Текст книги "Молот Пограничья. Гексалогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 86 (всего у книги 91 страниц)

А потом оказался здесь – снова на службе.

– Тринадцатый. – Я развернулся и шагнул обратно к волоту. – А знаешь – неплохое имя. Может, число и несчастливое, но ему оно явно принесло удачу.

– Удача нам понадобится. Да и еще одна такая же машина не помешала бы.

Голос раздался от ворот сарая. Горчаков стоял в проеме, занимая его чуть ли не целиком – огромный, в распахнутом тулупе, с покрытой инеем бородой.

– Ольгерд Святославович!

Я шагнул навстречу. Старик улыбнулся – коротко и скупо – зато руку мою стиснул так, что пальцы хрустнули. В крепость он не заглядывал уже давно, хоть и бывал по соседству. Видимо, узнал от кого‑то из гридней, что у меня появилась еще одна боевая машина – и не усидел дома в Ижоре.

– Рад вас видеть. – Я осторожно освободил руку из медвежьей хватки. – Хоть, полагаю, и причина для встречи не слишком радостная.

– Как и всегда, Игорь… Катерина Даниловна. – Горчаков изобразил положенный по этикету поклон, прошел в сарай и остановился между волотами, поворачивая голову от одного к другому. Потом положил ладонь на стальную обшивку армейского и одобрительно хмыкнул. – Значит, правду говорят… Обе машины на ходу?

– Пока только Святогор. Но и этот – скоро будет. – Катя подошла чуть ближе и, прищурившись, спросила: – Вы ведь здесь для того, чтобы мы починили и Руевита, не так ли?

Ее сиятельство вредина, как и всегда, не стала ходить вокруг да около.

Горчаков ответил не сразу. Старик ставил честь рода превыше всего, и гордость имел соответствующую. Ему наверняка было бы непросто обратиться с просьбой даже ко мне – другу и соседу, с которым он не раз сражался бок о бок – а уж к девчонке…

– Именно так, Катерина Даниловна. – Горчаков склонил голову. – Вы не хуже меня знаете, что нас ждет – и знаете, что моей дружине нужен волот. И, клянусь Перуном, нужен позарез. – Старик говорил медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом. – И так уж вышло, что вы – единственный человек на всем Пограничье, кто умеет чинить эти машины, а ваш брат – кузнец, способный выковать для Руевита новую броню. Разумеется, я готов заплатить – столько, сколько потребуется, даже если для этого придется…

– Об этом не волнуйтесь. – Я махнул рукой. – По воле его величества я сдал камень из сейфа Зубова в Таежный приказ, так что денег у нас предостаточно – и половина ваша по праву. Хватит на все.

Горчаков нахмурился. И его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение дрогнуло.

– На все – кроме жив‑камня, – мрачно усмехнулся он. – А без него Руевит не сдвинется с места.

– Камень мы найдем. Можете не беспокоиться, Ольгерд Святославович. А вот чего нам точно не хватает, – Я обвел взглядом инструменты, верстаки, стремянку и две металлические фигуры перед нами, – так это места. Похоже, Катерине Даниловне нужен сарай побольше.

Глава 18

Дорогу на Тосну замело еще неделю назад, и с тех пор так толком и не почистили. Не знаю, имелся ли у местных чинов хоть один трактор – на трассу его явно не выпускали, а грузовики ходили в сторону Пограничья не так уж часто. И там, где раньше было две полосы какого‑никакого асфальта, теперь осталась одна‑единственная колея, и деревья подступали к ней так близко, что ветви то и дело скребли по бортам пикапа.

Аскольд вел осторожно – не гнал, объезжал рытвины в снегу и каждые полминуты бросал взгляд в зеркало заднего вида. Не потому, что кто‑то ехал следом – просто по привычке. Тайга уже давно приучила его смотреть назад даже чаще, чем вперед – хищники редко нападают в лоб.

Особенно те, что ходят на двух ногах.

– Не нравится мне этот лес, – негромко сказал он, притормозив перед поворотом. – Деревья густые, обзора нет. Пару стрелков за теми елями – и все, останемся без колес.

Я вздохнул. Парень был прав – и даже не подозревал, насколько. Отца убили точно так же: подкараулили на дороге, в ста с лишним километрах от Отрадного, и сожгли в машине. Прикончить Одаренного первого ранга обычным оружием непросто – сработали чем‑то из боевой магии с высшим аспектом.

И это вполне мог сделать кто‑то из Годуновых. Или уже знакомый мне Федор Борисович, или сам глава рода – если не поленился забраться так далеко от Москвы. Покойного князя Кострова подвела уверенность, что аристократ не станет бить в спину исподтишка и не станет марать руки даже за богатства Серебряной Палаты.

Так или иначе, в тот день отец зря отправился в путь без охраны. По меньшей мере наивно – в его случае. А в моем…

В моем случае особого выбора не было.

– Ты прав, – кивнул я. – В следующий раз поедем с гриднями – благо, их теперь хватает. И попросим профессора оплести машину чарами в четыре слоя. – Я похлопал ладонью по ручке двери. – И не эту развалюху, а что‑нибудь поприличнее. А пока придется надеяться на маскировку. Сегодня лучше обойтись без лишних глаз и ушей.

Пикап я выбрал не случайно. Ржавый кузов с бортами из досок, мятое крыло, мотор, который кашлял на каждом подъеме – на дороге такая машина привлечет куда меньше внимания, чем кавалькада внедорожников с вооруженными до зубов гриднями. А нас с Аскольдом, одетых в меховые шапки и тулупы поверх обычных рубах, вполне можно принять за двух братьев, которых отец отправил в Тосну за мешком муки и парой коробок патронов.

– Вам нужно сохранить эту поездку в тайне, – догадался Аскольд. – Ведь так?

– Именно. И скоро поймешь – почему.

Через пару километров я указал на съезд – едва заметную колею, уходившую налево в лес. Аскольд свернул без вопросов, и пикап запрыгал по мерзлой земле, переваливаясь на корнях и кочках. Здесь я уже бывал: полтора километра через ельник, и потом небольшая поляна, где можно поставить машину так, чтобы с дороги ее точно не увидели и не услышали.

Правда, за это приходилось расплачиваться временем: дорога от поворота заняла минут десять, не меньше. Несчастный пикап надрывался на подъемах, а на спуске то и дело грозил выскочить из колеи и ткнуться бампером в какое‑нибудь дерево, и Аскольд напрягал все силы, чтобы не упустить руль.

– Останови здесь. – Я вытянул руку вперед. – Похоже, нас уже ждут.

Впереди, на краю поляны, стоял внедорожник – тяжелая черная машина с широкими колесами и рессорами, просевшими под огромным весом. Судя по тому, как глубоко шины ушли в мерзлую колею, под обшивкой пряталась чуть ли не тонна стали и кресбулата. В отличие от нас, его светлость не беспокоила маскировка – зато безопасность заботила еще как.

Чары я почуял шагов за двадцать: плотные, многослойные, намертво вплетенные в металл кузова. Такая машина выдержит попадание орудия – и, пожалуй, еще и поедет дальше.

Аскольд заглушил мотор. Я выбрался из пикапа, поправил тулуп и, оглядевшись, направился к внедорожнику.

– Рад видеть вас, друг мой.

Голос раздался не от машины – из‑за деревьев. Белозерский вышел на поляну в темной шинели с поднятым воротником, с кожаной сумкой на боку и в перчатках. Одну он, впрочем, тут же стянул.

Рукопожатие у его светлости осталось прежним – крепким и сухим – но выглядел Белозерский неважно. Осунулся и в целом как будто постарел с нашей последней встречи. В волосах и бороде блестели серебряные нити – куда больше, чем раньше – а под глазами залегли тени. И я едва ли мог объяснить все это годами: для Одаренного такого ранга возраст – всего лишь цифра.

Видимо, закулисные баталии в столице шли не без потерь.

– И уж тем более я рад, что вы становитесь сильнее, – продолжил Белозерский.

И по тому, как его глаза на мгновение сузились, я понял: новгородский князь оценивал мой Дар. Первый ранг он наверняка почуял еще издалека – и теперь решил прощупать как следует.

– Доброго дня, Константин Иванович. Очень надеюсь…

Я не договорил. Белозерский нахмурился, и в его глазах сверкнули сердитые огоньки. И смотрел он теперь не на меня, а через мое плечо – туда, где из пикапа выбирался Аскольд.

– Я думал, вы приедете в одиночку.

Голос его светлости не изменился – но в нем появилось то особое напряжение, которое отличает серьезное недовольство аристократа от обычного раздражения.

– Мне не помешает компания, – невозмутимо отозвался я. – А Аскольду Ольгердовичу – новые знакомства. Недалек тот день, когда он сменит отца и станет хозяином Ижоры.

– Но сейчас он всего лишь мальчишка. – Белозерский снова нахмурился и чуть понизил голос. – А мы собрались говорить о том, что я не могу доверить даже своим людям.

– Этот, как вы выразились, мальчишка – боевой маг четвертого ранга. И в одиночку упокоил тварь, с которой не справилось целое отделение солдат. – Я выдержал паузу, и потом продолжил уже без нажима: – В конце концов, именно он займет мое место, если со мной и Ольгердом Святославовичем что‑нибудь случится.

Аскольд так и остался стоять чуть поодаль, у пикапа. Он нахмурился было – но через несколько вдруг едва заметно улыбнулся. Похоже, сообразил, что я только что представил его великому князю Новгородскому как героя и наследника, не соврав при этом ни единым словом.

Учись, парень. Когда‑нибудь пригодится.

Белозерский помолчал. Посмотрел на Аскольда – внимательно, оценивающе, но уже без прежней неприязни – и кивнул.

– Ладно. Надеюсь, я об этом не пожалею, – вздохнул он. – Итак, вы хотели, чтобы я снова учил вас магии?

– Было бы неплохо. Я изрядно прибавил в силе, но умения все еще не хватает.

– Боюсь, я смогу помочь лишь немногим. – Белозерский снял вторую перчатку и сунул обе в карман шинели. – Первый ранг – это уже не стандартные заклинания, на которые натаскивают подпоручиков в юнкерских училищах. Эту магию передают по наследству, от отца к сыну, от учителя к ученику. – Глаза напротив снова чуть сузились, и я почувствовал легкое покалывание на кончиках пальцев. – Вы вот‑вот откроете в себе высший аспект, Игорь Данилович. Я вижу это так же ясно, как лес вокруг нас.

– И что тогда?

– Тогда заклинания едва ли будут иметь значение. – Белозерский улыбнулся – коротко, одними уголками губ. – Вы сможете управлять чистой силой основных стихий, объединяя их между собой. Впрочем, пару трюков я все же могу показать. Раз уж мы здесь.

Не успел я ответить, как урок уже начался: Белозерский отступил на шаг, встал в стойку – ноги на ширине плеч, левая рука чуть впереди – и выпустил из ладони пламя. Не Огненный Шар и не Красную Плеть – их бы я узнал сразу – нечто иное: горящий поток, длинный и гибкий, который метнулся вперед и принялся кружить между стволами, подчиняясь движениям руки. В его очертаниях проступило что‑то живое – гребень, изгиб шеи, раскрытая пасть.

– Похоже на… Это как змея! – воскликнул Аскольд за моей спиной.

– Вы правы. – Белозерский чуть повел рукой, и огненная тварь описала дугу, облетев ближайшую сосну. – Заклинание так и называется – Горыныч. Сложная магия – не просто пламя, оно почти обретает сознание. Со временем вы даже сможете научить его преследовать цель.

Белозерский повернулся к нам лицом. Театральная пауза – и Горыныч промчался над нашими головами и с грохотом ударил в сосну в полусотне шагов за его спиной. Сверкнула вспышка, дерево разлетелось в щепки, и жар дошел до нас горячей волной.

– Весьма эффектно, не правда ли?

Белозерский довольно заулыбался с видом человека, который только что показал карточный фокус. Никогда бы не подумал, что великому князю новгородскому до такой степени не чуждо тщеславие.

Я сдержанно кивнул, а Аскольд и вовсе смотрел на обугленный пень вдалеке с едва скрываемым восхищением – но, как и положено будущему правителю целой вотчины, степенно промолчал.

– Второе заклинание – наоборот, грубая сила. Никакого изящества. Сожрет половину резерва – но иногда и такая магия тоже нужна.

Белозерский снова развернулся к нам спиной. Расставил руки в стороны, будто собирался обнять кого‑то – и вдруг резко свел, едва не хлопнув ладонями.

И лес впереди взорвался огнем. На сотню метров вперед и в стороны вспыхнуло все, что могло гореть: стволы, ветви, молодая поросль. Наверное, даже прошлогодняя сухая трава под снегом. Маны вышло столько, что Основа содрогнулась, и даже я невольно отступил на полшага, а Аскольд попятился, закрывая лицо рукавом.

Жар длился секунды три – а потом Белозерский взмахнул рукой, сжимая пальцы в кулак – и пламя погасло. Разом, будто кто‑то опустил крышку на гигантскую жаровню. Осталось только потрескивание, запах горелой хвои и медленно оседающий в воздухе пепел.

– И… как это называется? – осторожно поинтеровался я.

– Инферно. Заграничное слово, но ему подходит. – Белозерский оглядел обугленную просеку и повернулся ко мне. – Желаете попробовать?

– Нет уж, хватит и теории. Иначе мы не оставим от леса ничего, кроме углей.

Белозерский усмехнулся. Контроль, с которым он разжег и погасил Инферно, впечатлял не меньше самого заклинания – тут горело все в радиусе ста метров, а деревья за этой чертой не получили ни единой подпалины.

– Так что самое время поговорить… О другом деле. – Я посмотрел на сумку у него на боку. – Вы привезли?

Улыбка сошла с лица Белозерского. Он огляделся по сторонам – машинально, как человек, который собирается достать из кармана что‑то ценное. Покосился на Аскольда, нахмурился, едва слышно выдохнул через нос.

И только потом расстегнул сумку и достал то, за чем мы приехали.

Видимо, раньше жив‑камень прикрывали какие‑то чары – его магия обрушилась на меня, как бурная река, затапливая все вокруг. Кристалл был размером с кулак – и не мой, а Горчаковский, заметно больше любого из тех, что я видел прежде. Мана текла от него волнами, и я почувствовал, как Основа откликнулась – потянулась к камню, как растение тянется к солнцу.

– Вы не представляете, каких трудов мне стоило его раздобыть, – тихо сказал Белозерский. И голос его вдруг зазвучал устало – пожалуй, впервые за весь разговор. – Вы должны поклясться, что вернете, как только все закончится.

– Разумеется. Слово аристократа. – Я принял камень – осторожно, обеими руками. – Верну, как только мы со всем этим разберемся. А если проиграем – он уже не понадобится ни мне, ни вам.

Белозерский поморщился – такая перспектива его светлость явно не устраивала. И какое‑то время мы молчали – я убирал камень во внутренний карман тулупа, он застегивал опустевшую сумку, а Аскольд… Аскольд просто стоял, с задумчивым видом изучая упакованные в галоши носки собственных валенок. Если у него и остались вопросы, то уж точно не про то, чего ради мы отправились так далеко без охраны и на ржавом пикапе.

Такими планами не делятся – даже со своими.

– Боюсь, нас ждут великие потрясения, друзья мои, – со вздохом проговорил Белозерский. Негромко, будто размышлял вслух, а не вел беседу. – Каких империя не видела уже почти полвека – с самой войны с немцами. И так уж вышло что именно вы, Игорь Данилович, окажетесь тем молотом, что первым ударит по наковальне. В Москве неспокойно, однако судьба отечества решится здесь, на Пограничье.

– Не буду даже спрашивать, что сейчас творится в столичном закулисье. – Я покачал головой. – Но приму любую помощь.

– Боюсь, больше помочь я ничем не смогу. – Белозерский достал перчатки из кармана шинели. – Денег и оружия у вас теперь достаточно, а мои люди понадобятся в другом месте, когда придет время. Не стану посвящать вас в детали, но это не просто очередная грызня между столичными родами. Если проиграем – нас назовут мятежниками.

Белозерский произнес это спокойно. Как человек, который давно все обдумал, принял решение – и точно также готов был принять и любые последствия, какими бы они ни оказались. Не знаю, что там насчет сражений в Тайге, но опыта придворных баталий у него наверняка накопилось столько, что его сиятельство, как и положено умелому игроку, знал цену ставкам.

И вполне мог заранее догадаться, какая сыграет.

– Какие сложности, – Я позволил себе усмехнуться. – К счастью, у нас тут все куда проще. Я или прикончу Годунова, или погибну сам.

– Ценю вашу отвагу, друг мой, но будьте осторожны. – Белозерский посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что‑то, похожее на тревогу. – Попробуете напасть – закон будет на стороне Годунова. И даже император будет вынужден подчиниться. Вас могут лишить титула – или даже казнить.

– Понимаю, ваша светлость, – кивнул я. – И только поэтому готов подождать, хоть терпение и не входит в число моих добродетелей. Но если Годунов даст мне повод… малейший повод! – Я поднял руку и сжал пальцы в кулак. – Я его уничтожу.

Глава 19

– А как по мне – пусть лучше бы и дальше морозило. – Сокол поднял ворот шинели и поежился, хотя ветер едва шевелил ветки березы, растущей у дороги. – Рано еще для тепла, ваше сиятельство. Не нравится оно мне. Неправильно как‑то.

И ведь действительно – неправильно. Еще недавно все было как обычно: зима морозила Орешек, деревни и села на всю катушку – с января почти без перерыва. Держалась крепко, будто вцепилась в землю ледяными когтями и не собиралась отпускать. Без единого намека на смену погоды – а потом вдруг солнце начало шпарить, как сковородка.

Весна – или ее авангард – ударила с юга, и за каких‑то три‑четыре дня тепло дошло до самой Тайги. Снег осел, почернел по краям дорог, а с крыш потекли ручьи, от которых по стенам домов ползли темные пятна. Которые поначалу за ночь еще застывали инеем, но потом вовсе исчезли, высохнув.

Даже воздух изменился – из по‑зимнему колючего стал тяжелым и влажным, и пах теперь не морозом, а мокрой землей, хвоей и прелыми осенними листьями, которые

то тут, то там торчали из сугробов.

Середина февраля. Для Пограничья – слишком уж рано.

И дело даже не в погоде. Мороз отступил – и я чувствовал, что вместе с холодами заканчивается и затишье. Будто зима каким‑то образом держала не только снег, но и людскую злобу – а теперь отпустила. Что‑то назревало. Я пока не мог понять – что именно, однако ощущение было знакомым. Прямо как перед утром, когда старший Зубов пожаловал под стены крепости Боровика. Или перед нашествием упырей на Орешек. Или…

В общем – ничего нового.

– Неправильно, – Я засунул руки в карманы пальто. – Скоро вообще много чего неправильного будет. Так что готовься.

– Готовимся, ваше сиятельство. Уж как умеем.

– А как с разведкой? Бродит кто чужой?

– Всякое бывает. – Сокол пожал плечами. – Но если кого и поймаем, ваше сиятельство – он уж никому не расскажет.

Вот так, коротко, ясно. Я мог только догадываться, сколько раз уже местные гридни находили в лесу или полях вокруг Гатчины следы чужаков, но не сомневался, что близко годуновских и зубовских не подпустят. А своих разведчиков Сокол наверняка гонял чуть ли не до самого Елизаветино.

Мы шагали вдоль западных укреплений, по дороге на запад – самое опасное направление. Именно оттуда на нас смотрел Годунов со своими бойцами, орудиями и тем огромным ящиком, содержимое которого я до сих пор не сумел разглядеть даже через алтарь.

Аскольд шел чуть позади. Молча – то ли из уважения к особому положению Сокола, то ли оттого, что сказать ему пока было нечего.

Позиции оборудовали на совесть. Окопались так, что впору было держать не село, а хоть целый город: укрепления в полный рост, перекрытые сверху бревнами и землей, а за ними – картечница на деревянном лафете с мешками по бокам. Чуть дальше, за поворотом, среди тех же мешков и ящиков со снарядами поблескивал ствол. Короткий, толстый – и явно не самодельный.

– Это что, пушка? – Я чуть замедлил шаг, прищуриваясь. – Вот там стоит?..

– Орудие, ваше сиятельство. – Сокол произнес это ровным голосом, как будто речь шла о ведре с картошкой. – Трехдюймовое.

– Ты где его раздобыл?

– Где раздобыл – там уж нет, ваше сиятельство. – Сокол осторожно покосился на меня – и только потом позволил себе улыбнуться. – Но, смею вас заверить – все вполне законно… Почти.

Я усмехнулся, покачал головой, но расспрашивать не стал. Соколу было не занимать и отваги, и даже наглости, но и ума тоже хватало. И если уж он нашел способ добыть для Гатчины орудие, не привлекая лишнего внимания, значит, оно того стоило. Особенно когда это самое орудие уже стояло нацеленным на дорогу, по которой мог в любой день двинуться Годунов.

– Хорошо. – Я развернулся к Соколу. – На днях пришлю тебе поручика Рахметова с отделением. Пятнадцать человек – они как раз с Подковы переводятся. Парень толковый. Поможет и службу нести, и в бою – если придется.

Сокол ответил не сразу. Явно хотел поинтересоваться, чего ради государевым людям рисковать головами и сражаться с воинством столичного князя – но не стал. Посмотрел на укрепления, на дорогу за ними – и негромко спросил:

– Значит, будет?..

– Еще как будет. Скоро такая дрянь начнется, Сокол, что мы упырей в Орешке еще добрым словом вспомним.

Мы прошли дальше вдоль линии, мимо дозорных. Которые, завидев меня, тут же вскочили и вытянулись по стойке «смирно», отчаянно делая вид, что не курили полминуты назад. Без толку – махоркой пахло на всю Гатчину. Сокол бросил на гридней суровый взгляд, но ничего не сказал – видимо, отложил выговор до момента, когда я уеду восвояси.

– А это кого сюда черт принес? – Он прикрыл глаза ладонью от солнца. – Степан Матвеич… И чего ему надо? Обычно местных на укрепления ни рублем, ни самогоном не заманишь.

Я прищурился. Со стороны села к нам и правда двигалась приземистая, почти квадратная фигура в полушубке из овчины – гатчинский староста. Он явно спешил – шагал широко, так, что ноги разъезжались на талом снегу, и шапку уже стащил и зажал в кулаке, будто боялся, что мы развернемся и уйдем, не дослушав.

– Доброго дня, ваше сиятельство! – Орехов остановился и перевел дух. – Матерь в помощь!

– И тебе доброго, Степан. – Я кивнул. – Чего пожаловал?

– Да тут такое дело… У нас в селе уж с неделю разговоры ходят, что скоро его сиятельство Константин Николаевич вернется.

Орехов огляделся по сторонам, потом снова уставился на меня. С таким видом, будто готовился если не к казни, то к чему‑то очень на нее похожему. Молчал чуть ли полминуты, пыхтел, явно пытаясь подобрать слова поаккуратнее. Но так и не подобрал – и, втянув голову в плечи, выпалил, как есть.

– Вернется с большой дружиной и всех, кто князю Кострову кланялся, повесит. До единого.

Мы с Соколом переглянулись.

– Занятно, – проговорил я, сложив руки на груди. – И откуда такие слухи?

– Да я выяснил уже, ваше сиятельство. – Орехов понизил голос, хотя рядом, кроме нас с Соколом и Аскольдом, никого не было. – Приехали несколько человек на заработки. С неделю назад. Говорят, из Брянщины, но я‑то чую – говор другой. Не иначе из столицы. Да и слишком уж здоровые для нашего брата, явно не на деревенских харчах такие морды наели. – Он показал руками кого‑то примерно с меня ростом и комплекцией Горчакова – старшего, разумеется. – Высоченные, плечи – косая сажень. Такие обычно не к плугу с лопатой приучены.

И правда – занятно. Сложить два плюс два было несложно.

– Гридни, значит. – Я чуть наклонил голову. – И чего они?

– Да ничего. Работать толком не работают, только ходят, вынюхивают все, воду мутят. – Орехов нахмурился. – Мы уж с мужиками сами думали с ними потолковать, как положено. Но раз уж вы тут – решил доложить. Для порядка.

Я промолчал. Не стал задавать вопросов – просто посмотрел Орехову в глаза. Без злобы, без нажима, но так, что он выдержал от силы секунды три. Отвел взгляд, вздохнул и заговорил – уже другим тоном, без осторожности.

– Думаете – чего я донес, почему старым хозяевам служить не хочу? А того, ваше сиятельство, что мы в Гатчине люди простые, однако честь свою знаем. – Орехов расправил плечи и чуть приподнял подбородок. – Вы село не тронули, когда с дружиной пришли. По дворам не шастали, девок не таскали. Всю зиму кормили, будто своих. И с вольниками порядок навели – они теперь сидят тише воды, ниже травы. Вот мы и рассудили с мужиками, что пусть хоть чего случится, а под Зубовыми ходить больше не станем. Вы наш князь – и все тут!

Последние слова Орехов выговорил громко, на одном дыхании – и тут же замолк, будто сам испугался собственной смелости. Но стоял прямо, не пятился.

Все это мало походило на вассальную клятву – для нее деревенский староста не вышел ни титулом, ни происхождением. И даже гриднем не был, так что на присягу его сбивчивая и горячая речь тоже не тянула… Зато по факту именно ей и оказалась. Всего несколько слов значили куда больше, чем поклоны и подобострастие.

Орехов вполне мог выдать годуновской шушере все, что знал о дружине и укреплениях в Гатчине – а знал он, вероятно, немало. Однако выбрал рассказать мне.

– Ну, убедительно. – Я улыбнулся и указал взглядом на машину вдалеке. – Ладно, Степан, давай‑ка прокатимся. Покажешь, где там эти твои… провокаторы.

* * *

Названная Ореховым изба стояла на самой окраине Гатчины, со стороны Елизаветино. Не рядом с дорогой, конечно же – чуть в стороне, прямо напротив одной из просек, уходящих в лес. И выбрали ее наверняка не просто так. Случись что, уходить через снежную целину и бурелом, конечно, нелегко, но даже это все же лучше, чем попасться местным гридням или выскочить через укрепления и угодить под прицел картечницы. Кто бы ни притащил сюда годуновских, дело он свое знал. Да и саму Гатчину, похоже, тоже.

Внедорожник мы оставили за пару улиц – в эту часть села машины ездили не часто, и шум мотора наверняка привлек бы слишком много внимания. Так что последние полторы сотни метров пришлось идти пешком. Осторожно, вдоль заборов. Не прячась – но и не без лишнего шума.

– Вот там они, ваше сиятельство. – Орехов вытянул руку вперед. – А я, с вашего позволения, тут подожду. Мало ли чего…

Выглядела изба как десятки других: подтаявшие сугробы у стен, тропинка к крыльцу, дым из трубы. Ничего подозрительного – разве что следов у двери было многовато для одной семьи, и все свежие, за последние день‑два.

– Давай‑ка на задний двор. – Я легонько хлопнул Аскольда по плечу. – Чтобы ни одна зараза к лесу не проскочила.

Аскольд кивнул и, не говоря ни слова, двинулся к забору и перемахнул в заваленный снегом огород. Легко, одним движением, будто зимний бушлат, штуцер и клинок на боку ничего не весили.

Я дождался, пока он исчезнет за углом сарая, мысленно отсчитал полминуты и направился к крыльцу. Сокол махнул рукой, и следом за нами осторожно двинулись гридни. Всего двое – больше мы брать не стали.

Дверь оказалась не заперта. В сенях пахло табаком и водкой – густо, застоявшимся духом, которым пропитываются стены, когда люди не выходят из дома неделю. Парень с красной мятой рожей, сидевший на лавке у стены, вскинулся при виде нас.

– Мать… – выдохнул он, вытыращившись. – Да откуда ж ты тут?..

Его рука запоздало метнулась за к ножу на поясе, но я оказался быстрее. Подскочил и врезал кулаком в челюсть – не слишком изящно, зато с такой силой, что парень отлетел к стене и сполз по ней на пол, опрокинув ведро с водой.

Грохот был такой, что его наверняка услышали и в избе, и на улице.

– Ну, вот тебе и секретная операция, – вздохнул я. И, выбив сапогом дверь, ведущую из сеней в комнату, уже во весь голос заорал: – Всем лежать! Мордой в пол – или спалю!

В избе было накурено так, что глаза защипало. На столе – карты, бутылки, кружки, объедки хлеба с салом. Гости из Елизаветино устроили здесь шалман и, похоже, не слишком‑то спешили трудиться на благо князя Годунова. И пили явно с утра – поэтому и вскочили все пятеро чуть запоздало и неуклюже, опрокидывая стулья.

Первого я свалил подножкой, прежде чем тот успел добежать до окна. Второго снес Сокол. Просто ткнул в живот прикладом штуцера – молча, без замаха. Двоих скрутили гридни, повалив на пол и прижав коленями. Но пятый – чернявый и жилистый – скользнул мимо печки, метнулся к задней двери и выскочил в сарай. Я рванул следом, но с улицы услышал не топот, а возню и короткий вскрик.

Когда я вышел на задний двор, Аскольд уже сидел верхом на беглеце, вдавив того лицом в сугроб и заламывая руки за спину. Чернявый дергался, но без толку – парень держал крепко.

– Славно. – Я развернулся. – Давайте сюда остальных.

Их вывели через пару минут. Уже связанных, помятых, кто‑то даже с разбитой физиономией – Сокол с гриднями работали без особых церемоний. Выстроили в ряд у забора пятерых, а потом вытащили и того, которого я уложил в сенях. После купания в снегу он кое‑как пришел в себя, но стоял нетвердо, держась за челюсть и бросая на меня мутные взгляды.

Гридни. Тут Орехов не ошибся. Молодые, крепкие, стриженые – и руки такие, какие бывают у тех, кто привык к оружию, а не к плугу. Впрочем, один в общую картину все‑таки не вписывался: худощавый, сутулый, лет сорока с небольшим, с бегающими мелкими глазками, которые метались от меня к Соколу, от Сокола к гридням и обратно. Он даже стоял чуть поодаль от остальных – видимо, сказывалась привычка работать в одиночку.

Наверняка старший в группе. То ли из егерей, то ли охотник, единственный настоящий разведчик, а остальные – так…

– Шпионы, значит. – Я развернулся к Соколу. – Плохо работаете, господин фельдфебель. Как так вышло, что у тебя по селу неделю бродят мутные личности, а ты узнаешь последним – и не от своих людей, а от старосты?

– Виноват, ваше сиятельство. – Сокол вздохнул и опустил голову. – Исправлюсь.

– Исправляйся. Патрули удвоить. Пустые избы проверить – все до единой. Всех пришлых – на карандаш. Отвечаешь лично. – Я для пущей убедительности даже погрозил пальцем. – Понял?

– Так точно.

Один из гридней кашлянул.

– Ваше сиятельство… а с этими‑то что делать?

– Повесить, – буркнул Аскольд. – И дело с концом. Чтобы другим неповадно было.

– Какой кровожадный юноша. – Я усмехнулся. – Должен сказать, мысль неплохая. И даже вполне разумная, но раз уж его сиятельство Федор Борисович столь любезно решил предоставить нам своих людей для допроса – глупо будет не воспользоваться такой возможностью. – Я посмотрел на худощавого с крысиными глазками, и тот отвел взгляд. – Грузите их в машину. И везите в Гром‑камень – дома с ними потолкуем.

– А вы куда, Игорь Данилович? – Аскольд стряхнул снег с колен. – Здесь пока останетесь?

– Нет, – вздохнул я. – Загляну к твоему отцу. Хочу узнать, как у него дела с Руевитом. Боюсь, волот понадобится нам куда раньше, чем я думал.