Текст книги "Молот Пограничья. Гексалогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 83 (всего у книги 91 страниц)

Наверняка у Борменталя имелись и свои причины задержаться на Подкове. Он не просто так забрался туда, где еще не бывал ни один ученый – во всяком случае, последние лет этак сто пятьдесят. И уж если естественный магический фон здесь вдруг начал расти вместе с тварями – то же самое вполне могло случиться и с объемом данных для диссертации.

– Связь? – Рахметов повернулся к нему. – Сумеете организовать?

– Смогу пробить канал. – Борменталь кивнул. – Если будет достаточно мощный жив‑камень. Контур свяжет два маяка – один здесь, другой в крепости. Не телефон, конечно, но кое‑что пройдет: тревога или запрос. Этого хватит, чтобы там знали, что мы живы, а мы – что помощь идет, если понадобится.

Я сунул руку за пазуху. Пальцы нащупали гладкую и чуть теплую поверхность – жив‑камень, тот самый, что я вытащил из развороченной груди Пальцекрыла полдня назад. Не большой, конечно – зато яркий, до отказа заряженный энергией, которая питала машину Древних.

– Этого хватит?

– Более чем. – Борменталь осторожно взял камень. – Даже с запасом на подпитку защитного контура.

– Тогда забирайте. – Я снова уставился себе под ноги – туда, где между корней белели кости. – И подготовьте записи для профессора. Надеюсь, он сумеет объяснить, почему здешние твари вдруг стали расти, как на дрожжах.

– Ваше сиятельство, – Седой осторожно тронул меня за плечо. – Так, может, ему и образец показать? Птицу эту отвезти, хотя бы голову. Или кости…

– Предлагаешь тащить тухлятину в грузовик? – усмехнулся я. – Нет уж, обойдемся. У меня есть идея получше.

Глава 13

– Удивительно… Непостижимо!

Воскресенский поправил очки на носу и снова посмотрел туда, где среди заснеженных сосен в полутора сотнях шагов от частокола сидел Вулкан. Огневолк задрал морду к небу, и жар от шкуры поднимался в морозный воздух белесыми волнами, отчего казалось, что зверь окутан маревом – будто раскаленный камень посреди сугробов.

Я вызвал его еще утром. Раньше наша связь «добивала» от силы на десять с небольшим километров, а потом превращалась в едва заметную тонкую ниточку. Но теперь я без труда отыскал Вулкана чуть ли не у самого Орешка. Он откликнулся сразу, и примчался даже быстрее, чем обычно – то ли успел соскучиться, то ли и сам был не прочь пробежаться по берегу и размять лапы.

Точнее, лапищи. С нашей последней встречи, хоть она была и не так давно, Вулкан изрядно прибавил в холке – теперь он доставал мне до пояса. А в весе набрал, пожалуй, раз этак в полтора, превратившись в двухсоткилограммовую громадину с огромной пастью и темной, почти черной шкурой, которая по прочности едва ли уступала доспехам.

По волчьим меркам Вулкан еще считался подростком, но вымахал больше любого из сородичей, которых я отправил к Праматери в Ижоре, когда стая полезла на конюшню Горчаковых. А по аспекту Вулкан тянул если не на целую стаю, то на полдюжины тварей уж точно.

Магия не просто тлела под шкурой, как у обычных огневолков, а просилось наружу, пробиваясь искрами и алыми отблесками. Не знаю, сколько звериных рангов Вулкан успел набрать, но даже взгляд его изменился. Если раньше в оранжево‑желтых глазах я видел послушание, то теперь они смотрели сурово и почти оценивающе. В глубине зрачков подрагивало пламя – и казалось, что Вулкан всерьез прикидывает: а правда ли двуногий, который когда‑то подчинил его себе, по‑прежнему сильнее?

Правда. Пока – правда. Я шагнул вперед, потянулся первородным пламенем – не атакуя, но давая понять, кто здесь главный. Аспект Вулкана отозвался мгновенно: дрогнул, попытался огрызнуться – и сдался. Младшая магия покорилась старшей – как всегда. Огенволк чуть наклонил голову, фыркнул, выдав из ноздрей клубы горячего пара, перемешанного с искрами – и сел.

Хвост нервно обмотал передние лапы, уши прижались к голове. Не от страха, скорее от досады – послушание давалось таежному зверю не без труда. И я чувствовал это, как чувствуют натяжение каната, который вот‑вот лопнет.

– Ваше сиятельство… – За спиной раздался тихий голос. – Можно мне подойти?

Ассистентка Воскресенского – я каким‑то чудом даже вспомнил ее фамилию – Ковалевская – стояла в двадцати шагах за нами, сжимая в руках толстую тетрадь. Невысокая, худенькая, в круглых очках с золотой оправой и безразмерном солдатском бушлате, из‑под которого торчал воротник серого свитера. Она смотрела на Вулкана во все глаза – и в этих глазах, увеличенных линзами, плескались две эмоции: восторг и ужас.

И вторая пока еще побеждала. Девчонка боялась до чертиков, и лишь преданность науке и лично профессору заставила ее выйти за ворота и приблизиться к зубастому таежному чудищу.

– Только осторожно, – сказал я. – И не трогайте зверя. Этого его гордость может и не перенести.

– Да, конечно… У меня и в мыслях не было!

Ковалевская торопливо кивнула, но с места не двинулась. И, судя по тому, как дрожала тетрадь в ее руках, спешить явно не собиралась. Зато Воскресенский не стал ждать приглашения дважды: рванул вперед – широко, размашисто, чуть скользя подошвами сапог по утоптанном снегу – и остановился в нескольких шагах от Вулкана.

Огневолк скосил на него желтый глаз. Профессор скосил на огневолка оба – и выражение его лица было таким, будто старику только что показали восьмое чудо света.

– Никогда… За всю жизнь – ни разу! – восхищенно проговорил Воскресенский. – Я и представить не мог, что кто‑то способен приручить зверя с аспектом – да еще и такого огромного и могучего… Я могу осмотреть? Вы позволите, друг мой?

Вопрос был адресован мне. Вулкана профессор, судя по всему, спрашивать не собирался.

– Попробуем. – Я повернулся к огневолку и снова потянулся аспектом – мягко, успокаивающе, будто поглаживал по загривку, только без рук. – Лежать.

Вулкан посмотрел на меня. Потом на Воскресенского. Потом снова на меня – с выражением, которое на человеческом лице наверняка означало бы что‑то: «А ты точно ничего не перепутал, двуногий?»

– Лежать, – повторил я, чуть нахмурившись.

Вулкан опустился. Явно без охоты и нарочито‑медленно: сперва согнул передние лапы, потом задние, завалился на бок, и от его тела по снегу разошлась волна жара. Черная шкура блестела от влаги – снег таял на ней, едва налипнув. Из широкой груди донеслось рычание – негромкое, утробное, на одной протяжно‑недоброй ноте.

Происходящее зверю явно не нравилось.

– Постарайся ничего мне не откусить, – сказал я, садясь рядом на корточки и опуская ладонь на горячий бок. – Хорошо?

Рычание стало чуть громче. Вулкан чуть приподнял губу, будто ненароком демонстрируя весьма убедительный арсенал зубов, однако нападать явно не собирался. Видимо, решил, что я собираюсь почесать ему брюхо – а такое обычно не возбранялось.

– Дмитрий Иванович, – Я повернулся к профессору, – Прошу. Только без резких движений.

Воскресенский подошел так, как подходят к святыне: медленно, почтительно – но без испуга. Опустился на одно колено, не обращая внимания на мокрый снег, склонился и осторожно сдвинул очки на кончик носа.

– Не могли бы вы слегка приподнять мех? – попросил он. – Вот здесь, на боку.

Я осторожно запустил пальцы в шерсть – горячую и такую плотную, что добраться до кожи оказалось непросто. Но именно этого, похоже, и хотел от меня профессор.

– Да, так я и думал. – Воскресенский удовлетворенно кивнул. – Софья Васильевна, подойдите. Это нужно видеть.

Ковалевския приблизилась – шаг, другой, третий – и остановилась за моей спиной, вытянув шею. Тетрадь она прижимала к груди, как щит.

– Видите? – Воскресенский ткнул пальцем, не касаясь шкуры. – Следы на коже. Вот здесь, и здесь – и дальше по всему боку, уходят к спине. Обычная ткань заменяется рубцами.

– Выглядит как шрам.

– Он и есть – в каком‑то смысле. Только не один, а сразу много тонких. – Профессор несколько раз взмахнул рукой, будто рисуя черточки. – Зверь рос слишком быстро. Масса увеличивалась с такой скоростью, что кожа не успевала нормально растягиваться. И организм латал ее, как умел. Так иногда бывает и у людей, когда кто‑то резко полнеет – но здесь масштаб совершенно иной. Полсотни килограммов за месяц‑полтора, если верить вашей оценке, друг мой. Это…

– Невозможно? – подсказал я.

– Еще совсем недавно я бы так и сказал.

Воскресенский выпрямился и поправил очки. В его глазах горело то самое выражение, которое я видел всякий раз, когда Тайга подбрасывала загадку, для которой не существовало готового ответа. Не страх, даже не опасение – азарт. Чистый, детский и ненасытный.

– Ни один организм не способен наращивать массу с такой скоростью без внешнего источника энергии. Обычный метаболизм просто не справится – не хватит ни пищи, ни времени. А значит…

– Вулкана кормит аспект, – закончил я.

– Именно! – Воскресенский хлопнул себя по колену. – Магия Огня, заключенная в теле, стимулирует рост тканей напрямую. Как… как удобрение для растений, если хотите. Только здесь удобрение – чистая мана, а растение – ваш замечательный зверь.

Вулкан, словно почувствовав, что говорят о нем, повернул голову и уставился на профессора. Из пасти вырвалась струйка дыма с парой задорно‑сердитых искорок, но Воскресенский даже не дрогнул.

– Что ж… ожидаемо, – вздохнул я. – Твари становятся крупнее.

Кости у дуба, челюсть огневолка размером в локоть, чайка, способная поднять в воздух оленя. Три примера за одну вылазку на север. Четвертый – ящер, которого мы уложили у Орешка. И пятый – Вулкан. До встречи с ним я еще пытался надеяться, что все это лишь совпадение, но теперь…

Нет, таких совпадений не бывает – даже в Тайге.

– Что ж, полагаю, здесь мы увидели достаточно. – Воскресенский поправил лацканы пальто. – Мне нужны мои записи. И вам, Игорь Данилович, тоже нужно кое на что взглянуть.

Я молча кивнул и отпустил поводок аспекта. Вулкан вскочил – рывком, мгновенно, и от земли, где он лежал, повалил пар. Не успел я проводить его взглядом, как черная шкура мелькнула среди молодых сосенок и исчезла, оставив на ветках затухающие искорки.

А мы направились обратно к воротам. Я замыкающим, посередине профессор, и впереди – Ковалевская, которой явно не терпелось вернуться обратно под защиту частокола и штуцеров солдат, стоявших в карауле.

Однокашники Рахметова знали свое дело, и за крепость можно было не беспокоиться. Даже Меншиков не подвел – то ли смирился со своей участью, то ли решил, что любую службу следует непременно нести достойно.

А может, просто решил подстелить соломки перед следующим «экзаменом».

Меня не было всего ничего, а частокол уже подлатали, между землянками протоптали дорожки, а у западной стены под навесом стояли ящики с припасами и бочки с бензином для грузовиков. И даже изба в центре теперь почему‑то выглядела посвежевшей и почти нарядной, хоть Тайга уже понемногу и начинала подъедать нижние венцы.

Туда‑то мы и направились. Прошли насквозь через склад, где на мешках с мукой дремал Гусь, и оказались в крохотном помещении, которое Воскресенский со своими «птенцами» в свое время незаметно приватизировал под лабораторию.

Когда глаза привыкли к полумраку, я разглядел полки, заваленные книгами, тетрадями и картами, потом – длинный стол посередине, на котором громоздились какие‑то стеклянные колбы, линейки и прибор, похожий на компас – только с тремя стрелками. В дальнем углу стола стоял маяк – штатив с жив‑камнем, мерцавшим голубоватым светом. Тускло и мерно – значит, у Рахметова с Борменталем на Подкове все было в порядке.

– Присаживайтесь. – Воскресенский махнул рукой на лавку, а сам плюхнулся на табурет, едва не зацепив локтем колбу с чем‑то мутным. – Софья Васильевна, будьте добры – последние замеры.

Ковалевская метнулась к стопке тетрадей, покопалась и вытащила одну – потрепанную, с загнутыми уголками. Раскрыла на нужной странице и положила перед профессором. Тот поправил очки и уставился на ровные ряды цифр, выведенные явно женской рукой.

– Вот. – Воскресенский развернул тетрадь ко мне. – Магический фон, замеры за последние две недели – трижды в день… Видите тенденцию?

Я видел. Сами записи мне мало что говорили, но график, нарисованный карандашом внизу страницы, был бы понятен и ребенку. Кривая ползла вверх. Не резко, не скачками – скорее плавно, но неотвратимо, как волот, шагающий в бой.

– Рост примерно на на полтора процента, – проговорил Воскресенский, водя пальцем по графику. – Знаю, звучит скромно. Но это уже зависимость иного рода, друг мой. Не хочу забегать так далеко вперед, но через год при сохранении тенденции показатели фона удвоятся.

– Этим можно объяснить рост тварей? – спросил я.

– Не просто можно, Игорь Данилович – это единственное разумное объяснение. – Воскресенский снял очки, протер стекла платком и водрузил обратно. – Тайга подобна живому организму. Я давно придерживаюсь этой гипотезы, и с каждым месяцем она находит все больше подтверждений. Деревья, твари, магический фон – все это не разрозненные элементы, а части единой системы.

– Биома. – Я неожиданно для себя вдруг выудил из памяти слово, которые видел в книгах из военного госпиталя в Новгороде. – Это называется – биом.

– Именно. – Воскресенский закивал. – И как у любого биома, у Тайги есть механизмы саморегуляции. Когда в лесу появляется угроза – скажем, нашествие вредителей – деревья начинают вырабатывать больше смолы, а хищники, которые питаются вредителями, плодятся активнее. Баланс восстанавливается. Тайга работает по тому же принципу, только вместо смолы – мана, а вместо вредителей…

– Упыри, – подсказал я.

– И не только они. – Воскресенский поднял палец. – Все, что нарушает равновесие. Упыри – самая очевидная из угроз, да. Но есть и другие – полагаю, с ними вам уже приходилось встречаться. Тайга это чувствует и реагирует: поднимает фон, накачивает энергией живых тварей – их магия и тела становятся сильнее. Иммунный ответ, если хотите. Организм бросает все ресурсы на борьбу с заразой.

– Но упыри – это… симптом, – медленно проговорил я, подбирая подходящие слова. – Симптом, а не причина. Они поднимаются из‑за того, что аспект Смерти стал сильнее. А он стал сильнее потому, что…

– Потому что где‑то в Тайге скрыт колоссальный источник магии, – закончил за меня Воскресенский. – И этот источник становится мощнее. Или просто теряет стабильность. Я пока не знаю, что именно происходит, но направление очевидно: фон растет с севера. И чем дальше от крепости – тем выше показания. Уверен, Иван Арнольдович подтвердит, когда вернется.

– Источник стал мощнее, – повторила Ковалевская. – Значит, и твари будут расти дальше?

– Безусловно!

Воскресенский хлопнул себя по карману, но блокнота там не оказалось. Потом огляделся, схватил со стола первый попавшийся клочок бумаги и огрызок карандаша и принялся что‑то чертить – быстро, размашисто.

– Если мы примем гипотезу иммунитета – назовем ее так для простоты – то рост тварей будет продолжаться до тех пор, пока Тайга не сочтет, что угрозы больше нет. Или пока не иссякнет ресурс – но мы не знаем, что это вообще такое и есть ли у него предел. Однако…

Воскресенский вдруг резко замолчал на полуслове и уставился в свои письмена, нахмурившись. Потом поднял глаза – и впервые за весь разговор я увидел в них не азарт, а тревогу.

– Понять, что происходит, – несложно, – тихо сказал он. – И вы правы, друг мой: гораздо важнее узнать – почему. Какова первопричина. Что изменилось – почему источник на севере вдруг стал набирать силу именно сейчас, а не десять лет назад, не сто?.. Боюсь, это нам только предстоит выяснить.

На эту тему у меня уже давно имелись догадки, но озвучивать их вслух я не спешил. Вряд ли профессора устроило бы объяснение в духе «все случилось оттого, что пара князей имела глупость зайти за какие‑то там рубежные камни, хотя один бродячий колдун предупреждал, что этого делать не стоит».

– А пока, – продолжил Воскресенский, снова повернувшись ко мне, – я бы рекомендовал усилить патрули вокруг крепости. И вокруг Отрадного – тоже. Если твари продолжат расти с такой скоростью, то через несколько месяцев вам потребуется что‑то посерьезнее штуцеров и ружей.

– Может быть. Этим я в любом случае собирался заняться. – Я сложил руки на груди. – Но не беспокойтесь. Так или иначе, мои люди смогут вас защитить.

Воскресенский протяжно вздохнул, нахмурился, но спорить не стал. Вместо этого снова потянулся к тетради и принялся листать, бормоча себе под нос что‑то о корреляции фона и биомассы. Разговор, судя по всему, плавно превращался из этакого импровизированного симпозиума в лекцию, и мешать господам ученым я не собирался.

Ковалевския тем временем выудила откуда‑то вторую тетрадь и уже вовсю записывала, время от времени поглядывая на профессора – похоже, конспектировала его мысли, чтобы не упустить что‑то важное. Перо скрипело по бумаге. Маяк в углу мерцал ровным голубоватым светом.

И вдруг перестал. Мерцание сбилось – раз, другой – и жив‑камень на штативе вспыхнул ярко‑синим. Потом погас – и снова засиял. Два коротких всполоха, один длинный. Два коротких, один длинный – четкий, настойчивый ритм.

Явно не случайный.

– Что это? – Я подался вперед. – Тревога?

Ковалевская подняла голову от тетради и нахмурилась.

– Два коротких, длинный, – произнесла она одними губами. И уже вслух. – Не совсем. Это означает, что Иван Арнольдович заметил что‑то необычное. Не угрозу, но…

– Что‑то, о чем нужно сообщить? – догадался я.

– Именно, – вместо Ковалевской вдруг ответил сам профессор. – Прикажете отправить машину?

Значит, все‑таки не тревога… И Рахметову, и Борменталю не занимать мужества, однако вряд ли хоть один из них стал бы стесняться обратиться за помощью, будь она по‑настоящему нужна. Значит…

– Машину, пожалуй, нет. Но я бы все же хотел узнать, что там. – Я вновь взглянул на мерцающий в углу маяк. – Скажите, Дмитрий Иванович… А вы могли бы помочь мне связаться с алтарем в Гром‑камне отсюда?

– С алтарем? – Воскресенский прищурился. – Вы хотите заглянуть и посмотреть, что творится на Подкове? Хм… Технически это возможно. Маяк здесь и маяк на Подкове связаны контуром Ивана Арнольдовича. Алтарь в Гром‑камне – ваш личный канал. Если я сумею связать их – вы сможете использовать оба маяка как единую цепь. Сигнал пойдет отсюда до Гром‑камня, оттуда – обратно к вам, но уже с наложением…

– Полагаю, подробности мне нужны. – Я мягко прервал размышления профессора, которые грозились растянуться до очередной лекции. – Просто скажите – да или нет?

– Да. – Воскресенский нахмурился, кивнул и решительно шагнул к маяку. – Определенно – да.

Он колдовал минут пять – может, семь. Я стоял рядом и скорее чувствовал, чем видел, как руки профессора плетут что‑то тонкое, почти невидимое – чары. Жив‑камень пульсировал в такт потокам магии, отбрасывая на стены причудливые тени – и вдруг засиял ровным голубоватым светом.

– Готово. – Воскресенский отступил на шаг и вытер лоб рукавом. На его лице проступила усталость – похоже, такая работа вытягивала из резерва не меньше сил, чем сражение. – Действуйте, друг мой. Но предупреждаю: сигнал нестабилен. Фон давит со всех сторон – вас будет сносить. Удержать картинку сможет только сильный маг.

Видимо, я уже мог таковым считаться. Когда мои пальцы коснулись маяка, алтарь в господском доме откликнулся мгновенно – сразу, будто я стоял с ним рядом – и лаборатория вокруг исчезла. На долю секунды я увидел подземелье: кладку стены, постамент, оранжево‑алое мерцание жив‑камня – родной, привычный свет, от которого в груди потеплело.

Потом – рывок в никуда, по ниточке контура, сквозь помехи и шум фона, который давил, как тесный пиджак на приеме у государя. Я не летел над Тайгой, как обычно, а одним прыжком махнул на сорок с лишним километров, и не привыкшие к такому чары алтаря недовольно огрызались. Картинка мигала, расплывалась, собиралась снова – но я держал.

Пока наконец не увидел Подкову. Лагерь сверху – палатки, костры, фигурки людей. Рахметова у подросшего снежного вала с северной стороны, двух солдат на ветвях дуба. Один возился с затвором «Холланда», а второй прижимал к глазам бинокль, явно пытаясь разглядеть что‑то на южном склоне Подковы.

В самом лагере все было споко. А вот внизу…

Между деревьями в четырех‑пяти сотнях метров от гребня что‑то мелькнуло. Спустившись туда, я заметил машину. Внедорожник – темно‑зеленый, с широченными колесами и лебедкой на бампере – стоял на среди молодых елочек капотом к лагерю.

А рядом – люди. Четверо… нет, пятеро – еще один сидел на подножке сбоку. Знаков отличия я не разглядел – только одежду. Валенки, меховые шапки и длиннополые зимние куртки – у всех одинаковые, черные.

Не солдаты. И не вольные искатели – те на таких машинах не ездят, да и не забираются так далеко в Тайгу, особенно зимой. Для нападения – слишком мало. Для охоты – слишком уж близко к чужому лагерю. Для случайной встречи – слишком хорошо подготовлены.

Разведка. Пока еще не ударный отряд, но явный знак того, что моя вылазка на север не осталась в тайне.

Картинка дрогнула, поплыла – и я вывалился из Тайги обратно в лабораторию. Камень в маяке едва светился, но мне пришлось не лучше. Голова гудела, во рту пересохло, а руки чуть подрагивали. И не от холода – от выгоревшей маны. Всего‑то минута, может полторы – а выжало, как хорошая драка.

– Ну? – Ковалевская осторожно взяла меня за локоть. – Что там, ваше сиятельство?

Особых поводов для беспокойства я пока не видел. Вряд ли Зубов или еще Матерь знает кто из его столичной шайки мог незаметно согнать на Пограничье целую армию – это наверняка бы заметили и разведчики Сокола, и Галка, и вообще кто угодно. Мимо них могла просочиться разве что небольшая группа – но такая Рахметову с Борменталем не страшна. Валы из снега, наблюдательный пункт на дубе, двое Одаренных, «Холланд» и пятнадцать штыков. Не самая грозная сила, но вполне достаточно, чтобы лагерь мог спать спокойно.

Хотя бы ближайшие несколько дней.

– Пока – ничего. – Я помассировал пальцами виски. – Но нужно передать на Подкову, чтобы смотрели в оба. Работайте, Софья Васильевна.

Раз уж мы пока не собирались бить тревогу и мчаться с подкреплением, делать мне здесь больше было нечего. Я кивнул господам ученым, прошагал через склад, по пути накрыв спящего Гуся сползшей на пол шинелью, и вышел из избы.

Морозный воздух ударил в лицо. После душной лаборатории он бодрил не хуже ведра ледяной воды, и я вдохнул полной грудью, позволяя холоду наполнить легкие. И заодно выстудить из головы все лишнее.

Наверняка еще до весны нам придется не раз поохотиться на могучих тварей с аспектами, но пока лес вокруг не таил ни беды, ни даже бытовых неприятностей. Крепость жила обычной жизнью, и ничего здесь не говорило о том, что Тайга потихоньку отращивает зубы.

– Ваше сиятельство.

Жихарь появился неожиданно. Не подошел, а будто вынурнул прямо из сугроба у стены избы. И лицо у него было… нет, не то чтобы встревоженное. Скорее с тем самым выражение, которое обычно появляется, когда новости не из плохих, но и назвать их хорошими тоже не получается.

– Машина из Отрадного пришла. Говорят, Полине Даниловне его сиятельство граф Орлов утром звонил. – Жихарь сдвинул шапку на затылок. – Очень просил вас пожаловать. И поскорее.