Текст книги "Молот Пограничья. Гексалогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 82 (всего у книги 91 страниц)

Глава 11

– Что‑то не очень похоже на подкову, – Аскольд поднял карту и посмотрел поверх нее вперед и вверх. – Совсем не похоже, Игорь Данилович.

И ведь не поспоришь. То, что виднелось впереди за деревьями, напоминало… просто гору. Не из самых огромных, но все же слишком высокую и скалистую, чтобы называться холмом. Чем дальше мы забирались в Тайгу, тем чаще камни лезли из земли, будто здешняя почва становилась уже слишком тонкой, чтобы прятать породу.

Подкова заросла соснами по самый верх: не исполинскими, по полторы‑две сотни метров, о которых любил рассказывать Жихарь, но все же куда выше и толще, чем за Невой – примерно на треть. Может, чуть больше – а ведь мы проехали на север от силы километров сорок.

– Ну, уж как назвали – так назвали. Поздно уже менять. – Я выбрался из кузова и попрыгал на месте, разминая затекшие ноги. – Подкова и подкова. Наверное, сверху примерно так и выглядит.

Палец Аскольда снова ткнулся в то место, где неровной рукой был выведен кусок бублика с торчащей из середины палкой. Палка даже ветвилась – горе‑художник, видимо, пытался изобразить дерево. Получилось скорее как кривая вилка, но замысел угадывался. Тот, кто когда‑то чертил эту карту для Хряка и его ребят, определенно не обладал талантом живописца. Да и с фантазией у него было не густо: гора загибалась – значит, Подкова. Чего тут выдумывать?

Впрочем, она действительно загибалась – только не полукругом, а скорее дугой, будто распахивая перед нами в объятиях огромные ручищи. Левая уходила куда‑то на северо‑восток и терялась за деревьями, а правая тянулась к югу, постепенно снижаясь. Под соснами, выросшими на склонах, все это и впрямь смахивало на основательно разогнутую подкову – если не придираться.

– Ориентир совпадает. – Я еще раз сравнил карту с тем, что видели глаза. – Туда нам и надо.

Рахметов уже стоял рядом – подошел тихо, будто ступал не по снегу, а по ковру. Заглянул в карту и, чуть склонив голову, прищурился.

– Значит, там и встанем, – задумчиво проговорил он. – Хорошее место, ваше сиятельство. Высота, обзор, склоны крутые – легко оборонять, если придется. Вода далековато, конечно, но в остальном грех жаловаться.

– Воду организуете. Сейчас снега много, а к весне разберемся.

– Так точно. – Рахметов наверняка предпочел бы расположиться поближе к реке или хотя бы ручейку, однако спорить не стал. – Если что – ведрами натаскаем.

Вокруг уже суетились: солдаты вылезали из кузовов, разминались, кто‑то негромко переговаривался, кто‑то уже успел закурить. Из второй машины выбрались Седой с сыновьями и Борменталь. Ученик Воскресенского щурился на гору с тем самым выражением, которое я уже научился распознавать: не страх и не восхищение, а что‑то среднее между любопытством ученого и попыткой сообразить, куда бежать, если любопытство зайдет слишком далеко.

– Это место отметили не зря, – продолжил я, обращаясь уже не только к Рахметову, но и к подтянувшемуся поближе Седому. – Самая высокая точка на полсотни километров вокруг. Отсюда видно если не всю Тайгу, то половину точно. И если какая‑нибудь дрянь снова двинет с севера – заметите сразу.

– Заметим, ваше сиятельство, куда денемся. – Рахметов позволил себе что‑то похожее на усмешку – не веселую, а скорее деловитую. – Для того тут и поставлены. Разведку организуем, стены сообразим. Все сделаем как положено.

– Именно. А вот вам и наблюдательный пункт.

Я развернул карту и поднял чуть повыше. Снова отыскал на ней кривую вилку, а потом посмотрел уже поверх бумаги – туда, где на на гребне дуги торчало огромное дерево.

Дуб. Могучий, древний, невесть как выросший вдали от своих собратьев, которые в десятке километров за Невой уже почти не встречались. А этот не только забрался на север, но еще и вымахал так, что сосны вокруг казались рядом с ним тонкими жердями. И будто нарочно расступались, чтобы не зачахнуть в тени исполина.

Крона – даже голая, зимняя, без единого листа – раскинулась так широко, что под ней, пожалуй, уместился бы весь наш отряд вместе с грузовиками. Ствол чернел на фоне розовеющей кромки неба, корявый и узловатый, будто его крутили и выжимали несколько столетий подряд.

А может, и не побольше. Местная магия делала с деревьями странные вещи, но дуб выглядел так, словно рос здесь еще до того, как Тайга решила стать Тайгой.

– Вот там площадку и сколотите, – сказал я. – На таком дереве хоть целый дом строй. И все видно будет.

Рахметов молча кивнул. Аскольд задрал голову и присвистнул – негромко, чтобы не шуметь без особой надобности. А вот Седой не стал засматриваться на пейзаж – вместо этого неторопливо поднял «Холланд» и ткнулся глазом в оптический прицел.

– Только у этой вашей площадки уже хозяин есть, – сказал он негромко. – Птица сидит.

– И правда сидит, – подтвердил Рахметов через несколько секунд. – Здоровенная.

Я отобрал у поручика бинокль и навел на дуб. Поймал перекрестьем ствол, провел вверх… Там, где толстые ветви расходились в стороны, как пальцы от ладони, действительно что‑то сидело.

Точнее, кто‑то – крупный, серо‑белый и совершенно неподвижный.

– Да ладно, судари, – улыбнулся я. – Вы испугались чайки?

– Ваше сиятельство, чайку с такого расстояния не разглядишь. – Седой покачал головой. – Там и дуб огромный, и птица… соответствующая.

Я снова приложил бинокль к глазам. Навел, подкрутил колесико – руки на морозе слушались неважно, но линзы все же поймали фокус.

Седой не ошибся. То, что сидело на дубе, чайкой точно не было – или перестало быть уже давным‑давно.

Огромная тварь. Размером примерно с Пальцекрыла – а как бы и не побольше. Серо‑белое оперение, массивная голова, чуть повернутая набок. Клюв – длинный, загнутый книзу, с хищным блеском на кромках.

Зубы. Не насечки и не зазубрины, а самые настоящие зубы, торчащие в два ряда. Такими можно не только рыбешку, а хоть целого барана схарчить – и не подавиться.

– Ну, – вздохнул я, возвращая бинокль Рахметову, – значит, поохотимся. Проверьте снаряжение, подтяните ремки – пойдем тихо.

Грузовики мы оставили внизу, у самого склона, устроив в кабинах двух солдат. Больше желающих караулить технику не нашлось – с нами пошел даже Борменталь. Он не спрашивал разрешения – просто закинул штуцер на плечо и зашагал за мной следом. Без лишних разговоров, как и положено человеку, который то ли нисколько не боится таежных чудищ, то ли приказал себе ни в чем не уступать воякам.

Подъем начался плавно – первые две сотни метров по склону шли через редкий сосняк, и ноги проваливались в сугробы по щиколотку. Потом стало круче – и жестче. Камни полезли из‑под земли все чаще: сначала отдельные валуны, присыпанные примерзшей хвоей, а за ними и целые гряды, между которыми приходилось протискиваться. Кое‑где снег сошел начисто, обнажив мерзлую землю и корни. Могучие и толстые, как канаты, намертво вцепившиеся в породу.

Рахметов шел впереди своих. Молча, ровно, почти не сбивая дыхания: нога за ногу, свободной рукой вверх, подтянулся – и дальше, будто всю жизнь лазал по горам. Впрочем, может, так оно и было – если его благородие поручик и правда успел послужить несколько лет, и не где‑нибудь, а на Кавказе.

Солдаты за ним пыхтели заметно громче: кто‑то поскальзывался на обледенелых камнях, кто‑то ругался вполголоса, цепляясь штуцером за ветки.

– Тише, – бросил Рахметов, не оборачиваясь. – Не спугните птицу раньше времени.

Аскольд карабкался легко – пятнадцать лет и длинные ноги делали свое дело. Седой с Иваном шли по‑охотничьи: не торопясь, выбирая, куда опустить валенок. Может, не слишком проворно, зато ни разу не оступившись – привычка людей, которые полжизни провели в Тайге, где любой неверный шаг мог стоить куда дороже ушибленного колена.

Справа, метрах в ста, я заметил что‑то вроде естественной дороги – широкую ложбину между скалами, пологую и достаточно ровную, чтобы по ней смог проползти грузовик.

Неплохо. Когда будем ставить форпост, припасы и инструмент придется поднимать наверх – и уж лучше на колесах, чем на своем горбу. Но это уже потом – сейчас напрямую быстрее.

Чем выше мы забирались, тем чаще я останавливался, но заблудиться здесь было попросту невозможно: дуб рос, как маяк на вершине – его крона виднелась даже сквозь сосны, черная на сером небе. И на нем по‑прежнему сидело то, из‑за чего мы старались держаться поближе к деревьям.

Птица не двигалась. Или спала, или была настолько уверена в собственной безопасности, что не считала нужным шевелиться.

Посмотрим.

На высоте, где склон выровнялся небольшим уступом, я остановился. Присел за валуном и дождался, пока подтянутся остальные. До дуба отсюда было метров сто, может чуть больше, и птицу мы разглядывали уже без всякого бинокля. Вблизи она оказалась еще внушительнее – или расстояние больше не скрадывало размеры, являя нам крылатое таежное чудище во всей красе. Ветер шевелил перья на загривке – длинные, заостренные, чем‑то похожие на пластины доспеха. Каждое размером с две‑три моих ладони.

– Аспект. – Борменталь прищурился, будто пытаясь просветить птицу насквозь. – Чувствуете?

Мне даже не пришлось тянуться к Основе – и так чувствовал, что тварь буквально пышет магией. Знакомой, но не Огнем и точно не Камнем – эта стихия редко доставалась тем, кому Тайга решила подарить крылья.

– Ветер? – тихо спросил Рахметов, чуть прикрыв глаза. – Нет… другое…

– Лед.

Аскольд сказал уверенно – явно не угадывал, а знал наверняка. Родовой аспект отозвался безошибочно, хоть его носитель еще и ходил в оруженосцах.

Я кивнул. От твари и правда тянуло холодом, и не совсем не тем, которого и так хватало вокруг в снегу и ветре – другим. Глубоким и ровным, как само дыхание зимы.

Когда я кивнул, Рахметов чуть нахмурился. Промахиваться он явно не любил – даже по мелочи.

– Поручик. – Я указал взглядом наверх – туда, где сидела птица, – командуйте.

– Есть, ваше сиятельство. Трое – вон за те камни. – Рахметов указал на гряду валунов в сотне шагов от дуба. Достаточно высоких, чтобы укрыть человека, сидящего на корточках. – Седой, вы с «Холландом» – левый фланг, за сосну. Четверо – правый, у расщелины. Остальные – рассредоточиться по уступу, штыки примкнуть. Если полетит вниз – не геройствовать, прячьтесь и ждите команды.

Коротко, четко, без единого лишнего слова. Похоже, Рахметов и правда успел послужить где‑то на южной границе Империи – а может, и повоевать.

Седой молча кивнул и двинулся влево, пригибаясь. Иван за ним. Рахметов тронул за плечо одного из своих – крепкого рябого солдата, который, как я заметил еще на марше, таскал штуцер с длинным стволом и самодельным кожаным чехлом на прицеле.

– Ты – правый фланг. Ждешь первого выстрела, бьешь в корпус.

– Есть, – тихо ответил рябой и двинулся вправо, ступая аккуратно, почти бесшумно.

Остальные рассыпались по уступу – не так тихо, как хотелось бы, но и без лишней возни и звяканья карабинами. Я остался чуть позади камней, рядом с Аскольдом. Борменталь благоразумно оттянулся еще чуть ниже по склону – но штуцер все так же держал в руках, а не убрал на ремень за спину.

Седой занял позицию. Я видел, как он медленно опустился на колено за толстым стволом сосны и приложил «Холланд» к плечу. Солдат на правом фланге тоже добрался до места и тут же исчез – даже с двадцати шагов его силуэт терялся на фоне камней.

Фигуры впереди, наконец, замерли и на склоне вдруг стало так тихо, что выстрел прозвучал артиллерийским залпом. «Холланд» грохнул на всю гору, эхо покатилось вниз, и ему тут же отозвался второй штуцер.

Птица дернулась на ветке. Серые с белым перья полетели в разные стороны и закружились в воздухе. Седой попал, и попал хорошо: одно крыло обвисло, птица качнулась.

Но не упала. Голова, которая до этого почти лежала на груди, вскинулась – рывком, будто на пружине. Клюв раскрылся, и над горой разнесся визг: пронзительный, скрежещущий, от которого у меня заныли все зубы разом. Не птичий крик – скорее этот голос напоминал звук рвущегося железного листа.

Тварь дернулась, завалилась набок, соскользнула с ветки – и расправила крылья. Оба: раненое будто волочилось, выворачиваясь под Матерь знает каким углом, но все равно кое‑как держало тело в воздухе – и оно неслось к нам, накрывая тенью поляну перед дубом.

Пальцекрыл был немаленькой машиной – но эта тварь оказалась крупнее.

– Огонь! – крикнул Рахметов. – Свалите ее!

Седой еще возился с затвором, но остальные штуцера заговорили хором. Пули щелкали по огромной крылатой фигуре – я видел, как от крыла отлетали перья, как на груди выступила кровь, но тварь не останавливалась. Она неслась вниз, набирая скорость и вращая головой на длинной шее из стороны в сторону, как будто выбирала, кого сожрать первым.

А потом перья встали дыбом.

Не все – только на крыльях и загривке. Вздернулись, как иглы дикобраза, и засияли бледно‑голубым. Я едва успел завалиться набок, утягивая за собой Аскольда, как ледяные осколки хлестнули веером. Не крупные – с палец, может чуть больше – зато летели они быстро, как картечь. Застучали по камням, по стволам, со звоном чиркнули по чьему‑то штуцеру. Солдата слева от меня отбросило – он завалился на спину, выронив оружие, и выругался так, что в другое время я бы непременно оценил словарный запас.

– Цел? – рявкнул Рахметов.

– Цел! – Солдат уже садился, ощупывая грудь. Шинель наверняка пробило насквозь, но крови я не увидел.

А тварь уже заходила на второй круг. Раненое крыло тянуло вправо, и летела она криво, заметно теряя высоту – но все еще летела, раскрывая полный острых зубов клюв и снова выцеливая добычу.

Крепкая – как и все таежные твари. А значит, лучше не ждать.

Я встал из‑за камня в полный рост, потянулся к Основе – и пламя ожило под кожей, стекая к ладоням. Красные Плети хлестнули тварь снизу вверх, прямо в брюхо. Перья вспыхнули мгновенно, будто их облили бензином, птица дернулась в воздухе, заверещала – и этот крик был уже не грозно‑скрежещущим, а каким‑то захлебывающимся, мокрым. Крылья сложились, и белесая громадина рухнула на склон шагах в тридцати от нас, с хрустом ломая мелкие сосенки.

Я не стал дожидаться, пока она придет в себя – ударил сразу. Всадил Факел между распростертых крыльев, и во все стороны снова полетели горящие перья. Шея выгнулась дугой, клюв щелкнул в последний раз – и птица обмякла. Глаза – круглые, желтые и бешеные – еще следили за мной, не мигая, но аспект уже готовился покинуть огромное тело вместе с последними крупицами жизни.

А с ними уходило и время – его осталось всего ничего.

– Аскольд.

Парень стоял в трех шагах от меня. Бледный, с лихорадочно и жадно горящими глазами – видимо, уже знал, что сейчас будет. Знал, и поэтому боялся и хотел одновременно.

– Твой аспект, – тихо сказал я, – сегодня тебе повезло. Добивай.

Аскольд сглотнул. Посмотрел на тварь – огромную, дымящуюся, с опаленными перьями и раскрытым клювом, в котором блестели зубы. Потом на меня.

– Быстрее, – Я чуть возвысил голос и нахмурился. – Или не успеешь.

На мгновение показалось, что сейчас все и закончится. Что мальчишка сорвется, не выдержит, и освобожденная магия устремится ко мне – к тому, кто нанес последний удар.

Но Аскольд не подвел. Шагнул к птице, опустился на одно колен и скользнул ладонью к поясу. Нож блеснул в чуть подрагивающей руке, нащупал острием место, где под перьями еще бился пульс, и ударил. Точно, без замаха, уходя в плоть по самую рукоять.

Огромное тело птицы содрогнулось в последний раз, протяжно выдохнув что‑то похожее на стон.

Аскольд не убрал руку. Держал нож, глядя, как на перьях сияют голубые искорки – и я видел, как дрогнули его пальцы. Аспект нашел нового хозяина, и во все стороны ударил холод – резкий и пронизывающий, почти не отличимый от пламени своей остротой. Остатки Льда потянулись от мертвой птицы к живому телу, и оно дернулось, как от удара.

– Держись, – проговорил я сквозь зубы, стискивая пальцами худые плечи под одеждой.

Не помогло. Аспекта было много – слишком мощная тварь, слишком щедрый подарок для еще не окрепшей Основы. Иней пополз по перчатке к запястью Аскольда и выше, забираясь под рукав бушлата. Пальцы разжались сами, но нож даже не сдвинулся – остался в птице.

– К черту! – выругался я, оттягивая назад неожиданно тяжелое и негнущееся тело. – Отпускай! Хватит, слышишь⁈

Кожа на лице Аскольда побелела, а волоски над губой встали и покрылись инеем. Глаза сверкнули ледяными искорками – и вдруг закатились. Когда он начал заваливаться набок, я едва успел подхватить, и на мгновение показалось, что я держу в руках не живого человека, а ледяную статую. Но дыхание – частое, хриплое – еще вырывалось из груди наружу и оставалось на моей перчатке белесым пятнышком изморози.

– Костер! – рявкнул я, снова разжигая огонь под кожей. – И ставьте палатку! Быстро!

Глава 12

Аскольд лежал на расстеленной поверх еловых ветках шинели. Бледный, как снег за пологом палатки, с закрытыми глазами. Посиневшие губы не двигались, а иней то и дело выступал на скулах, никак не желая таять окончательно. Костер полыхал в трех шагах от входа, но аспект внутри пока еще был сильнее жара снаружи.

Живой. Но даже смотреть на парня было зябко.

Я пододвинулся поближе и снова положил ладони Аскольду на грудь.

Сперва Огонь – осторожно, ровным теплом, без вспышек. Не жечь, а греть: изнутри, пробираясь под кожу к самой Основе, которая сейчас корчилась в ледяном плену. Потом Жизнь – тут моих способностей явно было маловато, но все же хватало, чтобы подтолкнуть тело в нужную сторону. Помочь сердцу, разогнать кровь, не дать холоду заморозить то, что замерзать не должно.

Минута, другая, третья – и иней на скулах наконец сдался и потек каплями, оставляя на коже влажные следы. Пальцы, до этого белые и негнущиеся, дрогнули. Аскольд всхлипнул – тихо, сквозь стиснутые зубы – и открыл глаза.

Живые, светлые, с ледяными искорками в глубине синевы. Только теперь эти искорки горели ярче, чем прежде – куда ярче. Аспект, взятый в бою с таежным чудищем, обживался в Основе, хоть ей это и давалось нелегко.

– Игорь Данилович… – Голос звучал хрипло, еле слышно. Аскольд попытался приподняться на локте, и я придержал его за плечо. – Простите. Я не…

– Лежи.

– Простите, – повторил он упрямо. Уставился в брезентовый потолок, сглотнул. – Не удержал. Слишком много было, я не смог…

– Никто бы не смог. И твоей вины здесь нет. – Я сел ровно и откинулся назад, прислонившись спиной к вбитому в мерзлую землю колышку. – Это я должен был подумать, что аспекта твари хватит на троих.

Магия огненного ящера едва не поджарила мне внутренности – и это с уверенным третьим рангом, уже готовым перейти во второй. Тогда, на охоте, казалось, что тело просто расплавится изнутри, и Основа выла от напряжения, пытаясь переварить то, что в нее влили. Слишком много – даже для Стража.

А ведь птица была ничуть не слабее. Поменьше ящера размерами, но по рангу и количеству магии, запертой в теле, ему не уступала. А может, и превосходила – и все это обрушилось на мальчишку, которому едва стукнуло пятнадцать.

Аскольд покосился на меня с сомнением. Видимо, пытался понять, действительно ли я признаю свою ошибку, или просто успокаиваю бездарного юнца, не сумевшего собрать всю драгоценную магию, которая могла достаться кому‑то другому – более сильному и опытному.

– Все нормально. – Я чуть сдвинул брови. – Даже для взрослого Одаренного столько аспекта одним глотком – слишком много, а тебе и подавно. Но Основа справилась. Раз ты до сих пор дышишь – значит, приняла. Теперь отдыхай.

Аскольд хотел что‑то возразить, но я снова нахмурился, и он тут же стих. Закрыл глаза, натянул одеяло до подбородка и заворочался, устраиваясь поудобнее. Кто‑то из солдат уже тащил ко входу в палатку котелок с кипятком – значит, чай будет. Горячий, крепкий, с сахаром. А может, и медом – если кто‑то догадался прихватить баночку.

Я провозился два с лишним часа, но теперь опасность миновала. Парень выживет. И не просто выживет: когда Основа переварит подарок, двадцать три кольца и неполный пятый ранг останутся воспоминанием. Аскольд одним махом возьмет четвертый. Кое‑кто из молодых офицеров, которых Урусов ссудил нам в Орешке, о таком скачке пока мог только мечтать.

Горчаков будет доволен. Если, конечно, не узнает, что я едва не угробил ему единственного наследника.

Снаружи было холодно и уже начало темнеть, но работа кипела вовсю. Пока я возился с Аскольдом, соседнюю палату – огромную, на все отделение солдат – успели обложить еловым лапником в два слоя, а поверх накидать снега – получилось что‑то вроде вроде берлоги, из которой торчал только полог входа и жестяная труба, выведенная через отверстие в брезенте. Дым лениво тянулся вверх – значит, внутри уже было тепло. Ну, или хотя бы терпимо – для начала.

Похоже, Рахметов прекрасно справился и без меня: лагерь еще не выглядел крепостью – но уже перестал казаться привалом. На склоне у гряды валунов трое солдат рубили сосны: не все подряд, а выбирая стволы потоньше, в руку толщиной, и укладывали их рядами – то ли для частокола, то еще для чего‑то.

Чуть выше по склону двое копали. Вернее, долбили мерзлую землю штыковыми лопатами. Наверняка готовили яму для отхожего места – поручик производил впечатление человека, который скорее сам ляжет спать прямо на снегу, чем допустит, чтобы его солдаты гадили где попало.

Иван таскал из грузовика ящики, которые Боровик выделил нам в дорогу – патроны, сухие пайки, керосин для ламп. Седой помогал: оба работали молча, без суеты, и у входа в третью палатку – ту, что отвели под склад – уже вовсю росли ровные штабели.

А Борменталь занимался чем‑то своим. Опустился на корточки между палатками и неторопливо водил ладонями над утоптанным снегом. Никакой магии я не чувствовал – видимо – видимо, она была настолько тонкой, что пряталась за могучим фоном Тайги – но отсюда казалось, что прямо под пальцами проступают белесые линии

Чары. Наверняка стабилизирующий контур – вроде того, что Воскресенский сплел вокруг крепости Боровика. Может, не такой большой и могучий, но способный защитить от Тайги хотя бы патроны, оружие и припасы. Без него штуцера придется чистить и смазывать чуть ли не три раза в сутки, и их все равно рано или поздно начнет понемногу точить ржавчина.

Правильно все‑таки Борменталь с нами напросился. Хороший парень. Пожалуй, один из самых талантливых птенцов Воскресенского – и уж точно самый крепкий. Не всякий столичный ученый добровольно поедет в Тайгу, да еще и возьмет в руки оружие. Я не забыл, как он отстреливал упырей из крохотного револьвера, который таскал в кармане пальто – спокойно, методично, будто вел лабораторный эксперимент.

– Иван Арнольдович, – окликнул я. – Можно полюбопытствовать – как ваши успехи?

– Средне. Фон очень сильный – но справлюсь. – Борменталь даже не поднял головы. – Часа через два закончу первый контур, ваше сиятельство. Потом поставлю второй – уже вокруг лагеря. Тварей помельче отпугнет. От крупных не спасет, но хотя бы предупредит – поручик узнает, если кто‑нибудь сунется.

Вокруг лагеря… Немало. Я и не думал, что Борменталь способен управиться с контуром такого размера и силы. Изначально его присутствие здесь подразумевало только возню с записями и приборами, которые приехали в грузовике, но и от работы ученик Воскресенского явно не бегал. Разве что выбрал вместо топора или лопаты другой инструмент – куда более изящный и могучий.

Линии под руками Борменталя засияли чуть ярче – значит, мана шла ровно, без рывков. Я бы так точно не сумел – так что решил не мешать и зашагал дальше, за палатки.

Лагерь жил своей жизнью: стучали топоры, скрипел снег под сапогами, кто‑то негромко ругался у костра – то ли подпалил рукавицу, то ли обжегся о котелок. Обычная армейская суета, в которой нет ничего героического, но без которой ни одна экспедиция не продержится и трех дней.

Все шло как надо. Можно выдохнуть – хотя бы на минуту.

Я поднялся чуть выше – туда, где камни расступались и поверх сосен на дальнем склоне открывался вид на север. Дуб остался правее – его корявый ствол чернел на фоне неба, которое уже густело, наливаясь сизым сумраком и готовясь к ночи. Закат догорал, и последние розоватые отблески ложились на верхушки сосен, не добираясь до земли.

Тайга лежала внизу подо мной – огромная, темная и молчаливая. Отсюда, с высоты Подковы, она казалась не лесом, а целым миром: бескрайним морем деревьев, уходящим к горизонту, где небо сливалось с заснеженной хвоей, и различить их было уже невозможно. Ближе к Подкове сосны стояли густо, но дальше на север чуть редели – и там над ними поднимались другие. Выше, толще – и еще темнее. Великаны со стволами в два обхвата обхвата с кронами, похожими на грозовые тучи, зависшие над землей.

Где‑то там, за этими великанами, пряталось озеро. То самое, что было отмечено на карте отца – неровный овал с пометкой рядом: крохотный квадратик с перечеркнутыми линиями. Рубежный камень. Скала с письменами, до которой мы доберемся уже ближе к весне, когда дни станут длиннее, а мороз хоть немного отпустит.

Запретные места, куда человеку дороги нет – и не потому, что кто‑то запретил или из‑за древних суеверий. Тайга сама решает, кого пускать. И умеет наказывать тех, кто ослушался.

Мысль оказалась такой острой и тревожной, что на мгновение мне почудился каркающий голос – хриплый, чуть насмешливый, с той самой интонацией, которую ни с чем не спутаешь. Я даже обернулся, обшарив взглядом камни и стволы за спиной.

Никого. Ни единой живой души, кроме моей собственной. Молчан умел появляться из ниоткуда – но сегодня, видимо, решил…

– Ваше сиятельство!

Этот голос был настоящий – и совсем не каркающий. Рахметов стоял чуть ниже по склону, а рядом с ним – Седой, с «Холландом» на ремне и выражением лица, которое явно предвещало… Нет, не неприятности – скорее очередную загадку.

За которой, впрочем, неприятности тоже наверняка последуют.

– Пойдемте, – Рахметов развернулся и вытянул руку в сторону дуба. – Вам стоит кое‑что увидеть.

Вблизи дерево казалось еще больше, чем снизу от подножья Подковы. Ствол уходил в землю, как колонна, и корни толщиной с мое бедро расползались по камням во все стороны, вспарывая мерзлый грунт. И между ними, в ямах и щелях, что‑то белело – но не только снег.

Кости.

Не одна и не две – десятки. Разбросанные, расколотые и обглоданные. Некоторые совсем свежие, с ошметками сухожилий и клочьями шерсти. Другие – старые, серые, наполовину вросшие в землю. Птица, судя по всему, столовалась здесь не первый год, и мусор за собой не убирала.

Седой присел на корточки и вытащил из‑под корня длинную изогнутую кость. Повертел в руках, хмыкнул.

– Олень. Может, лось – тут сразу не разберешь. – Он отложил ее и потянул вторую, покороче. – А вот это…

– Человек? – поморщился Рахметов.

– Нет. Медвежья, скорее всего. Но дальше есть и другие.

Седой поднялся и повел нас вокруг ствола, к тому месту, где корни образовывали нечто вроде неглубокой ниши, заваленной костями и перьями. Здесь свежих останков почему‑то было больше: ребра, позвонки, осколки черепов. Часть я опознал сразу, но несколько костей сверху явно не принадлежали зверью.

Тоньше. Ровнее. Слишком знакомые по форме, чтобы притворяться, будто не замечаешь.

– Вот, – Седой ткнул пальцем в то, что когда‑то было бедром. – Эта – точно человеческая. И не одна. Там, в глубине, еще.

Я опустился на корточки, разглядывая кость.

Старая – не свежая. Серо‑желтая, без следов плоти, но и не рассыпающаяся. Год, может два. Вольный искатель, который зачем‑то решил забраться слишком далеко в Тайгу? Или кто‑то из зубовских? А может, и упырь, пролежавший под снегом сотню лет перед тем, как угодить на ужин к хозяйке дуба.

На уровне анатомии разницы, скажем так, никакой.

– Ваше сиятельство, – Седой повернулся и вытянул из кучи еще одну находку. Половину нижней челюсти – явно не человеческой. Массивная, с клыками, длиной примерно в локоть. – Вот это видали?

– Волк?

– Волчище. С аспектом – без него такие не вырастают. – Седой взвесил кость на ладони. – Только у тех, что мы били в Орешке, зубы были раза в два поменьше.

– Может, вожак? – осторожно поинтересовался Рахметов. – Или?..

– Тогда уж вожак вожаков, – усмехнулся я. – Таких мы еще не встречали.

Я посмотрел на челюсть, на разбросанные кости, потом – вверх, на дуб, где до нашего появления сидела чайка‑переросток. Тварь, которая охотилась на волков размером с годовалого жеребенка. И не только на них – судя по коллекции, птица жрала все, что попадалось – особенно в последнее время. Лосей, оленей, кабанов. Некрупных медведей. Людей, если подворачивались. Наверняка и тварей рангом повыше – вроде мелких бесов, если те забирались в ее охотничьи угодья.

– Растут, – тихо сказал я. – Не только хищники, но и их добыча. Крупнее, аспект сильнее. Ящер, которого мы свалили у Орешка, был куда больше обычного – но я думал, это единичный случай. Чайка – второй. Огневолк с такой челюстью – третий. – Я указал взглядом на груду костей под ногами. – Наверняка там найдутся еще примеры.

– Многовато для совпадения, – кивнул Седой.

Многовато. И те загадочные показания приборов, про которое Воскресенский говорил еще осенью, понемногу становились не просто цифрами. Магический фон рос – и вместе с ним росло все остальное. Деревья. Твари. Аспекты.

Лес за Невой и раньше был опасным местом, а теперь…

Рахметов молчал, но я заметил, как он нахмурился. Явно сообразил, во что он и доверенные ему люди только что вляпались по моей воле. Пятнадцать солдат, один офицер, двое вольников и ученый – против Тайги, которая с каждым днем отращивает себе зубы покрупнее.

– Поручик, – тихо сказал я. – Если откажетесь остаться – я пойму. Вас сюда направили не для того, чтобы вы рисковали людьми из‑за амбиций князя Кострова.

Рахметов посмотрел на меня. Потом на Седого. Потом – вниз, на лагерь, где уже горели два костра и стучали топоры.

– Нормально, – вздохнул он. – Справимся, ваше сиятельство.

– Подумайте хорошенько. После того, как я уеду обратно – вы будете сами по себе. Грузовик мы оставить не можем. – Я указал рукой на машины за палатками. – Сорок километров на север от крепости – сложная техника быстро выйдет из строя, и даже чары не помогут надолго. Смена прибудет в середине февраля, а вас тут всего восемнадцать человек.

– Девятнадцать.

Борменталь подошел незаметно – я даже не услышал шагов. Стоял чуть позади, засунув руки в карманы шинели, и лицо его оставалось спокойным, будто речь шла не о месяце в Тайге в окружении тварей с аспектами, а о расписании лекций.

– Я останусь, – твердо проговорил он. – Лагерю нужна защита. Нужны чары. И нужна нормальная связь с крепостью – без нее вы даже не узнаете, если что‑то пойдет не так.