Текст книги "Молот Пограничья. Гексалогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 88 (всего у книги 91 страниц)

– Ну вот. Обратно поедем с комфортом. – Я кое‑как освободил руку и открыл дверцу. – Раз уж судари столь любезно предоставили нам транспорт.

Внедорожник завелся с третьего раза. Мотор скрипнул замерзшим железом, чихнул и нехотя затарахтел, стряхивая налипший снег со стекол. Я устроил Елену на переднем сиденье, укутав курткой и еще каким‑то одеялом, которое валялось сзади. Включил печку – и в кабину хлынул воздух из‑под капота. Пока еще такой же холодный, как снаружи, но уже готовый превратиться в спасительный жар.

Елена сидела молча. Не благодарила, не спрашивала, как я сумел ее отыскать и почему на мне огромные отцовские сапоги и куртка на несколько размеров больше нужного. Даже не пыталась рассказать, как попалась годуновским головорезам. И только когда я вернулся в машину, собрав разбросанное по опустевшему лагерю оружие, наконец, заговорила.

Точнее, спросила – видимо, ее больше всего на свете сейчас почему‑то волновала такая ерунда.

– Скажи… А у тебя с этой… – Глаза Елены блеснули в полумраке кабины, – с этой твоей Галкой – точно ничего не было?

Глава 22

– А значит, судари, настало время действовать!

Последние мои слова прозвучали в тишине. Мертвой, гробовой – даже часы на стене на мгновение смолкли. Такая обычно бывает или перед бурей, которая ломает и с корнями рвет вековые сосны в Тайге, или перед сражением. Когда боевая магия только копится в ладонях Одаренных, орудия молчат, первый выстрел еще не сделан, и даже негромкий щелчок карабина на ремне о приклад штуцера кажется раскатом грома.

Впрочем, сейчас так оно и было – нас ждало кое‑что покруче сражения или какой‑то там бури.

Я обвел глазами людей, стоявших вокруг стола. Обеденный зал Гром‑камня никогда не казался мне тесным, но сегодня в нем было не протолкнуться. Стулья сдвинули к стенам, чтобы вместить всех, и те, кому не хватило места, стояли вдоль стен или подпирали плечами дверной косяк.

На столе передо мной лежала карта. Большая, нарисованная от руки на нескольких наспех склеенных листах – Елизаветино и окрестности: дороги, леса, река, село с домами и старым детинцем, который по воле Годунова снова превратился в крепость. Общий план я набросал сам – после пары‑тройки полетов над лесом вспомнить очертания улиц было совсем несложно.

Потом кое‑что дополнил Сокол, старательно перерисовав ориентиры из блокнота – видимо, туда он заносил все сведения от разведчиков. За ним поработали Седой с сыновьями, а под конец еще и Гусь. Он в свое время ходил в Тайгу через вотчину Зубовых. Давно – но память у парня была отменная, да и художественные способности оказались получше наших. Еще полтора десятка закорючек превратили сомнительного вида линии и каракули в самый настоящий военный документ – грубоватый, зато вполне достоверный и разборчивый.

Достаточно, чтобы понять, с какой стороны ударить.

Я снова оглядел лица вокруг. Все, кого я мог назвать своими людьми, друзьями или хотя бы союзниками, были здесь. Горчаков возвышался над остальными мрачной седой громадиной. Дядя расположился у дальнего края стола, привычно хмурый. Сокол привалился к подоконнику с таким видом, будто его позвали на ужин, а не на военный совет – но наверняка не пропустил ни слова из сказанного. Старик Друцкий – коренастый, как пень, с заплетенной в косицу бородой, закрывал могучим плечом сына – свою темно‑рыжую копия помоложе. Жихарь торчал у двери, Аскольд стоял за моим плечом, а Седой с Иваном устроились в углу, поближе к выходу, по привычке держась на почтительном удалении от титулованных господ.

Все – кроме Урусова и Орлова. Из них по меньшей мере одного я мог бы назвать другом, однако и ему… особенно ему пока лучше не знать, что мы задумали. Чтобы не пришлось выбирать между дружбой и долгом перед короной, который его сиятельство градоначальник чтил превыше всего.

– Действовать, Игорь Данилович?.. Признаться, я не уверен. – Сокол отлепился от подоконника и шагнул к столу. – Гатчина отлично укреплена, и там мы выдержим нападение дружины хоть впятеро больше нашей. А если объединим силы – нас будет много. Зачем лезть на рожон, когда можно дождаться, пока Годунов придет сам?

– Потому что от людей не так много толку, когда заговорят орудия. – Я провел пальцем по карте, обводя место, где в последний раз видел пушки на походных лафетах. – У Годунова их не меньше шести, а скорее десяток, и вряд ли он решил сэкономить на снарядах. Укрепления Гатчины разобьют задолго до того, как из них выстрелят хоть раз.

Сокол поморщился, но кивнул – спорить здесь явно было не о чем.

– Тогда засада! – Младший Друцкий подался вперед и навис над столом, едва не уткнувшись рыжей бородой в карту. – Дадим им отстреляться по муляжам и укреплениям, а сами займем дома. Подпустим поближе и накроем огнем и магией. Один залп – и Годунов лишится трети бойцов, а то и половины.

– Но половина у него все же останется, – Рука старшего Друцкого легла на плечо сына, мягко отодвигая его в сторону. – А это полторы сотни штыков, а то и больше. Каждый отлично вооружен, одет в броню, обучен и верен роду Годуновых. Его сиятельство Борис Федорович не из тех, кто станет кормить неумех и дармоедов. – Друцкий на мгновение смолк и принялся барабанить короткими пальцами по столешнице. – Даже на укрепленных позициях бой будет немыслимо сложным, а самим идти в Елизаветино – сомнительная затея, Игорь Данилович. Нет, даже безумная. И к тому же у нас сейчас нет формальных причин…

– Годунов похитил мою дочь!

Горчаков шагнул вперед, и пол под ногами вздрогнул, а потом в обеденном зале вдруг похолодало, будто кто‑то открыл все двери и окна разом. Ледяные искорки мелькнули в глазах старика – аспект просыпался сам, без приказа.

– И едва не убил. Это не кажется вам достаточной причиной, Матвей Георгиевич?

– Прекрасно понимаю ваш гнев, друг мой. – Друцкий поднял обе ладони, но взгляд не отвел. – Однако мы едва ли имеем достаточно доказательств для такого обвинения. Игорь Данилович не оставил в живых тех, кого мог бы допросить граф Орлов у себя в ратуше. Боюсь, если попробуем обвинить Годуновых – они выйдут сухим из воды. Снова.

Я почувствовал, как на меня смотрят – не с упреком, скорее с тоской. Друцкий был прав, но лишь отчасти. Семь трупов в снегу у Невы – молчаливые свидетели, которые уже ничего не расскажут ни Орлову, ни государеву суду.

Мог ли я поступить иначе? Пожалуй. Изменило ли бы это хоть что‑нибудь? Нет, едва ли. Разведчики не носили никаких шевронов, и наверняка не называли бы имени своего господина – а тот, в свою очередь, не спешил бы заявить о своей причастности к похищению.

– Плевать. У нас нет доказательств? Что же прекрасно! – сказал я. Громко, во весь голос – так, чтобы услышали все. – Значит, обойдемся и без них. Я не собираюсь терпеть, что какой‑то столичный князек нападает на моих друзей и творит все, что ему заблагорассудится. Пограничье – наша земля, и пришло время напомнить об этом!

– И все же не следует забывать об осторожности, – отозвался дядя, не поднимая глаз от карты. – Если нападем сейчас – нас непременно выставят злодеями. Мятежниками.

– Значит, сделаем так, что выставлять будет уже некому. – Я сложил руки на груди. – Победителей не судят. Белозерский ждет нашего сигнала. В Москве тоже назревает буря, и лучшего момента может уже и не быть!

Я позволил тому, что держал внутри, выплеснуться наружу – не целиком, лишь малой части. Но и этого хватило: первородное пламя проснулось в груди, и от меня прокатилась волна – невидимая, но горячая и тяжелая. Отголосок той силы, что заставляла преторианцев идти за Стражем Тароном в самую безнадежную схватку – и побеждать там, где победить было невозможно.

Сейчас от того могущества осталось немного – но мой огонь все еще зажигал других. Я видел, как расправились плечи, как поднялись головы, а в усталых и встревоженных глазах людей вокруг вспыхнули недобрые огоньки.

– Я с тобой, Игорь. – Горчаков заговорил первым. Тяжело, ровно, будто бил молотом по наковальне. – Моему роду нанесли оскорбление, которое следует смывать кровью. У меня всего тридцать бойцов, но они прикроют спины твоим.

– А знаете, судари, это достаточно безумно, чтобы сработать, черт бы меня побрал! – Сокол криво усмехнулся. – И даже если нет – я все равно пойду за своим князем куда угодно.

Дядя молчал. Смотрел на меня, и я видел в его глазах то, к чему уже давно успел привыкнуть. Он поступил бы иначе. Выждал бы, стянул силы, дождался удобного момента – и даже дождавшись наверняка предпочел бы решить все миром или на государевом суде.

Будто это хоть раз срабатывало.

– Ты глава рода, – сказал дядя наконец. Хмуро, но без колебаний. – Твое слово – закон.

– Разумеется, мы тоже с вами, судари, – вступил старший Друцкий. Младший за его спиной кивнул, и по его лицу было заметно, что он‑то как раз ничуть не сомневался. – Но мне хотелось бы знать, что вы задумали, Игорь Данилович. Штурм – дело нешуточное, и без плана мы потеряем людей, ничего толком не добившись.

Этого вопроса я и ждал – с самого начала. И ответ у меня уже был.

– Елизаветино невелико, но веками стояло куда ближе к Тайге, чем Извара и Гатчина. Это почти крепость, а не просто село. – Я склонился над картой. – Годунов – Одаренный с рангом Магистра, сильнее любого из нас, а его люди умеют драться. Атаковать в лоб – смерть.

Друцкий прищурился и кивнул, явно ожидая продолжения.

– Со стороны Извары – поле. – Мой палец скользнул по карте и уперся в дорогу с востока. – Почти километр без единого укрытия. Со стороны Гатчины – укрепления с орудиями и картечницами.

– Мои люди не смогли подобраться даже ночью, – подтвердил Сокол. – Два прожектора – мышь не проскочит.

– Я проскочила.

Голос раздался из угла, где стояли Седой с Иваном. Галка вышла вперед – не торопясь, будто просто решила размять ноги. Я не успел заметить, как она появилась в господском доме, заодно успев сменить куртку и плащ на рубаху. Безразмерную, явно с мужского плеча.

Кажется, мою.

– Вот тут – два орудия на лафетах, прикрыты мешками. – Галка приблизилась к столу и, не спрашивая разрешения, взяла карандаш. – Тут еще два. Картечница на крыше дома. С юга – холмы, на которых расставлены караулы. И только с севера, можно сказать, ничего. – Галка отступила на шаг и посмотрела на меня. – Лес подходит к селу почти плотную, там сплошной бурелом. А дозорных я видела только на окраине, у домов – видимо, их князья решили, что оттуда никто не сунется.

– Потому что никто в своем уме не полезет через Тайгу зимой, – буркнул Седой.

– Значит, пусть считают нас безумцами. Ведь именно оттуда мы и атакуем. – Я усмехнулся и провел пальцем по карте, от Невы к северу. – Пройдем по льду вот сюда, где река загибается. А дальше – по притоку, на юг.

– Стрелка. Так она называется, кажется… – подсказал Седой, подавшись вперед. – Узенькая речушка, вьется, как змея, но от Невы тянется далеко. Замерзает чуть ли не до дна – лед крепкий… Машина, пожалуй, пройдет.

Последние слова Седой произнес уже вполголоса, будто сомневаясь, стоит ли вообще хоть таким образом поддерживать мою сумасшедшую затею – однако молчать все же не стал.

– Именно. По Стрелке – до озерца вот здесь.– Я обвел пальцем кружок. – Устроим привал, снарядимся. Оставим грузовики – и пойдем к Елизаветино прямо через лес. С севера, откуда нас не ждут.

– Почти десять километров по Тайге. – Сокол нахмурился, прикидывая расстояние. – Люди устанут. Слишком тяжелый переход, особенно сейчас – снега еще по колено, а кое‑где и по пояс.

– Да, – сказал я. – Но лучше устать, чем лезть на пушки и картечницы. Мы атакуем с марша – там, где нас не будут ожидать. Вечером, прямо перед сменой караулов. Надо только выдержать переход – и Елизаветино у нас в руках.

– Выдержим, Игорь Данилович. – Друцкий кивнул. – Непременно выдержим. Мои люди привычные, да и ваши, думаю, тоже не из неженок. Если нападем в сумерках, если сумеем подойти вплотную и застать врасплох… Но это все же штурм укрепленного села. – Он прищурился. – Нужно больше солдат. Хотя бы еще полсотни человек, чтобы…

– И они у вас есть, судари.

На этот раз голос раздался от дверей. Жихарь посторонился, и в зал шагнул Рахметов. Чуть взъерошенный, в расстегнутом кителе – явно с дороги. За его спиной в коридоре маячили еще двое офицеров.

– Поручик, – Я нахмурился, – если мне не изменяет память, вы сейчас должны быть в Гатчине, где вас оставили за старшего. Покинули пост?

– Так точно, ваше сиятельство. Готов отвечать. – Рахметов вытянулся и склонил голову. – Однако у меня не будет иной возможности сказать, что все три отделения – сорок пять человек – и мои товарищи‑офицеры готовы сражаться на вашей стороне.

– Вот как? – Я усмехнулся. – Полагаю, вы представляете себе последствия, поручик? Через несколько дней столичные газеты вполне могут назвать меня мятежником и обвинить в заговоре против короны.

– Позвольте не согласиться. – Рахметов ответил без паузы, будто готовил эти слова заранее. – Мятежниками назовут проигравших. А тех, кто победит – назовут героями.

Я мог только догадываться, когда новости успели добраться так далеко. Сокол был не из болтливых, а Рахметов… Впрочем, он‑то наверняка узнал все вовсе не от наших. У офицеров из свежего пополнения хватало могущественной и влиятельной родни в столице, и кто‑то – да хоть тот же Меншиков – сообразил, что уже скоро жарко станет не только в Москве.

– Что ж, расклад не так уж и плох. – Горчаков обвел взглядом собравшихся, задерживаясь на каждом. – Две сотни человек у меня и Игоря Даниловича. Еще около тридцати бойцов у вас, Матвей Георгиевич. Сорок пять солдат с офицерами. – Он помолчал. – И три волота. То, чего у Годунова нет.

– Три, Ольгерд Святославович? – вмешался дядя, – Если мне не изменяет память ваш Руевит еще не готов. Не говоря уже о том, что у нас всего два жив‑камня, а нужно…

– Об этом не беспокойтесь, судари. – Я подался вперед и оперся на стол. – Третий я раздобуду. Сегодня же, даю вам слово. А завтра на рассвете мы выступаем на Елизаветино.

Глава 23

Второй внедорожник подъехал прежде, чем я успел опустить ногу на покрытый ледяной коркой асфальт. За стеклом в тусклом свете фонаря мелькнуло лицо Аскольда – бледное и сосредоточенное, будто высеченное из мрамора – и машина остановились сзади. Почти вплотную, бампер в бампер. Двигатели смолкли почти одновременно, и со всех сторон тут же навалилась тишина.

Ночь выдалась безветренная – из тех, что на Пограничье бывают нечасто, особенно зимой – однако любителей прогуляться в такой час поблизости ожидаемо не нашлось. Набережная будто вымерла, и только где‑то напротив казармы неторопливо брела одинокая фигура – то ли караульный, то ли офицер, которому не спалось

Впрочем, ему не из‑за чего было беспокоиться: крепость надежно прикрывала город со стороны Ладоги. Башни терялись в темноте, почти сливаясь с затянутым тяжелыми тучами небом, но прожектора выдавали очертания. Дозорные не спали: пятна света без спешки ползли вдоль кромки леса на том берегу.

К счастью, вояки смотрели не в нашу сторону.

– Прошу на выход, судари, – проговрил я, распахивая дверцу. – Преступление против короны само себя не совершит.

Шутка вышла так себе. Усмехнулся только Жихарь – и тот, пожалуй, скорее из вежливости. Аскольд нервно поморщился, но так ничего и не сказал – только поправил ремень штуцера и первым шагнул на тротуар. Василий с Рамилем, облаченные в тяжелые кирасы, застыли в молчаливом ожидании, а Галка просто растворилась в темноте. Мгновение назад она была в машине – а теперь уже стояла чуть в стороне, у фонарного столба, приглядываясь к светящимся окнам на втором этаже.

Сокол вылез последним, не торопясь и с таким видом, будто мы приехали на званый ужин, а не совершить то, за что можно было запросто загреметь на каторгу на веки вечные.

Итого семеро, считая меня – не самая грозная сила. На дело пошли не лучшие бойцы, а те, кто ради меня готов рискнуть не только головой, но и достоинством. В том числе и титулом аристократа.

Мы с Горчаковым честно пытались уговорить Аскольда не рисковать. Чуть ли не целый час, на два голоса – и без единого шанса на успех. Парень не только набрался магических сил, но и упрямством превзошел даже отца, и задержать его в Гром‑камне, пожалуй, смогла бы разве что стальная цепь – да и ту он, скорее всего, порвал бы.

Я все еще хмурился – но, признаться, больше для вида. Случись что, Одаренный четвертого ранга с аспектом Льда точно не будет лишним.

Здание Таежного приказа стояло перед нами – двухэтажное, каменное, с тяжелым крыльцом и двумя фонарями по бокам входа. Днем здесь толклись вольники с мешками добычи, чиновники, солдаты, а время от времени снаружи появлялся даже сам барон Шмидт собственной персоной – но сейчас, ночью, окна второго этажа горели тусклым желтоватым светом, а на первом было темно.

Я поднялся по крыльцу, стараясь ступать ровно и уверенно, но остальные за спиной оглядывались, как воры. Рамиль звякнул броней, Василий задел плечом перила и выругался себе под нос – больше виновато, чем рассерженно… Впрочем, какая разница? Уже скоро о наших прегрешениях будет знать не только весь город, но и столица.

Я постучал. Долго ждать не пришлось – за дверью послышались шаги, и щелкнул засов.

– Ваше сиятельство?

Дежурный урядник – молодой, бледный, в расстегнутом кителе – уставился на меня так, будто увидел призрака. И тут же побледнел еще сильнее, когда в лоб ему уткнулось дуло отцовского револьвера.

Я мог бы использовать магию – но так нагляднее.

– Прошу вас, сударь, обойдемся без шума, – сказал я мягко, почти извиняющимся тоном. – Меньше всего на свете мы желаем кого‑то искалечить.

Урядник открыл рот, закрыл, открыл снова – и попятился, подняв руки. Сокол и Жихарь вошли за мной – один подхватил парня за локоть, другой тут же избавил его от портупеи с кобурой. Через минуту бедняга уже сидел на лавке напротив входа, связанный и с кляпом во рту. И, судя по лицу, до сих пор не мог поверить в происходящее.

– Не туго? – осведомился Сокол, проверяя узлы. – Если что, развяжут через час‑другой. А может, и раньше.

Я оставил Василия присматривать за пленником и двинулся по лестнице наверх. Остальные шагали следом. Аккуратно, стараясь не скрипеть ветхими ступенями – может, поэтому мы и добрались до конторских помещений, не переполошив всех и вся.

На втором этаже работа еще кипела. Тайга стала щедрой на добычу – даже зимой вольники вовсю бродили по лесу за мостом, и жив‑камней, кресбулата и прочих трофеев набиралось столько, что конторским порой приходилось засиживаться допоздна. За столами устроились четверо – двое строчили в гроссбухах, один взвешивал что‑то на аптекарских весах, а последний возился с бумагами у шкафа.

– Добрый вечер, судари! – Я поднял руку с револьвером повыше, чтобы все точно заметили, – прошу не беспокоиться. Мы ненадолго.

Не знаю, что удивило местных больше. То ли люди с оружием за моей спиной, то ли сам факт, что князь Костров, спаситель города и живая легенда Пограничья, заявился в Таежный приказ среди ночи – да еще и с явно не самыми порядочными намерениями. Один из писарей – круглолицый мужик с засученными рукавами – выронил перо. Тот, что у стоял у шкафа, развернулся, попятился в сторону и нащупал за спиной дверную ручку.

Но прежде, чем он успел исчезнуть, из‑за двери вылетел начальник.

Барон Шмидт оказался именно таким, каким я его и запомнил по прошлым визитам: невысокий, взъерошенный, в очках – только без обычной казенной невозмутимости. Волосы торчали дыбом, словно он только что отчаянно чесал голову, а щеки пылали красными пятнами.

– Ваше сиятельство, что вы себе позволяете⁈ – Шмидт метнулся к телефону на столе. – Это произвол! Я сейчас же…

Я щелкнул пальцами, и аппарат вспыхнул. Пластина с цифрами оплавилась, трубка выгнулась, нагреваясь, а от провода осталась дымящаяся нитка. Шмидт отдернул руку.

– Прошу, не делайте глупостей, судари! – Я повысил голос, чтобы услышали все – и в этой комнате, и за стеной, если там остался еще кто‑то. – Я не собираюсь здесь задерживаться. Уже скоро мы покинем вас, и тогда бегите докладывать куда и кому душе угодно.

Шмидт попятился к стене, прижимая к груди стопку бумаг, которые успел схватить со стола. Писари не двигались. Тот, что ронял перо, так и не подобрал его – сидел с открытым ртом и глядел, как я командую налетом, орудуя стволом револьвера, как дирижерской палочкой.

Я повернулся к Жихарю.

– Останься здесь. Проследи, чтобы никто не отправился погулять. Но веди себя достойно – мы же не какие‑нибудь головорезы.

Жихарь кивнул, снял штуцер с плеча и устроился у стены. Выглядел он при этом так, будто ему поручили не караулить чиновников, а выстоять целую ночь в дозоре – но возражать, конечно же, не стал.

А мы двинулись дальше – ко входу в хранилище, святая святых Таежного приказа. Коридор, железная решетка, за ней – лестница наверх. Открыл я, разумеется, без ключа: коснулся пальцами, и огненные прожилки разбежались по чугуну. Замок разошелся на две половины и со звоном упал на пол.

Я не раз наведывался сюда по делам, но на третьем этаже оказался впервые. Его, в отличие от нижних, не ремонтировали еще чуть ли не с прошлого века. Голые каменные стены, низкий потолок, запах сырости, старого дерева – никакой конторской мишуры.

Впрочем, необходимое тут все же имелось: когда я свернул в коридор направо, впереди показалась массивная дверь из железа. Перед которой, как и положено, стояли двое солдат из гарнизона.

Оба вскинули штуцера – одновременно, но без особой уверенности. Я поднял руку, и стволы оплавились, загибаясь книзу раскаленным металлом.

– Прошу, судари, ни к чему геройствовать. – Я остановился в трех шагах. – Все, что за этой дверью, принадлежит короне. А жизнь – ваша. И не стоит рисковать ею без надобности.

Рядовой – совсем юный, с едва заметным пушком на щеках – нахмурился, но дергаться не стал. Осторожно опустил изуродованный штуцер на пол и, выпрямившись, поднял руки вверх. Видимо, благоразумно рассудив, что долг службы не подразумевает необходимости драться с Одаренным, враги которого обычно не заживаются на белом свете.

Однако второй, усатый мужик с унтер‑офицерскими погонами и тяжелым упрямым лицом, шагнул мне навстречу. С обреченным видом, явно не надеясь даже задержать столь грозного противника – но все‑таки замахнулся прикладом.

Не попал. Я отвел оружие в сторону и ударил унтера под дых – коротко, без замаха. Тот охнул и осел на колени, вцепившись в живот.

– Похвальная отвага. – Я наклонился к нему и легонько потрепал по плечу. – Как только освободитесь от военной службы – а это, полагаю, после сегодняшнего случится весьма скоро – непременно обратитесь к моему дяде. Нам в дружине нужны такие люди.

Унтер поднял голову, посмотрел на меня, и в его взгляде в равной степени смешалось удивление, недоверие и что‑то похожее на восторг. А со стороны рядового вдруг послышалось обиженное сопение – однако демонстрировать мужество было уже слишком поздно.

С дверью пришлось повозиться подольше, чем с людьми – она не только оказалась куда толще и тяжелее решетки, но еще и была заперта на два замка сразу. Я не стал выцеливать хитрые механизмы, скрытые под пластинами – просто расплавил петли. Первородное пламя сработало не хуже лазерного резака и прошло сквозь металл, как нож сквозь масло. Сталь раскалилась докрасна, дверь с жалобным стоном брызнула искрами, повисла на нижней петле, а потом и вовсе рухнула на пол, громыхнув так, что зазвенело в ушах.

– Прошу за мной, судари… и сударыня. – Я поправил лацканы пальто и улыбнулся Галке. – Осталось совсем немного.

За дверью нас ожидал сейф. Стальной, приземистый и такой тяжелый и громоздкий, что он давным‑давно врос в каменный пол. Только металл, никаких чар. К счастью – иначе пришлось бы тащить сюда Воскресенского. Или Борменталя – тот наверняка бы не отказался, даже рискуя карьерой ученого.

Я опустился на корточки и коснулся сейфа обеими ладонями. Сталь покраснела, потом побелела, потекла, и где‑то через полминуты я отделил и отставил в сторону дверцу – здоровенную, в два пальца толщиной. Внутри на нижней полке лежали знакомые мешочки с золотом и пачки ассигнаций. Много – видимо, богатство копилось тут чуть ли не целый месяц.

– Ничего себе… – Аскольд шумно выдохнул через нос. – Тут тысяч на пятьдесят будет, не меньше.

– Нашел чему удивляться, – отозвался насмешливый голос. – Бумажки какие‑то… Я‑то думала – патроны. Или хотя бы сахар.

Я молча улыбнулся. Галка прожила на Пограничье уже не один месяц, но почему‑то до сих пор так и не привыкла к мысли, что в мире людей… обычных, нормальных людей, а не таежных бродяг, которые ездят верхом на огнедышащих ящерах, есть такая штука, как деньги. И что клочок бумаги с портретом давно усопшего государя может стоить куда больше пары банок тушенки, револьвера или ножа из отличной стали.

Зато остальные наверняка уже успели подумать, что можно прихватить из сейфа побольше – раз уж все равно и так устроили налет на государеву контору.

– Отставить, – сказал я, не оборачиваясь. – Мы пришли не грабить отечество, а лишь взять взаймы. То, что непременно вернем на место.

Я потянулся к верхней полке, достал коробочку, и стенки сейфа озарило свечение – теплое, живое, с оранжево‑желтым отливом. Жив‑камень слишком много времени провел рядом со мной, и аспект Огня еще не успел развеяться – сиял точно так же, как пару недель назад, когда я принес сюда сокровище, добытое в вотчине Зубовых.

– Ваше сиятельство… откуда вы знали, что он все еще здесь? – Сокол смотрел на жив‑камень, а потом на меня – выжидающе прищурившись. – Его могли давно отправить в Москву.

Я усмехнулся себе под нос, но ничего не ответил. Незачем без надобности разглашать тайны – особенно такие незамысловатые, как мелкий чиновник в Приказе, падкий на деньги. Который, собственно, и поведал, что жив‑камень пока остается в Орешке. То ли император решил, что такому сокровищу безопаснее здесь, подальше от загребущих лап столичных князей, то ли имел намерение усилить гарнизон крепости.

Пути государя неисповедимы – но хорошо, что на этот раз они сработали мне на руку.

Я убрал жив‑камень за пазуху, и Основа откликнулась на прикосновение, потянувшись к нему, как к родному.

– Вот, пожалуй, и все. – Я поднялся на ноги. – Пора откланяться. Боюсь, кто‑нибудь в казарме уже сообразил, что мы приехали не просто пройтись вдоль набережной среди ночи.

Мы направились обратно – мимо солдат, мимо опрокинутой двери, через решетку. В зале на втором этаже Жихарь все так же подпирал стену, и, судя по лицу, последние десять минут дались ему тяжелее любого боя.

– Еще раз извиняюсь за предоставленные неудобства, ваше благородие, – сказал я Шмидту, который так и маячил где‑то у двери в кабинет, прижимая к груди бумаги. – Можете продолжать работу. Клянусь, больше мы вас не потревожим.

– Вы… – Шмидт трясущейся рукой поправил очки, которые за мое отсутствие успели сползти на самый кончик вспотевшего носа. – Вы ответите за это, ваше сиятельство!

– Непременно, – согласился я. – Но, смею надеяться, все же не сегодня.

Однако моим надеждам все же не суждено было сбыться. Когда мы вышли на улицу, по пути прихватив на первом этаже Василия, нас уже ждали.

Я почувствовал это даже раньше, чем увидел солдат, спрятавшихся за машинами. Человек десять, не больше – и ни один не горел желанием стрелять. Урусов мялся где‑то на заднем плане в расстегнутой шинели и выглядел так, будто с искренним удовольствием оказался бы сейчас где угодно – лишь бы подальше от набережной и Таежного приказал.

Но тот, кто привел их сюда, стоял неподвижно, как скала. Прямо напротив крыльца, в десяти шагах от ближайшего внедорожника – без трости, скособочившись. Орлов явно собирался в спешке, раз уж предпочел сапогам валенки, а пальто надел прямо поверх исподнего.

Но его единственный глаз горел так, будто под изуродованным ожогами черепом скрывалось что‑то вроде плазменной пушки Пальцекрыла, уже нацеленное и готовое прожечь меня насквозь.

– На этот раз вы зашли слишком далеко, ваше сиятельство! – Орлов шагнул мне навстречу. Едва не споткнулся – нога подвела – но все же устоял. – Такого я не потерплю – даже от вас!

Я не стал даже пытаться придумывать отговорки – жив‑камень за пазухой фонил так, что Одаренный ранга его сиятельства почувствовал бы и с сотни шагов. Даже если вдруг по какой‑то причине еще не догадался, зачем я мог пожаловать в Таежный приказ посреди ночи.

Где‑то за спиной Орлова нервно лязгнул затвор штуцера, и я краем глаза заметил, как Рамиль опустил ладонь на кобуру с револьвером. Неторопливо, без суеты – но весьма многозначительно.

– С этим я при всем желании не могу поспорить, Павел Валентинович, – вздохнул я, – И прекрасно понимаю, что вы обязаны воспрепятствовать… Или хотя бы попытаться. Если это и правда необходимо – я могу прямо сейчас раскидать вас по набережной вместе с полковником и остальными. Хотелось бы, впрочем, обойтись без этого – ведь кто‑то непременно пострадает.

– Матерь милосердная, – Орлов выдохнул, и в его единственном глазу мелькнула… Нет, не ярость и даже не удивление – что‑то другое. – Вы сумасшедший.

– Возможно.

– Даже если вы сейчас уйдете – я буду вынужден доложить в Москву!

– Не сомневаюсь. – Я пожал плечами. – Только это будет не так просто сделать. Мы свалили пару телеграфных столбов по дороге.

– Проклятье… – Орлов стиснул зубы. – Я отправлю гонца. Сейчас же, немедленно, и тогда…

– Разумеется, Павел Валентинович. Разумеется. – Я демонстративно поднял руки и сделал шаг вперед. Не торопясь, без угрозы, без волны Дара, которая была бы куда убедительнее тысячи слов – и продолжил уже тише, почти шепотом. – Поймите, я вовсе не жду, что вы не исполните свой долг ради нашей дружбы. Делайте, что следует – сейчас это уже неважно. Завтра к ночи я буду или народным героем, или покойником.

Тишина повисла между нами – тяжелая, как перед боем, когда магия уже горит на кончиках пальцев, но никто еще не решился ударить. Орлов смотрел на меня, я – на него, и Урусов с десятком солдат за его спиной были не более чем декорацией – молчаливой и бесправной. Все решалось здесь, между нами. Двумя людьми, из которых один еще мог сделать выбор.

А второй – уже сделал.

Орлов отступил на шаг, припав на искалеченную ногу. Убрал руки в карманы пальто и посмотрел на меня – долго, не мигая.

– Действуйте, князь, – проговорил он. И уже совсем тихо, одними губами добавил: – И да поможет вам Матерь.