Текст книги "Молот Пограничья. Гексалогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 68 (всего у книги 91 страниц)

Глава 13

Сокол споткнулся, будто зацепившись за что‑то носком ботинка, и едва не уронил штуцер. Потом вытаращился, открыл рот и принялся недоумевающе хлопать глазами, периодически выдавливая из глотки что‑то среднее между вздохом, хрипом и едва слышным «с чего вы взяли, ваше сиятельство?».

Оставайся у меня хоть самая капля сомнений в истинном происхождении бравого фельдфебеля, я, пожалуй поверил бы – настолько убедительно выглядел этот маленький спектакль. Артистические способности у парня всегда были заметно выше среднего, а на этот раз он и правда старался.

Впрочем, недолго. Явно сообразил, что его тайна раскрыта окончательно и бесповоротно, и тут же перестал паясничать – подобрался, выпрямился и зашагал ровно, догоняя меня. Взгляд Сокола не мгновение стал недобрым и колючим, но через мгновение сменился смиренным и даже почти жалобным, а из тощей груди вырвался тоскливо‑протяжный вздох человека, который понял, что дальше ломать комедию уже ни к чему.

– Что, так заметно? – печально усмехнулся Сокол. – Или просто где‑то прокололся?

– Всего по чуть‑чуть. – Я решил не напускать тумана – и принялся рассказывать: – Если честно, подозрения у меня уже давно были, чуть ли не самого начала. Бегаешь быстро, скачешь, как таежный заяц. И Полина Даниловна – сестра моя – на тебя всегда поглядывала. Говорить ничего не говорила, но думала наверняка, хоть и сама не знала, что именно. У целителей на Одаренных нюх, сам знаешь.

– Знаю, – буркнул Сокол. – Поэтому и прятался. И от Полины Даниловны, и от всех остальных тоже. И как вы меня почуяли?..

– Ну… вообще‑то я и не почуял, – честно признался я. – Силу скрывать ты мастер, ничего не скажешь. Тут ни Горчаков, ни Орлов, ни Белозерский бы, пожалуй, не справился.

– А как же тогда?..

– Я ж говорю – резвый больно. И крепкий. Вроде тощий, а зубовских гридней в бою так кромсал, что клочья летели. Обычные люди, ты уж меня извини, так не дерутся.

– Когда припрет – дерутся.

Сокол снова посмотрел исподлобья, и на этот раз в его взгляде отчетливо читалось… Нет, даже не недовольство – гнев. Парень сердился то ли на меня – за то, что вот так легко провел его, толком не имея аргументов или доказательство, то ли на самого себя – за то, что повелся.

И несколько минут мы шагали молча, старательно огибая сначала храм, потом снежную крепость, вокруг которой уже вовсю кипела баталия – мальчишки пошли в рукопашную: похватали сосульки и принялись задорно колошматить друг друга, ломая хрупкие ледяные мечи об шапки и полушубки. Сокол наблюдал за ними так, будто всерьез надеялся научиться секретам стратегии и тактики у десятилетних вояк. Потом оборачивался на купола храма, потом на двух молоденьких девчонок, прошагавших мимо – в общем, делал все, лишь бы не продолжать беседу.

Но когда шум и крики остались позади, я продолжил ее сам.

– Но это все, конечно же, ерунда. Должен сказать, ничего выходящего за рамки способностей обычного человека ты не делал, – усмехнулся я. И все‑таки уточнил: – Обычного сильного, быстрого и очень‑очень везучего и сообразительного человека. Который к тому же кое‑что смыслит и в этикете, хоть и старательно изображает из себя парня, у которого за плечами от силы деревенская школа.

– Не было школы, – вздохнул Сокол. – Только реальное училище в Новгороде.

– А окончательно я убедился, кстати, совсем недавно, – продолжил я. – Когда перебирал кое‑какие бумаги, которые нам любезно оставили в усадьбе его сиятельство Николай Платонович с сыновьями. Многое они успели вывезти, но до фотоальбомов, полагаю, руки все же не дошли. – Я спустился с тротуара и, пропустив медленно ползущий куда‑то грузовик, зашагал через улицу. – Знаю, рыться в чужих воспоминаниях не вполне достойно порядочного человека, однако и там порой можно найти кое‑что интересное. К примеру – фото сослуживцев старика Зубова из гвардейского полка. Самой карточке лет сорок, не меньше, однако один офицер на ней… Штабс‑капитан. Лет на пять старше, чем ты сейчас, но сходство поразительное. Я бы даже сказал – фамильное.

– Может, хватит уже намеков, Игорь Данилович? – раздраженно проворчал Сокол. – Что вы хотите всем этим сказать?

– Смею надеяться, дальше говорить будешь ты. А знать я хочу… да хотя бы твою настоящую фамилию – для начала.

Голос я повышать не стал. Но тон все же чуть сменил – на более… скажем так, убедительный. Чтобы Сокол потрудился вспомнить, что разговаривает не с приятелем из гридней и даже не со старшим армейским чином, а со своим князем. Который по определению не только имеет право, но и должен знать о своем человеке все, что сам посчитает нужным. И если всякую ерунду я обычно предпочитал оставить без внимания, то Дар игнорировать уж точно не собирался.

– Дадиани мы, – тихо проговорил Сокол. – Княжеский род из Тифлисского уезда. Древний. В смысле – род, а не уезд.

– Дадиани? – Я приподнял бровь. – Что‑то ты на грузина не похож.

– Может, потому и живой, что не похож, ваше сиятельство.

Сокол мрачно усмехнулся и снова замолчал. Правда, на этот раз уже ненадолго – всего на минуту или две. И потом заговорил сам. Без особой охоты, но все увереннее и быстрее, будто в глубине души отчаянно желал поделиться тайной хоть с кем‑то.

– Я больше в матушку пошел, Игорь Данилович, – пояснил он. – Урожденная графиня Троекурова. А от отца у меня, можно сказать, только фамилия.

– Которую ты почему‑то старательно скрываешь, – заметил я. – Хоть благородное происхождение и дало бы тебе многое – даже будь ты бастардом, как я.

– Бастард? Да куда там. – Сокол в очередной раз протяжно вздохнул. – Самый что ни на есть законный наследник. Хоть и четвертый по счету.

– Четвертый? – переспросил я. – Значит, у тебя еще и братья есть?

– Два брата и сестра… были, – едва слышно ответил Сокол. – Лет пятнадцать назад случился процесс… громкое дело. Но вы про него могли и не слышать. Такое в газетах обычно не пишут. Да и по возрасту знать не положено – вы ж тогда, небось, еще и читать‑то не умели.

Пятнадцать лет назад меня тут еще не было. Тогда – то есть, через несколько много веков от нынешней эпохи – бессмертный Страж Тарон занимался тем, что нес по галактике слово всемогущего Отца, порой подкрепляя его огромным двуручным молотом или планетарными бомбардировками. А белобрысого паренька, который тогда еще и знать не знал, что однажды примет княжеский титул и фамилию Костров, в силу возраста нисколько не интересовали какие‑то там процессы.

– Твою семью в чем‑то обвинили? – спросил я.

– Когда судят аристократов, речь всегда идет о бунте или заговоре против короны. – Сокол пожал плечами. – Я слышал, тогда государева канцелярия арестовала чуть ли не сотню человек. Всех подряд – самих князей, их жен, детей. Несколько родов, от младенцев до дряхлых стариков. Кого‑то лишили титула и сослали в Сибирь, кого‑то разжаловали в солдаты и отправили служить на южные границы. Кого‑то… – Сокол провел пальцем по горлу. – Полагаю, именно это и случилось со всей моей родней.

– Они были виноваты?

– Не знаю. Но когда за отцом пришли, он убил государева человека. Прямо у меня на глазах. А такое не прощают.

Я молча кивнул, изображая понимание, хотя на самом деле его было совсем немного. У меня имелись какие‑никакие представления о том, что творилось в Империи последние полтора‑два века, но политические игрища аристократов в них точно не входили. В прежней моей жизни не было ничего подобного – да и в этой я всегда выбирал честную схватку, а не интриги.

Да и какая, в сущности, разница? Даже если глава рода Дадиани и был изменником и заговорщиком, даже если он предал императора, в верности Сокола сомневаться не приходилось. Парень уже не раз рисковал головой, защищая вотчину. И доверие честно заслужил – хоть и не посвятил меня в свои тайны.

Впрочем, кто на его месте поступил бы иначе?

– Значит, тебе тогда было всего…. – Я проделал в уме нехитрые вычисления, – восемь, или около того. – Пожалели по малолетству?

– Думаете, Тайную канцелярию смущает чей‑то там возраст? – Сокол неровно ухмыльнулся. – Нет, ваше сиятельство. Я просто удрал. Дара у меня тогда было всего ничего, так что искать особенно не стали. А может, повезло.

– Не иначе, – усмехнулся я. – А дальше что?

– Да ничего особенного, ваше сиятельство. Из Тифлиса уехал, конечно же. Сначала в Москву, потом в Новгород, а оттуда в Вельский уезд. – Сокол чуть прикрыл глаза, уносясь мыслями в прошлое. – Бродяжничал, воровал, дрался… Водку пить в десять лет начал. Наверное, так и жил бы, пока не убили дурака – но встретился на пути хороший человек, мужик из отставных солдат. Он мне, можно сказать, как отец был.

– Был? – зачем‑то уточнил я. – А теперь?..

– Помер. Давно уже, лет пять как. – Сокол махнул рукой и продолжил рассказ: – В дом к себе взял, вырастил, как родного. Помог документы выправить, а как возраст подошел – попросил у своих, чтобы вольноопределяющимся в полк взяли. А дальше вы, получается, и так знаете.

– В общих чертах. – Я шагнул на тротуар и неторопливо двинулся вдоль длинного двухэтажного здания. – А на Пограничье ты как оказался?

– Здесь‑то? Да… нехорошая история вышла, ваше сиятельство. – Сокол улыбнулся, но как‑то виновато. И даже чуть втянул голову в плечи, будто это воспоминание почему‑то оказалось не из приятных. – Мы с ребятами слегка подгуляли в увольнительной. И решили зайти в кабак на бильярде сыграть. А там один из младших офицеров как раз был. И так вредный мужик, а тут еще и выпил сверх всякой меры – и вот приспичило ему к столу без очереди лезть. Ну, я ему раз сказал, два сказал… В общем, слово за слово – мы его на улицу вывели, бока намяли. И на голову ведро с помоями вместо фуражки надели.

– У‑у‑у… – протянул я. – И что? Нажаловался?

– Да кто ж его знает. Может, и постеснялся. Это ж представляете, какое позорище – Одаренному графу простые солдатики морду набили?.. – Сокол рассмеялся – но тут же снова посерьезнел. – Я дожидаться не стал. Утром рапорт написал и сам на Пограничье попросился.

– И как, взяли?

– Сюда кого угодно возьмут, ваше сиятельство. Места глухие, довольствия – кот наплакал, даже с выслугой. А люди в гарнизоне нужны. – Сокол пожал плечами. – Значит, сама Матерь велела сюда ехать – от греха подальше. Да и в Вельске меня держать не стали. Видимо, знали уже, какое недоразумение ночью вышло.

Я снова кивнул. История подозрительно напоминала ту, что случилась не так давно в Орешке – как раз перед тем, как Сокол со своими парнями попросился ко мне на службу. И наверняка именно так оно и было: горячий нрав, доставшийся от древнего рода грузинских князей и столь полезный в бою, в обычной жизни мог сослужить плохую службу. И явно частенько заставлял бравого фельдфебеля влипать в те еще приключения.

Впрочем, уж тут я ему точно не судья – меня самонадеянность и любовь к дракам завели куда дальше, чем в Вельский уезд.

– В общем ясно все с твоей биографией, Сокол, – улыбнулся я. – Лихой ты парень, ничего не скажешь. Но толковый. А мне как раз такой здесь и нужен… Останешься в Гатчине за главного?

Наверное, надо было как‑то… поаккуратнее, что ли. Подготовить беднягу заранее, может, даже пожаловаться на хлопоты и докучливых просителей из числа местных. Но я, как и всегда, рубанул сплеча – и Сокол остановился, будто налетев лбом на стену.

– Я?.. – пролепетал он, медленно поворачивая голову. – Так, ваше сиятельство…

– Ты. Больше некому. – Я осторожно взял парня за плечи и развернул к себе. – У Горчакова своя вотчина есть, а Жихарь мне в Отрадном нужен. Да и не справится он – тут ведь не только по хозяйству суетиться надо, но и людьми командовать. И в бой водить, если придется. А ты со своими ребятами уже давно знаком, тактике все обучены. Значит, вам тут и оставаться.

Сокол еще не ответил, но я и так знал, что возражений не последует. В глазах напротив медленно разгоралась искорка. Может, та самая, что в свое время заставила главу рода Дадиани пойти против Москвы и всемогущего императора. И если уж его отпрыску стало тесновато в гарнизоне крепости в Орешке, то работа посложнее для него будет в самый раз.

Амбиции, черт бы их побрал. Весьма опасная штука – но сейчас без них никак.

– А надолго, ваше сиятельство? – осторожно поинтересовался Сокол. И тут же слегка прикрыл глаза, будто считая что‑то. – Ну, если в усадьбу, и еще человек пятьдесят – то можно… А лучше – тридцать.

– Десять бойцов, – отрезал я. – И крутись, как знаешь.

– Десять?.. – одними губами прошептал Сокол – видимо, уже представляя, как останется с горсткой гридней охранять село чуть ли не вдвое больше Отрадного. – Как?

– А вот так. – Я легонько похлопал его по плечу. – Еще человек двадцать‑тридцать здесь наберешь, если надо. Хоть из вольников, хоть из отставных солдат, хоть из лесорубов – сам поймешь, на месте виднее. Людей ты вроде знаешь, денег оставлю, а брони и штуцеров у Зубовых в оружейне – завались. Главное, дров не наломай… Телефон в усадьбе имеется. – Я указал взглядом на Николаевскую улицу. – Если что – звони, мигом прилечу.

– Далеко из Отрадного лететь, ваше сиятельство. – Сокол поджал губы и шумно выдохнул через нос. – Извара‑то поближе будет.

– Да знаю я, что поближе, – поморщился я. – Поэтому сразу говорю: если что – не геройствуй. Машины держи наготове, уходи через лес. Главное, людей береги, а там уж сообразим как‑нибудь… Справишься?

– Справлюсь, ваше сиятельство. Если надо – справлюсь, – проговорил Сокол, нахмурившись. И вдруг улыбнулся – мягко и жалобно, как ребенок. – Только вы уж нас надолго не бросайте, ладно?

– Постараюсь. И подкрепление дам, как смогу, – пообещал я. – А пока – сам знаешь, что в Отрадном творится. Треть дружины, небось, до сих пор в лазарете, и других мне взять негде.

– Да понимаю я, понимаю… Завтра домой поедете?

– Сегодня. – Я развернулся на каблуках ботинок. – Там тоже дел хватает.

Глава 14

Жив‑камень мягко сиял оранжево‑желтым. Я носил его при себе неделю и два дня – вполне достаточно, чтобы могучий артефакт не только полностью настроился на нового хозяина, а еще и успел подтянуть изрядное количество маны, насыщенной красками аспекта. Под чуть теплой гладкой поверхностью переливалось пламя, и я мог бы смотреть на него целую вечность.

Но пришел сюда совсем не за этим. Стены подвала будто чуть сдвинулись, намекая, что пора бы уже удачливому и отважному наследнику рода Костровых заняться делом. Точнее, алтарем, который темнел впереди. Восстановить и справедливость, и фамильное достояние, и магическую защиту вотчины… И вообще все, что еще можно восстановить.

Подземелье Гром‑камня ждало меня – и дождалось.

Я шагнул вперед и почувствовал, как камни под ногами едва заметно вздрогнули. У местных чар не было силы, и все же они никуда не делись. И сейчас будто замерли, чтобы не спугнуть источник запередельной мощи, который вдруг оказался так близко.

– Ну, привет, – тихо проговорил я, улыбнувшись. – Я кое‑что принес.

Моя рука протянулась над алтарем, и воздух под пальцами едва заметно зарябил, а потом и засветился. Я вполне обошелся и без иллюминации, однако кресбулат уж точно не расплавился бы при обычной температуре – так что пришлось постараться. Первородное пламя вспыхнуло еще ярче, набирая силу, и металл Древних сначала выпустил крохотные искорки, потом тихонько дернулся – и, наконец, сдался.

В свой последний визит в подземелье усадьбы я просто‑напросто расплавил оправу, но теперь действовал куда изящнее и осторожнее. Магия могучим потоком струилась через мои пальцы, и металл отвечал ей, меняя форму. Тонкие кресбулатовые щупальца сначала поднялись навстречу ладони, а потом чуть изогнулись. То ли изображая готовность принять драгоценный дар, то ли уже требуя, чтобы он поскорее оказался на месте.

Я не стал спорить, и свободной рукой опустил жив‑камень на его ложе. Может, предки отца и знали, как обращаться с чарами, однако вряд ли хоть один из них обладал силой, сравнимой с мощью первородного пламени. Я же сумел влить в кресбулат столько клокочущей энергии, что он повиновался моей воле и стал мягче воска, чтобы через обнять кристалл блестящим кружевом. Металл коснулся граней и чуть потускнел, застывая, но перед этим все же успел принять форму – куда изящнее и совершеннее той, что была раньше.

И магия ожила. Она не растворились в эфире без остатка, а лишь заснула, и теперь снова пробуждалась, протягивая во все стороны невидимые щупальца. Я не спешил проверять ее работу. Просто стоял и ждал, пока жив‑камень – совершенный, могучий, куда больше и сильнее прежнего – напитает маной все усохшие от энергетического голода контуры. Будь у меня желание – пожалуй, мог бы сразу промчаться над усадьбой к Тайге или нырнуть в выцветший мир астрала и взглянуть, что осталось от боевых заклинаний, подвешенных на ниточки охранных чар.

Но вместо этого я прикрыл глаза, полностью погружаясь в едва осязаемое мягкое тепло. Магия, просыпаясь, осторожно касалась меня, и я чувствовал каждую завитушку контура, когда‑то оставленную отцом, дедом, прадедом и другими предками. Будто все они сейчас по очереди шагали мимо невидимыми тенями, и каждый на мгновение останавливался, чтобы протянуть из небытия руку. Кто‑то бодро хлопал по плечу, кто‑то – наверное, пра‑прабабушки – легонько гладил, кто‑то ограничился взмахом – и тут же исчезал, попрощавшись.

Мои предки. Мой дом. И сила – тоже моя.

Выдохнув, я отступил от алтаря. Впереди еще осталась возня с контуром, который следовало протянуть из горна кузни заново, но пока чарам было лучше не мешать. Магия, заложенная здесь куда более умелыми Костровыми, прекрасно работала и без моего участия, и даже в дополнительной энергии пока не нуждалась: за неделю соседства я зарядил трофейный жив‑камень с лихвой, и теперь он сам спешил избавиться от излишков.

А меня ждала еще одна встреча. Может, и не такая серьезная и важная – но уж точно куда более радостная.

* * *

– Говорю вам, Катерина Даниловна – это сомнительная мысль. Весьма сомнительная!

Я улыбнулся и прикрыл за собой дверь в оружейню – тихонько, чтобы ненароком не помешать беседе двух светлых умов. Его сиятельство профессор, похоже, уже успел проникнуться к сестренке таким уважением, что спорил с ней так же, как спорил бы с коллегами из московской Академии. Беспощадно, однако при этом исключительно вежливо, без тени снисходительности.

Старик уже успел испачкать рукава рубахи. И даже закатал их по локоть, чтобы одежда не мешала ковыряться во внутренностях разложенного на деревянном настиле Святогора. С тех пор, как я был здесь в последний раз, волот успел лишиться остатков брони, зато снова обрел оторванную Зубовым руку. И, кажется, именно сейчас и решался вопрос, сможет ли она работать, как раньше – или останется висеть бесполезным металлическим грузом.

И я бы скорее поставил на первое – настолько увлеченный и сосредоточенный вид был у обоих «лекарей». Катя не только подключила Воскресенского к ремонту боевой машины, но и каким‑то образом сумела всучить ему отвертку – невиданное зрелище. Если прежде профессор буквально воплощал собой рафинированный образ ученого‑теоретика, то теперь стремительно превращался еще и в практика – прямо на моих глазах.

Лоб Воскресенского вспотел, очки в золотой оправе соскользнули на нос, на щеке красовалось пятно то ли сажи, то ли отработанного масла, которым Катя щедро смазывала металлические суставы Святогора. Судя по царапинам на руках, бедняга уже не раз зацепил острые детали, но его это нисколько не смущало. Старик будто сбросил лет этак тридцать махом, а то и все шестьдесят. Сверкал глазами, как подросток, и работал с такой увлеченностью, что не заметил, как я вошел.

Даже появись здесь сам государь император во всем блеске орденов и золотого шитья на эполетах, Воскресенский, пожалуй, не соизволил бы отвлечься от волота и приветствовать его величество.

– Впрочем… Может, вы и правы, – задумчиво продолжил он, выдохнув. – В конце концов – что мы вообще знаем о чарах, которые заставляют работать эту удивительную машину? – Старик легонько постучал отверткам по металлическим ребрам Святогора – как раз там, где сталь каркаса, провода и трубки сходились к центральному блоку с углублением для жив‑камня. – Должен признаться, мне нечасто приходилось видеть магию такого рода. И она очень сильно отличается от той, что мы преподаем студентам в Академии.

– Чем? – Катя подняла голову. – Слишком простая?

– Нет, ничуть. Большинство моих коллег склонны считать, что создание чар – точная наука. Такая же, как конструирование механизма или электрической схемы. Как сама математика. Но, видимо, этот подход все же нельзя считать единственно верным… Видите ли, Катерина Даниловна, – Воскресенский снял очки и принялся вытирать их носовым платком, – разница заключается не в сложности магии как таковой, а скорее в подходе. В наши дни принято оперировать контурами, как инструментом. Ровно, четко, можно сказать, как по линейке. Все заранее рассчитывается по формулам, а значит, работает понятно и заведомо предсказуемо.

– Как по линейке? – улыбнулась Катя. И опустила ладонь на огромную руку – точнее, ее стальную кость, перевитую проводами. – Но здесь все совсем иначе!

– Именно это я и хотел сказать, моя дорогая! – Воскресенский кивнул и пристроил очки обратно на нос. – Говорят, что когда‑то создатели боевых машин вроде вашего Святогора учились у Древних колдунов. Не знаю, правда это или нет, однако их магия совсем другая. В контурах почти нет ровных линий, а любая структура неизменно оказывается сложнее и на первый взгляд лишена всякого порядка. Это больше похоже… – Старик на мгновение задумался, подняв взгляд к потолку, и продолжил: – похоже на плетение кружева. Чистое искусство, которое порой не поддается расчету, однако на деле обладает безупречными интервалами и пропорциями – как живопись или музыка. В каком‑то смысле ваши предки были самыми настоящими художниками.

– Кружево? – фыркнула Катя. – Если так – здесь слишком много бесполезных завитушек.

– Бесполезных? Как знать. – Воскресенский покачал головой. – Для человека непосвященного контур действительно может выглядеть нагромождением излишеств, созданных исключительно для красоты картины. Но стоит убрать хоть один элемент, хоть одну‑единственную крохотную ниточку – и весь узор рассыпется, исчезнет… Смею предположить, Катерина Даниловна, что в чарах вашей машины нет ничего лишнего.

– Тогда почему больше не делают таких, как Святогор? Я как‑то раз видела волота в Орешке и еще двоих в Москве, но они…

– Совсем другие. Конечно же, – кивнул Воскресенский. – Наследие иной эпохи, прошлого столетия. Может, и не такого сурового, как те годы, в которые ваш железный друг появился на свет, но куда более прагматичного. Кто‑то из моих коллег наверняка сказал бы, что чары, подобные этим перестали создавать из‑за того, что они безнадежно устарели и нисколько не практичны. Однако, боюсь, истинная причина совсем не в этом. – Старик улыбнулся одними уголками рта и почти шепотом продолжил: – Мы просто‑напросто разучились творить такую магию. Ведь провести черту по линейке может любой, у кого есть руки и карандаш, но чтобы нарисовать картину нужен еще и талант. То, что позволит Одаренному во всех смыслах человеку…

Воскресенский оседлал любимого конька и явно был готов говорить о теории магической науке если не бесконечно, то час или два запросто. Прерывать его казалось почти преступлением, однако я слишком сильно скучал по сестре. Да и все же не собирался стоять в оружейне еще невесть сколько – дела не ждали.

Я шагнул вперед, и меня, наконец, заметили. Как ни странно, Воскресенский – первым.

– Игорь Данилович… – растерянно пробормотал он, поправляя очки. – Это вы?

– Игорь!

Катя обошлась без разглядываний – подпрыгнула, вихрем промчалась через оружейню, повисла у меня на шее и уткнулась лбом в грудь. Освободиться из ее хватки так и не получилось, так что я просто приподнял сестру и вместе с ней направился здороваться с профессором.

– Доброго дня, друг мой, доброго дня! – проговорил тот, с неожиданной силой и напором сотрясая мою свободную руку. – Не ожидали вас так рано!

– Я и сам не ожидал. – Я, наконец, сумел вырваться из Катиной хватки и поставить ее на пол. – Вижу, работа идет полным ходом.

– О да. Если честно, я даже ненадолго отложил расчеты по вашей плотине, Игорь Данилович. – Воскресенский улыбнулся. – Волот куда интереснее. Такая древняя машина – и такая совершенная… Правда, что вы сами ковали его доспехи?

– Лишь малую их часть, Дмитрий Иванович. Ничего особенного. – Я махнул рукой. – Кстати, раз уж мы заговорили о чарах… Не могли бы вы взглянуть еще кое на что?

Сейф, вырванный грузовиком из стены зубовского дома, стоял на верстаке справа от входа в оружейню. Видимо, с того самого дня, как я отправил его домой, окончательно потеряв надежду справиться с охранной магией самостоятельно. Привлекать старика профессора к таким делам было, пожалуй, не слишком порядочно, однако вскрыть защиту чертовой железки, попутно не превратив ее содержимое в пепел, мог только он.

Раз уж Катя сама не сумела.

– Разумеется, друг мой!

Воскресенский с неожиданным для своих лет проворством поднялся и чуть ли не вприпрыжку направился ко мне. Катя посмотрела ему вслед, потом перевела взгляд на сейф – и вдруг хитро заулыбалась. Видимо, сообразила, что я задумал использовать знания и опыт его сиятельства профессора в своих целях.

– Полагаю, вас интересуют чары, который повесили на этот металлический ящик? – Воскресенский чуть наклонился и приспустил очки на нос – видимо, на таком расстоянии они ему скорее мешали. – Хм… весьма крепкая работа. Пожалуй даже не лишенная определенного изящества. Вы знаете, кто ставил защиту?

– Не уверен. Полагаю, лично мы с ним не знакомы, – быстро ответил я. И будто бы невзначай поинтересовался. – Скажите, Дмитрий Иванович, а вы могли бы – чисто теоретически, разумеется! – вскрыть контур, не навредив металлу и тому, что под ним скрывается?

– Я? Конечно же. – В голосе Воскресенского на мгновение прорезалась уязвленная гордость. Эти чары – дело рук и Дара весьма способного мага, но ему еще предстоит многому научиться… Желаете попробовать?

– Почему бы и нет. – Я пожал плечами, старательно изображая что‑то вроде равнодушия. – Мне любопытно посмотреть на вашу работу.

– И мне тоже, – изящно встряла Катя.

Я бы на месте его сиятельства профессора не поленился бы задать пару вопросов. Но тот или сам был не прочь размяться, или вообще не интересовался ничем, кроме магии. И вместо того, чтобы занудствовать, тут же принялся водить руками перед дверцей сейфа. Выглядело это скорее забавно, чем эффектно, но явно работало: не прошло и минуты, как Воскресенский резко потянул на себя невидимую ниточку, будто распуская последний узел, и удовлетворенно выдохнул.

– Вот и все, друзья мои, – сообщил он, отступая на шаг. – Теперь можете открывать. Если, конечно же, вам известна комбинация.

– Полагаю, мы можем обойтись и без нее. – Я невинно улыбнулся и коснулся ладонью дверцы около замка. – Ключа у меня, кстати, тоже нет – так что осторожнее, Дмитрий Иванович, сейчас здесь будет жарко.

Мои умения даже рядом не стояли с мастерством его сиятельства профессора, так что пришлось, как обычно, работать чистой силой. Пламя полыхнуло на кончиках пальцев и с сердитым жужжанием вгрызлось в сталь. На самом сейфе бывший хозяин тоже не экономил, так что пришлось повозиться. И все же металл уступил магии, и искалеченный жарким огнем механизм жалобно щелкнул, отпирая дверцу.

– Что ж… грубовато – зато действенно, не так ли? – усмехнулся Воскресенский. И вдруг посмотрел мне прямо в глаза. – Признаться, мне тоже любопытно взглянуть, что вы забрали у покойного князя Зубова.