Текст книги "Молот Пограничья. Гексалогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 78 (всего у книги 91 страниц)

Владыка приветствовал не просто слугу. А того, с кем сражался плечом к плечу.

– Доброго дня, ваше величество. – Я чуть склонил голову. – Я тоже. Хоть, должен признать, доспехи вам к лицу.

Император улыбнулся. Когда он встал напротив, наши глаза оказались примерно вровень, однако я почему не сомневался, что на фотографиях его величество окажется выше на целую голову. И дело было не в магии – точнее, не только в ней – а в каком‑то особом умении держаться, которому особ царских кровей наверняка учат с самого детства. Как и рукопожатию: в меру крепкому, однако без намека на попытки раздавить пальцы собеседника.

– Полагаю, я должен поблагодарить вас за все, что вы сделали для этого города… Нет, даже больше – для всего отечества! – Император отпустил мою ладонь. – Вы ведь не откажетесь посетить прием, который я намерен устроить в честь отважных защитников?

– Ни в коем случае, ваше величество, – ответил я. – Буду с нетерпением ждать нашей встречи.

– И она непременно состоится, друг мой. Послезавтра вечером – я уже распорядился отправить приглашениям вам и вашим друзьям. А сейчас – идем! – Император легонько тронул меня за плечо и, повернувшись, указал взглядом на аллею у себя за спиной. – Время почтить память тех, кого уже нет с нами.

Глава 3

– Сегодня мы прощаемся с человеком, чье имя навечно вписано в историю Пограничья.

Голос императора – тяжелый, усиленный магией так, что вибрировало где‑то в ребрах – прокатился над кладбищем и затерялся где‑то среди могил. Отражаться тут было не от чего: чугунная ограда осталась далеко за спиной, а деревья, голые и черные, глотали звук, не возвращая.

Я стоял в четвертом ряду от могилы – достаточно близко, чтобы видеть лицо государя, и достаточно далеко, чтобы не отсвечивать. Последнее, впрочем, удавалось скверно – на меня пялились, как на медведя в цирке… Или даже на некромедведя, вздумай кто‑то притащить такую тварь в город на потеху местным. Дядя расположился по левую руку, Сокол – справа. Он явно до сих пор считал свои долгом оберегать меня от посягательств, хоть ретивым барышням сейчас и было не до этого.

Жихарь остался где‑то позади – наверное, решил, что не вышел физиономией стоять рядом с благородными господами.

Хоронили одного Буровина. Видимо, упокоиться между храмом и набережной, среди могил отцов‑основателей города заслужил только он – солдат и ополченцев еще вчера устроили на другом кладбище, на самой окраине Орешка. Тихо, рядами, по‑военному, без речей и важных гостей из столицы.

Гроб стоял закрытый. И наверняка большинство из тех, кто пришел проводить полковника в последний путь, думали, что дело в ужасных ранах, оставленных на теле когтями и зубами упырей.

Но на самом деле тела под крышкой не было вовсе – от него почти ничего не осталось. Разве что горстка черного пепла, перемешанного со сгоревшим порохом, гильзами и пылью с камней, которые Буровин так и не сдал армии мертвецов. Не знаю, положили в гроб доспехи, или нет – больше класть было нечего.

– Полковник Буровин отдал этому городу двадцать три года жизни, – продолжил император. – И последний свой бой принял здесь, на стенах крепости, которую защищал так, как защищают собственный дом.

Его величество стоял не на возвышении, а на земле – как и все остальные. И если уж никто из местных чинов или гостей из столицы не потрудился озаботиться хоть каким‑то помостом, значит, так и было задумано. И спланировано до мелочей – как и сама речь императора.

Спокойная, в меру длинная, однако без лишних витиеватостей и переживаний напоказ. Скорбь государя выглядела так, как ей и подобало выглядеть: суровой, тяжеловесной и нисколько не разбавленной ненужными слезами. Пожалуй, даже почти искренней – настолько, что я ей поверил.

Наверное, оттого, что нечто похожее чувствовал сам.

В прежней жизни подобные чувства мне были почти недоступны. Гибель преторианца из легиона означало лишь то, что на его место встанет другой. Новая машина войны сменяла сломанную, и схватка продолжалась. В отличие от ярости, скорбь – ненужный, плохой инструмент, и от него отказывались даже те, кто еще недавно мог называть себя людьми.

А я… Я тоже был скорее машиной – только более совершенной, могучей и неуязвимой. Убить Стража почти невозможно, и когда столетиями носишь на плечах штурмовой доспех весом чуть ли не в полтонны, понемногу привыкаешь к мысли, что смерть – это всего лишь расход ценного, но все же восполнимого ресурса.

Здесь все было иначе. Гибель Буровина стало очередным напоминанием о том, что тело Игоря Кострова хрупкое и уязвимое. Зато оно способно ощутить то, что сейчас разливалась где‑то глубоко внутри.

Что сейчас чувствовали все вокруг – даже те, кто пришел сюда только лишь соблюсти положенные по случаю формальности.

Толпа слушала. Офицеры гарнизона расположились ближе всех к могиле. Дальше – столичные гости вперемежку с местной знатью. Орлов стоял чуть в стороне, опираясь на трость и не сводя единственного глаза с двух неприметных господ в штатском.

Канцелярский дух от них я почувствовал даже раньше, чем прощупал Дар – почти одинаковый у обоих. Не слишком крутые, ранг третий‑четвертый. Не иначе – столичные чинуши. Или сыскари. Неудивительно: раз уж даже государь пожаловал на Пограничье – самое время слегка как следует потрясти здешних аристократов, урядников, купцов, армейские чины… В общем – всех.

Судя по мрачной дядиной физиономии, он сейчас думал примерно то же самое – с той только разницей, что наверняка уже заранее записал меня в виноватые и сейчас прикидывал, как избежать государева гнева.

Осторожничал сверх всякой меры – как и всегда.

– … Крепость Орешек – форпост империи на границе с Тайгой, – Голос императора в очередной раз вырвал меня из раздумий, возвращая обратно на кладбище. – Почти пять веков она стоит на этом месте, и почти пять веков здесь умирали за отечество – задолго до того, как мои предки перестали называться царями. Солдаты и офицеры умирали потому, что за крепостью не только страна, но и дома. Их собственные жилища.

Здесь государь нисколько не покривил душой: Буровин погиб, защищая людей и город, а не просто точку на карте. Может, старик и был не безупречным воякой и образцом офицерских достоинств, но дело свое знал – и сражался до последнего, даже в смерти прикрывая собой солдат.

– Во все времена границы империи держались на людях. На тех, кто выбирал стоять, когда проще было уйти. И их мужеству нет предела, – снова заговорил император. И закончил уже тише, почти обычным голосом: – В этом я убедился лично. Покойный Михаил Петрович принял командование в трудное время. И даже Тайга проснулась, он не жаловался. Не просил перевода. Не пытался удрать в столицу и доживать свой век на кабинетной должности – хотя, полагаю, это облегчило бы ему жизнь.

Сокол едва слышно усмехнулся. Видимо, тоже заметил, как изящно его величество ввернул в надгробную речь то, о чем не не просил Буровин – и при этом умолчал, о чем Буровин просил. Крепости уже не первый год не хватало людей – однако Москва оставалась глуха и слепа. Рапорты полковника наверняка пылились где‑то в кабинетах или даже покоились под ножками столов и кресел, сложенные в восемь раз… до недавнего времени.

Как говорят местные – пока жареный петух не клюнул.

– Когда Тайга обрушилась на Орешек армией мертвецов, полковник не отступил. Мне докладывали – и я своими глазами видел! – что он до последнего оставался на стенах. Командовал, направлял, принимал решения в условиях, которые трудно назвать иначе как чудовищными. Буровин погиб. – Император опустил голову – Так же как жил – на боевом посту. Как солдат. Как человек, который знал свой долг и не нуждался в напоминаниях.

Женщина лет пятидесяти в первом ряду зарыдала, и девушка – то ли дочь, то ли племянница Буровина – осторожно взяла ее под руку.

– Может, потери оказались не не такими ужасающими, какими они могли бы быть, именно благодаря его жертве. И благодаря тем, кто встал на защиту города бок о бок с солдатами и офицерами крепости. Достойные будут награждены. – Голос императора на мгновение взвился стальной звенящей нотой – и тут же снова стих. – Однако сегодня – не время. Город и Отечество прощаются со своим защитником – полковником Буровиным. И пусть земля ему будет пухом.

Залп. Солдаты почетного караула направили штуцера в небо, и двенадцать стволов ударили разом. Громко, хлестко, будто бы в один голос. Дым поднялся столбами, и запах пороха тут же перебил все – землю, хвою и венки. Защелкали затворы, и на снег полетели горячие гильзы.

Второй залп, третий. И тишина – звенящая, с привкусом металла. Я попытался мысленно отсчитать положенную для молчания минуту, и не успел – император заговорил чуть раньше. Но вряд ли оттого, что спешил – просто не видел особого смысла соблюдать церемониал неукоснительно.

И правда – зачем? Мертвым все равно нет дела до почестей, а живые наверняка уже успели замерзнуть, стоя неподвижно.

– Но Буровин был не единственным, кто отдал жизнь за город. Мы также должны почтить и простых бойцов, и тех, кто не носил погоны. – Император развернул гербовый лист и начал читать имена. С паузой, ровным голосом. – Гладышев Семен Юрьевич, рядовой…

Цифры я уже и так знал: двадцать пять убитых, двенадцать тяжелораненых. Для боя с толпой мертвецов в четыре с лишним тысячи голов – не так уж и плохо. Упыри страшны в ближнем бою, но уворачиваться от пуль, к счастью, пока еще не научились.

Больше всех досталось солдатам, а новгородцы потеряли всего пятерых, из которых один просто зачем‑то встал у казенной части орудия в момент выстрела – дурацкая смерть.

Горчаков с Друцким и вовсе обошлись без потерь, да и нашим, можно сказать, повезло: Гусю полудохлый волк разодрал ногу от колена до лодыжки, а Василий в свалке получил по затылку прикладом от своих же. Не самая плохая математика – особенно если учесть, чем все могло закончиться, вздумай мамонт повернуть к мосту, а не к крепости.

– Вечная память героям. – Император сложил список. Осторожно, будто тот мог еще понадобиться. – А городу – вечная слава.

Когда земля глухо стукнула о крышку гроба, толпа тут же начала расходиться. Первым удалился сам государь, за ним тут же потянулись князья и столичные генералы, а потом и публика попроще. Местные офицеры явно намеревались поскорее вернуться к своим делам.

Впрочем, уходили не все. Кто‑то задержался у могилы – по делу или просто потому, что считал нужным постоять еще немного. И кладбище понемногу превращалось в нечто среднее между приемом и поминками: люди сбивались в кучки, разговаривали, кивали друг другу. Голоса звучали приглушенно, как и подобает – однако скорбь уже успела уступить место светской суете, разве что чуть менее нарядной, чем обычно.

Ко мне тоже подходили. Не с дочерьми на выданье, слава Матери – это было бы слишком даже для самых честолюбивых отцов семейств – но с «позвольте выразить» и прочими учтивостями, от которых понемногу сводило скулы. Едва знакомый барон с багровым носом жал руку так, будто мы с ним были добрыми друзьями с самого моего детства. Пожилой полковник из свиты императора бормотал комплименты с видом человека, который привык бормотать их по десятку в час. Какой‑то чин из урядников потоптался рядом, но подойти так и не решился – и на том спасибо.

А с барышнями неплохо управился Сокол. И делал это с такой обходительностью, что они расплывались в благодарных улыбках – и только потом, шагов через двадцать, начинали смутно подозревать, что разговор так и не состоялся.

Орлов на прощание кивнул мне через головы – коротко, по‑деловому, без единого лишнего слова. Я кивнул в ответ: весь разговор уместился в два движения и занял от силы секунду. Идеальная беседа – особенно по сравнению с до сих пор бродящими вокруг баронами, купцами и еще Матерь знает кем. Они никак не желали окончательно расходиться и мельтешили так, что я не сразу разглядел за их спинами неподвижную фигуру.

Урусов стоял чуть поодаль. С саблей на боку, в парадной форме с портупеей и блестящими позолотой пуговицами. И с таким выражением лица, будто никак не мог решить, что ему делать – то ли отправиться восвояси, то ли все же подойти и поздороваться.

– И чего это он глазеет? – Сокол прищурился, разглядывая застывшую фигуру капитана. – Видать, надо чего‑то…

– Почему бы и нет? – Я пожал плечами. – Уж точно не хуже, чем барышни и их папаши.

Я приблизился к Урусову сам, и только сейчас сообразил, что именно изменилось: на его плечах красовались три большие полковничьи звезды вместо маленьких капитанских – новые, с фабричным блеском. И орден на груди – белый с алым крест с серебряной каймой. Я не слишком хорошо разбирался в наградах, но эта определенно выглядела солидно.

Пожалуй, даже слишком для того, кто позволил невесть откуда взявшемуся юнцу командовать обороной крепости, а сам молча взялся за картечницу. Видимо, солдаты и офицеры все же сумели удержать языки за зубами, и до ушей императора и столичных генералов лишние разговоры так и не дошли.

– Доброго дня, ваше благородие. – Я с улыбкой взглянул на погоны. – Похоже, слухи не врут. Вас назначили командовать гарнизоном?

– Как видите. – Урусов чуть склонил голову. – Ваше сиятельство, знаю, что я обязан вам и жизнью, и… всем этим. И должен принести свои извинения…

– В последнее время вы и так делаете это слишком часто.

Я все‑таки не удержался от ехидства – и тут же мысленно выругал себя за это. Может, Урусов и не заслужил наград, однако издеваться уж точно было ни к чему – бедняга и без того выглядел так, будто каждая полковничья звезда на погонах весила не меньше пуда.

– Увы, это так, – вздохнул он. – Однако обстоятельства вновь вынуждают обратиться к вам с просьбой.

– Держать язык за зубами? – Я махнул рукой. – Можете не беспокоиться. Мне нет нужды губить вашу карьеру. И к тому же это было бы попросту глупо. Вы хороший солдат и уж точно не самый плохой офицер.

– Хотелось бы в это верить, ваше сиятельство. – Урусов улыбнулся. Благодарно, но при этом как‑то неуверенно, будто все еще не до конца поверил в мою доброту: – Однако просьба касается совсем другого.

– Слушаю. – Я пожал плечами. – Хватит ходить вокруг да около, капи… то есть, полковник.

– Мы с офицерами собираемся поохотиться. Завтра на рассвете. Егеря доложили, что на том берегу объявилась еще одна крупная тварь. – Тон Урусова изменился – тут же стал ровным и деловым, будто его благородие только что и не был готов каяться во всех смертных грехах. – Не желаете составить нам компанию?

Глава 4

Ножны упирались в пол между ног – не слишком удобно, зато надежно. Разлучник чуть подрагивал вместе с машиной, и рукоять, обмотанная потемневшей от времени кожей, покачивалась где‑то на уровне груди, то и дело задевая кирасу. Легкую, самодельную – несколько пластин кресбулата на ремнях и кольчуга от плеч до локтя.

Для серьезной драки такая, конечно, не годилась, а вот на охоту – в самый раз. Вряд ли какая‑нибудь тварь, пусть даже с аспектом, успеет проковырять металл, прежде, чем я ее прикончу.

Как ни странно, везти нас Урусов взялся сам. То ли решил таким образом оказать уважение дорогому гостю, то ли просто хотел обойтись без лишних глаз и ушей. Судя по тому, как часто его благородие оборачивался и хмуро поглядывал на устроившегося на заднем сидении пассажира – скорее второе.

Аскольда это, впрочем, нисколько не смущало. Он сидел так, будто проглотил аршин, и старательно не подавал виду, что до невозможности гордится тем, что князь – то есть, я – взял на охоту именно его. Не балагура Жихаря, не Сокола, не Седого, который из «холланда» запросто попадал в игральную карту хоть с двух сотен шагов. И не здоровяка Рамиля, способного голыми руками забороть небольшого некромедведя – а его, Аскольда Ольгердовича Горчакова.

Впрочем, выбор у меня был невелик. Приехать к Урусову с гриднями означало бы одно из двух: либо я не доверяю ему и его людям, либо не умею держать язык за зубами. И то, и другое непременно обидело бы новоиспеченного коменданта, а портить с ним отношения в мои планы пока не входило.

Аскольд же – другое дело. Мальчишка пятнадцати лет от роду, конечно, не лучший спутник для охоты, и скорее оруженосец, чем воин – но в его жилах течет кровь древнего княжеского рода, и против такого гостя Урусов возразить бы не посмел, даже будь у него желание.

А случись что – парень прикроет мне спину. Вежливость вежливость, но отправляться в Тайгу без человека, которому можешь доверять целиком и полностью – не лучшая затея. Даже если ты Одаренный, готовый вот‑вот перебраться с третьего магического ранга на второй.

Внедорожник шел по льду ровно, почти без тряски. Хороший, явно новый, последней модели нижегородского завода. Правнук дядиного «козлика», только мощнее, крепче, просторней и с печкой, которая работала так, что приходилось чуть опускать стекло. Мотор работал, как часы, и колеса с негромким хрустом загребали снег. Только‑только выпавший за ночь, свежий и белый до рези в глазах – солнце уже успело подняться, но Урусов все равно то и дело щурился, хотя козырек был опущен.

Я думал, что мы двинем в объезд через мост на Неве, но машина рванула с набережной прямо в Ладогу – и покатилась по льду. Видимо, потому, что его благородию полковнику непременно хотелось похвастать результатами своих трудов.

– Вот она, родная. – Урусов указал взглядом на башни над белоснежной гладью. – Пятьсот лет стояла – и еще постоит, ничего с ней не сделается.

Крепость неторопливо проплывала справа, и выглядела совсем не так, как я ее запомнил. Тогда – огонь, дым, полчище упырей и полуразрушенная башня, наполовину погребенная под распростертой на берегу тушей мамонта. Сейчас – стройка. Неделю назад северная стена напоминала развалины, а теперь леса облепили ее снизу доверху, как корка на ране, и рабочие – крохотные черные фигурки – копошились наверху, несмотря на мороз.

Временная башня уже стояла – пока еще деревянная, но рядом лежали штабеля кирпича и тесаного камня, готовые сложиться в здание покрепче прежнего. Чуть дальше на стене развевался сине‑зеленый флаг с вышитым золотым ключом и поблескивали начищенные орудия.

Крепость пережила осаду – и теперь спешила поскорее залечить раны.

– Быстро работаете, – усмехнулся я.

– Камень будем класть к весне. Пока – дерево, чтобы закрыть бреши. – Урусов чуть повернул руль, объезжая торос, выпирающий из ледяной равнины, как чей‑то кулак. – Людей прислали, довольствия дали с запасом – построимся понемногу.

Я молча кивнул. Новый владыка гарнизона, хоть и не отличался отвагой Буровина, оказался неплохим хозяйственником. А это, если разобраться, для коменданта порой даже важнее, чем умение поднимать солдат в бой или готовность отдать жизнь за свою крепость.

– К середине месяца обещали пополнение. Полторы сотни штыков, – продолжил Урусов, не отрывая взгляда от льда перед капотом. – Боеприпасы, три новых орудия, две картечницы. И саперный взвод – стены сами себя не починят. Еще лошадей прислали, хотя я просил грузовики.

– Лошади дешевле.

– Именно. – Урусов чуть повернул голову, осторожно покосился на Аскольда, но потом все‑таки продолжил: – все равно экономят.

Его благородие полковник расслабился и окончательно переключился в деловой режим. Прямо как вчера на кладбище: неуверенный и мнущийся офицер, неожиданно для себя самого прыгнувший сразу на два классных чина, исчез, и на его месте вдруг появился человек, который точно знал, сколько нужно кирпича и камня, сколько сена жрут лошади и где его достать в середине зимы.

– Что ж… Как бы то ни было – примите мои поздравления. – Я чуть склонил голову, изображая учтивость. – Если у вас будет больше солдат – сможете мне помочь, не так ли?

– И именно это я как раз и хотел предложить. – Похоже, Урусов чего‑то такого и ожидал. – Уже совсем скоро в Орешек пришлют молодых офицеров. И они наверняка будут не прочь поучиться военному делу у самого князя Кострова.

– Это… весьма щедро, – отозвался я.

Судя по тому, как Урусов лихо считал расходы на содержание лошадей, вся прочая математика наверняка тоже давалась ему без труда. И если уж он сам предложил прихватить мне пару‑тройку вояк из гарнизона, в этом тоже имелась выгода. Его, не моя.

– Это разумно. У вас под боком твари с аспектами и полсотни верст границы с Тайгой, которую некому держать, кроме ваших людей и Горчакова. А у меня – пара дюжин Одаренных лоботрясов. Которых нужно чем‑то занять – или они разнесут весь город.

– Весь город? – Я приподнял бровь. – Я начинаю подозревать, что в вашей затее есть какой подвох.

– Нет, ваше сиятельство. Напротив – все проще некуда. – Урусов испустил протяжный и тоскливый вздох. – Совсем скоро в Орешек пожалует целая толпа избалованных юнцов. Сыновья и племянники людей, чьи имена я не посмею назвать даже наедине. В столице, наконец, сообразили, что в Тайге можно развить Дар куда быстрее, чем в военной академии. И теперь все кому не лень шлют сюда своих наследников с рекомендательными письмами.

На заднем сиденье едва слышно засопели. Аскольд и сам был своего рода наследником – разве что обошелся без письма.

– Золотые мальчики, – улыбнулся я. – Понимаю ваши опасения, полковник.

Почти полминуты мы ехали молча, но потом Урусов все же продолжил:

– Ваше сиятельство, я солдат, а не нянька. Мне нужны люди, которые умеют стрелять и выполнять приказы, а не юнцы, которых папенька отправил на Пограничье наращивать Дар и привезти домой чучело кабана для гостиной. Если кто‑нибудь из них погибнет в Тайге – а такое, как вам известно, порой случается даже с Одаренными – его почтенный родитель непременно позаботится, чтобы я закончил службу штабс‑капитаном – в лучшем случае.

– И поэтому вы хотите избавиться от юнцов и переложить их на мои плечи.

– Я хочу, чтобы они вернулись домой живыми и и на пару‑тройку рангов выше, – проворчал Урусов. – А для этого им нужен человек, который знает Тайгу. И которого они станут слушать. Князь, а не какой‑то там провинциальный полковник без титула.

Я поморщился, но возражать не стал – не нашлось ни аргументов, ни, пожалуй желания. Перспектива сделаться нянькой для дюжины титулованных оболтусов отчасти казалась сомнительной, но Дар есть Дар. На Пограничье каждый маг на счету, а через полгода охоты в Тайге юнец превратится в бойца. Или не превратится, плюнет на все и уедет домой к маменьке, что тоже неплохо.

Но те, кто все же останется, станут настоящей силой – моей. А их почтенные отцы и дядюшки – связями в столице. Которые непременно пригодятся, когда Зубовы, их загадочные покровители или кто‑нибудь еще решит, что князь Костров слишком много о себе возомнил.

– Что ж, полагаю, выбор у меня невелик, – усмехнулся я. – Только надо постараться не сделать из парней некромантов. Вряд ли сейчас в Тайге есть что‑то, кроме мертвечины.

– Позвольте с вами не согласиться. – Урусов взглянул на меня, и в его глазах мелькнуло что‑то новое. Не тревога, но и не азарт – скорее любопытство человека, который столкнулся с чем‑то непонятным и пока не решил, бояться ему или нет. – Впрочем, увидите сами.

* * *

Машина забралась со льда на берег и остановилась. Дальше дорога – точнее, то, что могло бы ей быть – заканчивалась, и начинался крутой подъем – мерзлая земля, припорошенная снегом. Впереди, метрах в ста, – подлесок: ели вперемежку с березами, а уже за ними, где‑то полукилометре, настоящая Тайга – та самая, с высоченными соснами и фоном, от которого покалывает кожу.

Аскольд первым спрыгнул в снег, по пути прихватив штуцер, а я выбрался следом. Перекинул ножны за спину и затянул ремень. Разлучник лег привычно – чуть наискось, рукоять над правым плечом. Морозный воздух ударил в лицо после натопленной машины, и я на секунду зажмурился – без стекла солнце слепило еще сильнее, отражаясь от сугробов.

Даже отсюда Тайга пахла хвоей, мерзлой корой и тем, что не почувствовать обычному человеку. Магический фон у берега всегда слабее, чем далеко за Невой, но кончики пальцев тут же отозвались покалыванием. Я потянулся к Основе, аспект отозвался горячей ровной волной где‑то под ребрами, и холод отступил.

Урусов вышел последним, закинул ружье на плечо и кивнул в сторону леса.

– Нам туда. Полверсты, может, чуть больше.

Не успели мы пройти и сотни шагов, как снег впереди захрустел, и навстречу вышел человек – появился из‑за толстой ели так, будто стоял там с ночи.

Может, и правда стоял – раз уж оделся так, будто собрался сидеть здесь до самой весны. Теплый капюшон, шарф, ватник поверх гимнастерки и валенки – не обычные солдатские, а охотничьи, подшитые кожей. Из‑за спины бородатого здоровяка торчал ствол «холланда», а на поясе болтался нож длинной как бы не с пол‑ноги – тоже явно не с армейского склада.

Егерь – они всегда одеваются, как Матерь на душу положит. В обычном бушлате в Тайге замерзнешь.

– Ваше благородие, – Здоровяк кивнул Урусову, перевел взгляд на меня, потом на ножны за спиной – и удивленно вытаращился. – Ваше сиятельство, так это… А ружье‑то ваше где?

– Дома оставил. – Я пожал плечами. – Если что – хватит и меча.

Егерь недоумевающе захлопал глазами. За его спиной из‑за деревьев показались еще трое – тоже в охотничьих валенках и со штуцерами в руках. Один – молодой, скуластый, с обмороженными щеками – усмехнулся, разглядывая мой скромный арсенал, второй тоже, а вот последний…

Последний даже не улыбнулся. Видимо, уже знал, на что способен Разлучник в моих руках.

Пока я разглядывал егерей, из леса показались еще двое вояк – офицеры. Штабс‑капитан лет тридцати‑тридцати пяти с орлиным носом и поручик. Совсем молодой – наверное, только из юнкерского. Оба со штуцерами, в шинелях и фуражках – как положено.

– Вольно. – Урусов махнул рукой, не дожидаясь, пока господа офицеры начнут козырять. – Что там у нас?

– Упыри, ваше благородие. – Штабс‑капитан сделал шаг вперед. – Трое. Горелые… в смысле – до костей. Сегодня утром нашли.

Лично я бы не удивился, обнаружив сожженных огнем тварей так близко от берега. После того, что устроили Одаренные с дирижабля неделю назад, обугленные тела наверняка валялись повсюда километра этак на полтора вокруг.

Однако эти чем‑то заинтересовали егерей – и вряд ли просто так.

– Показывайте. – Урусов поправил ружье на ремне. – Идем, судари.

Штабс‑капитан молча кивнул, развернулся, и мы двинулись вверх по склону. Тайга здесь была еще не настоящая – с просветами, с березами среди елей, – но фон рос с каждым шагом, и через пару сотен метров я чувствовал его уже отчетливо: легкий зуд на не прикрытой одеждой коже.

Тропа – утоптанная, егеря явно ходили тут не первый день – вела между двух огромных елей. За ними открылась прогалина: метров двадцать в поперечнике, с поваленной березой посередине.

Упыри лежали у березы. Трое… Точнее, то, что от них осталось.

Я уже насмотрелся на горелых тварей. Благо, и на среди развалин башни, и на берегу вокруг крепости, и даже на льду Ладоги их валялось достаточно. Если не две тысячи, то полторы уж точно – не считая медведей и прочих тварей покрупнее. Столько, что не стали даже убирать – просто оттащили грузовиками подальше. Или сгребли вилами, чтобы не весной не дышать трупным смрадом.

Тайга умела избавляться от лишнего, но еще несколько дней назад обугленные туши всех калибров и мастей наверняка лежали вдоль берега чуть ли не в три слоя. Могли оказаться и здесь, но эти…

Эти были другими. И чем дольше я разглядывал уродливые черные силуэты, тем больше убеждался, что тварей упокоили не с дирижабля, а уже позже. И не боевой магией, а чем‑то другим.

Упырей буквально спекло друг с другом. Скрюченные черные тела застыли в движении: одно – на бегу, с вытянутыми вперед когтистыми лапами, второе – будто обнимая ногу товарища, с оплавленной дырой вместо морды. Третья тварь касалась остальных тем, что когда‑то было бедром. Сидела, привалившись к березе, словно нарочно устроилась отдохнуть – а потом сгорела. От нее осталась только левая половина: правую выжгло до золы, и на земле темнело до сих пор чуть влажное пятно.

Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как упырей превратили в угольки, но эфир еще легонько пульсировал от сгоревшей маны – так ее было много. Аспект Огня я почувствовал сразу, но все же потянулся Даром, и Основа шевельнулась внутри, откликаясь на чужой след. Знакомо и незнакомо одновременно: та же стихия, но иной природы – не человеческой.

Совсем не человеческой.

– А здесь не могли побывать ваши люди, полковник? – на всякий случай уточнил я. Ни на что особо, впрочем, не надеясь. – Кто‑нибудь из офицеров?..

– Исключено. – Урусов покачал головой. – Мы пока от крепости далеко не уходим. Холодно сейчас, да и мало ли чего… Только разведка – и те не дальше версты. Ну, может, на полторы…

– Это я обнаружил, – подал голос один из егерей – тот самый, которого нисколько не веселило отсутствие у меня ружья или штуцера. – Позавчера, с утра. Они уже остыли.

– Значит, тварь с аспектом Огня.

Я опустился на корточки рядом с упырями. Снег вокруг подтаял и снова замерз, образовав снизу ледяную корку, будто они решили втроем принять ванну из мутного стекла.

Сильный огонь. Горячий, направленный – точно не случайное попадание с воздуха боевым заклинанием – пусть даже и самым мощным, первого ранга. Кто или что бы ни устроил упырям погребальный костер, ему явно оказалось не лень постараться. И прожарить зубастых уродцев сначала до хрустящей корочки, а потом и дальше – вот до такого состояния.

Поручик стоял поодаль с чуть зеленоватой физиономией. На которой интерес отчаянно боролся с отвращением и, похоже, пока проигрывал.

– Мы тут все уже просмотрели. Кое‑что нашли. – Штабс‑капитан вытянул руку, указывая куда‑то мне за спину. – Следы уходят дальше в Тайгу. Крупные, но точно не медведь. Говорят, ничего похожего раньше не попадалось.

– Я точно не видел, – кивнул егерь. И принялся задумчиво скрести пальцами седую бороду. – Тридцать лет по Тайге хожу, а такого не встречал. Лапа здоровая, но чья – черт его разберет.

– Покажете? – поинтересовался я.

Выглядело так, будто здесь поработал то ли огневолк, то ли ящер – вроде тех, на которых ездили бывшие товарищи Галки. Только не обычный, а разряда этак… Матерь знает какого разряда, если честно. Но аспект мощный: не просто огнем плюется – жарит, как плазменная пушка.

Автоматон?.. Хотя – вряд ли, уж их‑то следы точно ни с чем не спутаешь.

– Вон туда. – Егерь шевельнул стволом штуцера в сторону ельника, где деревья стояли плотнее. – Только далеко бы я не ходил, ваше сиятельство. А то мало ли…

– Я тоже, – подал голос подпоручик. И нервно усмехнулся: – Что‑то не очень мне все это нравится… Может, лучше к дому?