, за ним Орлов, потом я.

Аскольд держался рядом – настороженный, собранный, явно ожидавший чего угодно. Тайга приучила парня к тому, что любая неожиданность – вроде этого самого «покажу» – может означать все, от склада с боеприпасами до дыры в стене, через которую лезут упыри.

Темнота сомкнулась, как только мы миновали очередной поворот. Керосиновых ламп вокруг не было, фонарей тоже – каземат явно не предполагал регулярных визитов. Я потянулся к Основе, но Орлов меня опередил: на его ладони вспыхнул свет – не слишком яркий и, похоже, почти не требующий маны. Ее уходило так мало, что я даже не сумел определить аспект.

Точно не Огонь, не Жизнь. Может… Нет, и не Ветер – что‑то непонятное, холодно‑белое, без тепла и мерцания.

– Интересная штука… – Аскольд прищурился, разглядывая огонек. – Что это за заклинание? Не встречал такого.

Орлов не ответил. Видимо, человеку из Тайной канцелярии полагалось хранить секреты конторы – даже после смены службы сыскаря на нелегкий труд градоначальника.

Каземат оказался длинным – метров тридцать, не меньше, с низким сводчатым потолком и стенами из серого камня, по которым то тут, то там стекала вода. Пол был завален какой‑то рухлядью: ящики, бочки, мотки проволоки, ржавые станины то ли от картечниц, то ли от орудий небольшого калибра. Крепость, как любая уважающая себя крепость, хранила барахло с тем же рвением, с каким чинуши из Таежного приказа хранят золото – разве что ценность местных сокровищ была сомнительной.

Урусов прошел в дальний конец, остановился перед ржавой железной дверью и достал ключ. Замок заскрежетал так, будто его не трогали с тех пор, как крепость построили – но все же открылся. Полковник навалился плечом, петли натужно скрипнули, и мы оказались в помещении размером примерно с оружейню Гром‑камня.

Сравнение пришло в голову не случайно: у дальней стены стояло что‑то угловатое и огромное, укрытое брезентом. И, я кажется, уже знал, что решил показать нам его благородие полковник.

Урусов подошел и сдернул ткань – одним рывком, без церемоний. Она соскользнула, взметнув облако пыли, и в холодном свете магического огонька проступили очертания.

– Матерь милосердная! – выдохнул Орлов.

Его Основа вспыхнула – я почувствовал, как воздух вокруг нас загустел и вздрогнул от готового сорваться заклинания. Орлов был не из пугливых, но на его месте занервничал бы любой… Пожалуй, кроме того, кто уже видел подобное не раз и не два.

Да чего уж там – не только видел.

– Спокойно, Павел Валентинович, – усмехнулся я. – Этот господин не кусается. Пока что.

Волот почти упирался металлической макушкой в потолок. Метра четыре в высоту, с широкими плечевыми пластинами и тяжеленными ручищами, висящими вдоль корпуса. Богатырские пропорции тела были примерно те же, что и других металлических гигантов, которых я видел прежде – но на этом сходство, пожалуй, и заканчивалось.

Армейская машина была крупнее и Святогора, и Руевита, но в ней уже не осталось и тени изящества, которым могли похвастаться волоты из той эпохи, когда местные умельцы еще не забыли ремесло и магию Древних. Этот же, хоть наверняка разменял вторую сотню лет, вполне мог считаться новоделом.

И собирали его иначе – наверняка уже без деталей автоматонов, полагаясь на грубые, но простые и надежные механизмы с императорских заводов в Туле или Ижевске. Экономили на драгоценном кресбулате – зато стали в конструкцию заложили столько, что я с трудом представлял, как эта машина вообще могла двигаться и таскать собственный вес.

Броню покрывала облупившаяся армейская «зелень» – та же самая, которой красили грузовики и «козлики». На пластинах кирасы я разглядел двуглавых имперских орлов – когда‑то, наверное, золотых, а теперь скорее грязно‑желтых. На левом плече волота красовалась огромная вмятина, оставленная то ли упавшей сосной, то ли камнем, то ли тварью размером с дом – другая бы не справилась с металлом такой толщины.

– Так вот ты какой, – тихо проговорил я, шагнув ближе. – Наслышан, наслышан…

Огромный размер и вес доспехов наверняка не только сказывались на подвижности, но и выжирали заряд большого жив‑камня за час или два работы – зато внушительности, как ни крути, добавляли. Даже спустя годы бездействия волот выглядел основательно и грозно. Не бесполезным антиквариатом, готовым отправиться на свалку, а боевым аппаратом.

Волот будто шептал: смажь мне колени, найди подходящий кристалл – и я покажу, на что еще способно это железо.

– Давно стоит? – поинтересовался я, проведя ладонью по пластинам кирасы. – Лет семь?

– Семь? – усмехнулся Урусов. – Не меньше десяти. Жив‑камень увезли в Москву еще до того, как меня перевели сюда. А без него машина – просто мертвый металл.

– Камня… подходящего камня у меня тоже нет, – Я отступил на шаг. – Но от такого подарка откажется только дурак.

– Подарок – громко сказано. Еще немного, и он просто превратится в кусок ржавчины. – Урусов легонько щелкнул пальцем по вмятине на плече волота. – Но, надеюсь, так я смогу хоть немного отплатить вам, друг мой.

– Даже если у вас будут неприятности? – Я посмотрел на полковника. – Это дорогая машина – ее потерю не спрячешь в инвентарной книге.

– Дорогая – и никому не нужная. Уверен, никто даже не вспомнит, если вывезти без лишнего шума. – Урусов осторожно покосился на Орлова. – Конечно же, если его сиятельство Павел Валентинович не решит сообщить…

Орлов демонстративно откашлялся в кулак – и принялся разглядывать древнюю кладку у себя под ногами. Всем видом показывая, что сообщать в Москву ему нечего и незачем.

– Что ж, значит, волот нашел нового хозяина, – Урусов повернулся ко мне. – Удачи, друг мой. И да поможет вам Матерь.

Глава 17

Семьдесят два километра – прежде я бы не потянул и половину. Но первый магический ранг менял правила, и сознание неслось над заснеженной землей легко, почти не встречая сопротивления. Мана расходовалась, конечно, – но примерно так же, как расходуется вода в колодце: черпаешь ведро – и тут же набегает новая.

Внизу царствовала зима. Середина февраля держала Пограничье мертвой хваткой – снег лежал плотным панцирем, дороги угадывались лишь по колеям, а редкие деревеньки прижимались к земле, будто надеялись спрятаться от холода. Дым из печных труб поднимался ровными столбами – ветра почти не было, и все вокруг казалось застывшим, как на картине из столичной Третьяковской галереи.

Я летел на запад. Справа тянулась Тайга – пока еще прирученная, знакомая. Нева здесь и была границей: обычный лес по этому берегу, магический – по дальнему. Пару минут мы с рекой как бы двигались бок о бок, но потом затянутая льдами лента ушла на север, и березы внизу тут же сменились елями и соснами. Лиственных деревьев становилось меньше, а хвойные – наоборот, набирали силу и понемногу вытесняли собратьев из своих угодий.

Уже чувствовалось – земля здесь принадлежит не людям.

Расход маны подрос. Совсем чуть‑чуть – как если бы попутный ветер сменился на встречный – но я все равно ушел чуть южнее, чтобы не тратить силы попусту. Сегодня мой путь лежал не в Тайгу.

Гатчину я проскочил, едва заметив. В бывшая вотчине Зубовых теперь хозяйничали люди Сокола, и присматривать за ней я не стал. Хоть, надо признать, и стоило бы: мы отхватили самый лакомый кусочек владений покойного князя, можно сказать, столицу – и его сыну осталось… в общем, то, что осталось.

Дальше на запад деревеньки мельчали и попадались все реже. Одна, другая, третья – несколько изб, амбары, скотный двор, и снова лес. Дороги здесь чистили хуже, а кое‑где и вовсе не чистили: сугробы наползали на колею, и лишь следы от саней и лошадиных копыт говорили о том, что люди тут еще живут.

Впрочем, через несколько километров все снова начало меняться – на этот раз в обратную сторону. Как и всегда около больших и богатых сел – видимо, я почти добрался до места.

Елизаветино нашлось именно там, где и должно было – почти на самой границе с Тайгой. Северная окраина села упиралась в полосу могучих сосен – темных, раскидистых, заметно крупнее своих обычных сестер к югу отсюда. Если бы не просека, прорубленная пару лет назад, лес давно бы проглотил ближайшие дворы.

Сверху Елизаветино выглядело так, как и положено поселению, которое когда‑то основали варяги. В центре княжеская усадьба на возвышенности, вокруг – стена. Не частоколом, как когда‑то вокруг Гром‑камня, а самая настоящая: основательная, в метр с лишним толщиной, с башнями. Кое‑где обвалившаяся и десятки, если не сотни раз латаная кирпичом, но все еще крепкая. Никакой защитной функции она не несла уже много лет, однако Зубовым, хотелось сохранить остатки древнего детинца.

Хоть внутри все и перестроили – и, видимо, не один раз. Господский дом возвышался над стеной двумя полноценными этажами и мансардой, и прямо у его каменного бока примостились строения рангом пониже: пара сараев, и то ли гараж, то ли конюшня. Гридница с башенкой, на которой развевался сине‑желтый зубовский флаг, стояла чуть в стороне, уже у самой стены.

За которой уже начиналось само село: кирпичные дома в пару‑тройку этажей, а за ними – избы с сараями и заборами вокруг. Чуть южнее усадьбы над ними возвышался храм с потемневшим куполом и небольшой площадью перед крыльцом. И уже от нее центральная улица Елизаветино расходилась в стороны: одна дорога вела на запад, вторая – на восток, к Гатчине.

И ее, похоже, уже давно перекрыли: в километре от домов на окраине села, там, где просека сужалась между двумя холмами, я разглядел завалы из срубленных деревьев, мешки с землей и что‑то, подозрительно похожее на картечницу со стеной в человеческий рост. Не крепость – скорее застава на пять‑шесть дозорных. Достаточно, чтобы задержать непрошенных гостей на несколько минут, пока подтянется подмога.

Но полноценную оборону тут не готовили, хоть сил для нее явно хватало: на утоптанном плацу перед усадьбой я насчитал человек сто с лишним, и еще столько же копошились по дворам, у складов и у техники. И среди них лишь изредка попадались фигуры в тулупах, шинелях и зубоских камуфляжах – все, что осталось от дружины, которую мы с дядей и Горчаковым размолотили у крепости на Черной.

Елизаветино заняли «черные» – только на этот раз уже не «гастролеры» без знамен и знаков отличия, а полноценная княжеская дружина. Шевроны на рукавах годуновских я рассмотрел хорошо: бело‑синие, продольные – слева стрела, справа сабля. Выглядело забавно, будто кто‑то старательно насыпал на герб как можно больше ненужных деталей.

Даже саблю на шевроне сжимала не рука, а птичья лапа.

– Нечего тебе лезть на Пограничье, курица, – усмехнулся я про себя.

И полетел дальше – туда, где на площади перед храмом стоял армейского вида грузовик с краном. Со стрелы свисал на цепях деревянный ящик – длинный, тяжелый, обшитый досками и перетянутый стальными полосами. Здоровенный – метров пять в длину и не меньше двух в ширину.

И что‑то в нем мешало подлететь ближе: от ящика во все стороны расходились чары. Не боевые, скорее охранные. После того, как я забрал жив‑камень из алтаря в Гатчине, зубовская вотчина осталась без полноценной магической защиты, но здесь она все же отработала – кто‑то позаботился, чтобы любопытные вроде меня не совали нос.

Ящик опускали медленно, осторожно. И судя по тому, как натянулись цепи и как просел грузовик под весом, содержимое было тяжелым – под тонну, если не больше.

Годунов стоял тут же, у крыльца храма – высокий, в темном пальто, без шапки. С тем же щегольским видом, что и в кабинете Орлова, – только на этот раз без шелкового галстука. Он следил за разгрузкой, раздавал команды – но вдруг замолчал и повернул голову.

Не ко мне, конечно – пока просто в сторону, будто почувствовал сквозняк в запертой комнате.

Силен. Магистр – и не только по факту наличия высшего аспекта. Вряд ли Годунову хватило бы умения засечь мою астральную проекцию, но его Основа вскинулась, как сторожевая собака: чуяла присутствие чужой силы даже там, где глаза ничего не замечали.

Я развернулся и полетел прочь. Старался не торопиться, чтобы не привлекать лишнего внимания, и заодно по пути запоминая все, что успел увидеть.

Укрепления, солдат, орудия – семь штук со стороны восточной дороги, и еще два или три в обрешетке, не распакованных. Четыре картечницы, с десяток грузовиков, не считая легковых машин. Пушки не окапывали, а некоторые уже стояли на колесных лафетах, готовые к маршу.

Годунов явно не планировал сидеть в обороне – он собирался наступать.

Когда я поднялся повыше, взгляд случайно наткнулся на крохотную точку на просеке. Она мелькнуло внизу, у кромки леса, метрах в двухста от ближайшей избы. Темная на белом – слишком неподвижная для зверя и слишком большая для коряги, торчащей из сугроба.

Я опустился ниже. Тело в черном камуфляже и годуновским шевроном на рукаве лежало ничком, наполовину занесенное снегом. Рядом виднелась полоса на снегу, смятые ветки и подтаявший край – явно волокли от села, но прятали без особого старания.

Не иначе кто‑то из наших постарался. И я, кажется, уже догадывался – кто именно.

Холмы поднимались к северо‑востоку от села полосками кустарника и пологим склоном, на котором деревья росли пореже. Вздумай я обустроить наблюдательный пункт – выбрал бы как раз такое место: на безопасном отдалении и достаточно высоко, чтобы видеть усадьбу.

Галка отыскалась метрах в пятистах от окраины. Лежала в снегу на самом гребне холма, расстелив под собой плащ. Снег присыпал спину и плечи – она явно была здесь давно. Бинокль в руках почти не двигался, и даже пар от дыхания не выдавал позицию, хоть мороз обрушился на Пограничье еще с ночи.

Пока я смотрел, Галка зачерпнула горсть снега и закинула в рот – не поморщившись, привычным движением, будто делала это уже сотый раз. Расстояние до села было великовато даже для древней фузеи с зачарованными пулями, а вот как следует рассмотреть все через окуляры и сосчитать людей и технику – в самый раз.

Я завис над Галкой сверху – и она вдруг замерла. Опустила бинокль, чуть повернула голову, будто прислушиваясь к чему‑то – и, перевалившись на спину, посмотрела прямо на меня.

А потом улыбнулась и показала язык.

Я усмехнулся – и позволил чарам алтаря утянуть меня обратно, в подземелье Гром‑камня. И несколько мгновений стоял, заново привыкая к собственным рукам и ногам. После полета над Тайгой тело показалось неповоротливым и чужим – как и всегда.

– Ну как, получилось?, – негромко поинтересовался дядя. И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Тут даже по прямой километров семьдесят будет… Скоро отца обгонишь.

– Пока не обогнал, – вздохнул я, вытирая рукавом выступивший на лбу пот. – Тяжеловато.

– Что разглядел?

– Готовятся. – Я пожал плечами. – Две‑три сотни бойцов, орудия, техника. И сам Годунов тоже там.

– Понятно.

Дядя поморщился. Он наверняка и так неплохо представлял, что я могу увидеть – но, видимо, еще надеялся, что мы хотя бы месяц проживем без приключений.

Зря.

* * *

Два волота стояли рядом – как старший и младший брат, которые к тому же еще и выросли в разных семьях.

Святогор, даже неподвижный, выглядел так, словно в любой момент готов шагнуть вперед. Доспехи из кресбулата тускло мерцали в свете керосиновых ламп, шлем будто втянулся в могучие плечи, а защитные руны на кирасе отзывались на мое присутствие едва ощутимой вибрацией. Машина родом из глубины веков – ровно две сажени безупречной работы древних мастеров.

Армейский волот рядом с ним смотрелся могучим, но бестолковым бедным родственником. Четыре метра стали, облупившейся зелени и стертых имперских орлов. Ржавчина и вмятина на левом плече никуда не делась, но кое‑что изменилось: Катя уже успела снять часть доспехов и добраться до металлических внутренностей, а пластины кирасы, поножи и шлем переместились на верстак.

– Не заржавеют? – поинтересовался я, разглядывая железки и развешанные над ними гаечные ключи, напильники и отвертки. – Да и инструмент… Тайга все‑таки.

Катя даже не обернулась. Она стояла на стремянке, по пояс забравшись в могучую грудь волота, и что‑то прикручивала внутри.

– Не заржавеет. – Рука в пропитанной маслом перчатке высунулась наружу и указала куда‑то в угол. – У меня подавитель стоит. Вон там.

На деревянной полке расположился какой‑то прибор – коробочка размером с кулак с крохотным жив‑камнем в медной оправе. От него во все стороны расходились едва ощутимые потоки. Чары – тонкие, аккуратные – работали без спецэффектов, но их явно хватало уберечь металл и механизмы от магического фона Тайги.

– Занятно… – я прищурился. – Воскресенский сделал?

– Нет. Сама.

Катя наконец выбралась из груди волота, стащила перчатки и принялась оттирать руки тряпкой, смотря на меня сверху вниз. Как и всегда, она нарядилась в комбинезон и старую отцовскую рубаху, а с черным пятном на щеке куда больше походила на механика‑моториста, а не на сиятельную княжну.

– Сама… Поступать вам надо, Катерина Даниловна, – улыбнулся я. – В московскую Академию. С таким талантом Воскресенский без экзаменов на курс возьмет.

– Ну вот как закончится все это дело, так и пойдем. – Катя спустилась со стремянки и легонько хлопнула волота по металлическому боку. – А пока – сам видишь.

– И как он?

– Тринадцатый‑то? Да чего ему будет? – Катя обошла машину кругом, задрала голову и прищурилась. – Провода, шестерни, чары – как по линейке. Тут и ломаться‑то нечему. Заржавел слегка, но десять лет – не сто пятьдесят. Еще походит.

– Тринадцатый? – Я приподнял бровь. – Это…

– Номер, – пояснила Катя и, шагнув к верстаку, коснулась огромного наплечника. – Уж не знаю, когда его нарисовали.

Действительно, на покрытой царапинами и сколами детали брони поверх «зеленки» – белой краской, явно по трафарету – были намалеваны две цифры. Единица сохранилась чуть лучше, а тройка стерлась настолько, что я едва сумел ее разобрать.

Тринадцать. Тринадцатый.

Руевит и Святогор – механические доспехи князей – гордо носили имена, а армейскому волоту достался только номер. Не знаю, была ли в этом справедливость, но какой‑то смысл определенно имелся. Я почему‑то сразу представил еще дюжину похожих стальных великанов, поступивших на государеву службу еще в прошлом веке.

С тех пор миновала сотня с лишним лет. Половину волотов наверняка уничтожили немецкие орудия во время войны, некоторые остались в песках далеко на юге. Ближайших сослуживцев номера тринадцать – а наверняка когда‑то на Пограничье таких машин было куда больше – забрала Тайга. А сам он пережил если не всех, то многих, с кем покинул сборочный цех императорского завода. Честно оттрубил свое на том берегу Невы и в конце концов лишился жив‑камня и вышел на пенсию, упокоившись в каземате крепости.