Текст книги ""Фантастика 2024-15".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Анна Гаврилова

– Теличко, бери одного человека себе в помощь и спускайтесь по железке. Аккурат до погрузочной площадки. Будешь сегодня помогать закатывать гружённые углём вагонетки с нижнего яруса на второй. Цени: лопатой и киркой махать не придётся! Неделю на этой работе побудешь, там поглядим. На лучшее не договориться, Петро. Потом сладится – выдерну на ТЭЦ, там полегче будет.

– Лады, Мыкола. Вам виднее, – кивнул я, хлопая за плечо Магу, стоящего в первой шеренге.

– Магомет, пойдёшь со мной?

Дагестанец пожал плечами и кивнул.

– Тогда снимай нательную рубаху и рви на платки. Будем мочить и завязывать лицо, покуда не истлеют вконец. Потом уже других тряпок где-нибудь надыбаем.

– Это ещё зачем?

– Видал какая в разрезе пылища? А дождя и не видать, даже на подходе. Так хоть как-то убережёмся, не то к концу недели ни вдохнуть толком, ни выдохнуть не сможешь. Да и потом – вилами по воде писано. Антракоз. Слыхал про такую болезнь?

– Нет, – пожал плечами дагестанец.

– Лучше тебе и не слышать.

Так и заступили на смену. С дороги – и сразу в хомут.

Оптимистичный прогноз бригадира не оправдался. Ни в конце первой, ни даже к концу третьей недели никаким переводом не пахло. Мы с Магой и ещё двумя доходягами из старожилов продолжали изо дня в день толкать по рельсам вагонетки, наполненные бурым углём для пресловутой ТЭЦ. Точнее сказать, это мы с Магой большую часть времени вкалывали, да и то разве что до обеда. А после кружки брюквенной баланды, якобы с кониной, которой в ней и не пахло, сил безостановочно толкать вагонетки уже не оставалось. Нет, я, конечно, мог работать от зари до зари и один. Сил было достаточно. Но зачем дразнить гусей и выдавать свой потенциал врагу? Лишних глаз и ушей кругом было предостаточно. Просто старался в меру сил сделать так, чтобы мои соседи прожили ещё один день в надежде на лучшую долю. Мага стал сдавать уже на второй неделе, парень заметно осунулся и похудел. Перестал даже ругаться на родном языке, а в бараке валился с ног как подкошенный. Не было сил даже помолиться.

Хорошо хоть воды было вдоволь: ржавые железные бочки из-под керосина стояли на каждом ярусе и дежурной смене грузчиков угля вменялось держать их наполненными тухловатой и чуть горчившей, но вполне усваиваемой влагой из местной скважины.

От таких нагрузок и кормёжки впору было бы и взбунтоваться, но на этот случай кроме охранников с карабинами и десятка полицаев в роли бригадиров с дубинками ненавязчивым намёком местное начальство распорядилось сколотить несколько виселиц, расставленных так, чтобы было хорошо видно со всех точек котлована. Своеобразное Memento mori от местного начальства с подсказки гестапо.

Правда, лишь две пеньковые тётушки сейчас имели «постояльцев», висевших на потемневших верёвках бог знает сколько дней.

Старожилы из тех, что толкали вагонетки вместе со мной, утверждали, что это попытавшиеся месяц назад бежать бойцы из тех, что выжили в Цайтхайне прошлой зимой, во время которой вымерло от тифа, холода и истощения почти четыре пятых лагеря. Вроде как бывшие пограничники.

Смелые и непримиримые до безрассудства, по рассказам Никиты и Дмитрия, они проявили свой нрав с самого начала, поселившись в местном карцере как у себя дома. И четвёртая попытка побега уже из местного лагеря закончилась тем, что парней подстрелили уже при попытке преодолеть внешнее ограждение – собаки учуяли и подняли тревогу. Это уже потом по приказу прибывших на следующий день следователей гестапо повесили, засунув в верёвочные петли едва живых пленников.

По словам Дмитрия и Алексея, толкавших рядом с нами вагонетку с углём, случай этот был беспрецедентный. Обычно, за попытку побега сразу отправляли в концлагерь. Возможно, причиной был визит вместе со следователями какого-то высокого чина СС из управления концлагерей.

К концу второй недели зарядили дожди. И хотя дышать в разрезе стало значительно легче, резкое похолодание не прибавило оптимизма. К тому же за ночь в сыром бараке одежда не успевала просохнуть и изнашивалась вдвое быстрее. Физически аватар вполне прилично переносил тяготы и лишения рабочего лагеря. О зеркале по вполне понятным причинам в моём положении можно было лишь мечтать, но и тех визуальных изменений в организме, что я мог рассмотреть сам, было достаточно, чтобы понять: нейротрон оптимизирует и использует все излишки жировой ткани носителя. Даже на ощупь заметно уплотнились кожные покровы. Помыться было негде, да и нечем, чему я был парадоксально рад, так как такое изменение кожной структуры было бы заметно невооружённым взглядом. Под уплотнившейся дермой жгутами перекатывались мышцы. Мечта всех качков моего времени – пресс с восемью кубиками – стал результатом всего лишь трёхнедельной работы по шестнадцать часов в сутки.

Лохмотья, в которые постепенно превратилось обмундирование, давно держались на честном слове. Лишь ботинки, взятые мной с трупа одного из пленных ещё в эшелоне, держались довольно неплохо. Осматривал их после каждой смены. И вот как раз сегодня со вздохом, сидя на нарах, констатировал, что подошве осталось два-три дня до появления дыр и прорех, несовместимых с дальнейшей эксплуатацией.

– Да…совсем кранты чоботам твоим, Петя, скоро настанут! – вздохнул лежавший напротив один из напарников, охотнее откликавшийся почему-то не на Дмитрия, а на Димона.

– Да. Проблема, – задумчиво подтвердил я, продолжая прощупывать пальцами исцарапанный о камни кант одного из ботинок.

– Придётся к Шурке-Механику на поклон идти. Он тебе за суточную пайку хлеба гольцшуги смастырит, а ежели маргарином или свекольным мармеладом поделишься – ещё и брезентовые нашлёпки присобачит, чтоб с ноги не сваливались. Так всяко сподручнее, а то, не ровён час, прищемит пальцы колесом вагонетки – враз в инвалидную команду на полпайки спишут!

Хм, а парень-то дело говорит! На Димоне и Алексее я давно заприметил деревянные грубые башмаки, в которых они могли передвигаться только мелкими шажками. Но мне светила лишь одна альтернатива – ходить босиком. Поэтому не в моём положении привередничать.

– А кто это, Шурка?

– О, это личность знаменитая! На все руки мастер. Настоящий Кулибин! И по части сменять что-нибудь на что угодно тоже, – Димон так оживился, будто заслуги этого самого Шурки-Механика являлись его собственными.

– И в каком бараке он обитает? – задал я конкретный вопрос, зная, что, если Димон завёлся, дальше можно будет рассчитывать только на бесполезное словоблудие. Похоже, этот парень от местной жизни немного крышей поехал. Совсем чуть-чуть, но вполне заметно. И не мудрено.

– Хо! Бери выше, Петро. Шурка-Механик на работы не ходит. Он в мастерской обитает. За третьим бараком. Там и работает. Сапожничает, тележки и вагонетки чинит, слесарит. Под Рождество немцам игрушки для детей из дерева вырезал. Живёт, считай, припеваючи. Не голодно. За те его умения он у начальства на хорошем счету… – Димон продолжал ещё что-то непрерывно бормотать, уже не обращая внимания, слушаю ли я его или нет.

Меня же словно толкнуло изнутри. Вот оно! Наконец есть какой-то шанс реализовать свои стратегические запасы. Не то ещё пара-тройка недель – и неизвестно, как отреагирует аватар на дальнейшую интенсивную эксплуатацию. Да и, похоже, через этого Шурку есть более реальная возможность проявить себя, а иначе застряну так же, как Алесей с Димоном, чудом протянувшие в этом году почти восемь месяцев. Хотя, почему «чудом»? Дед судя по учётной карточке провёл здесь почти год, пока с открытой формой туберкулёза не загремел в лагерный госпиталь Цайтхайна.

Год, вашу мать! Целый год! Я тут всего три недели – и уже готов выйти ночью и вырвать глотки всем охранникам вместе с прорабом, бригадирами-дармоедами, а потом напихать в их постоянно лыбящиеся при виде нас рты побольше бурого уголька, чтобы до самого ануса достало! Но нельзя…нельзя так глупо срываться. Зачем тогда было начинать?

По барачной территории внутри ограждения можно было ходить беспрепятственно. И поэтому на очередного страдающего бессонницей пленного охрана не обратила внимания, как и игравшие в карты под навесом курилки полицаи.

Пройдя под противным моросящим дождём до третьего барака, я свернул под фонарём в тёмный междустенок и уже через минуту оказался перед обитой ржавой жестью дверью мастерской, рядом с которой ютилось куцее оконце с заляпанными грязью стёклами, из-за которых едва пробивался свет керосиновой лампы.

Хорошо живёт Шурка-Механик, коль ему разрешают керосинкой пользоваться. Нам в бараке перед сном охрана включала на полчаса электрический фонарь, а потом живи на ощупь. Мне-то было всё равно, но народ частенько спотыкался и даже падал с нар в потёмках, когда взбунтовавшийся на баланду кишечник выгонял под дождь очередного пленного. А любая ссадина и рана загнивала в этой сырости с неимоверной скоростью. Даже пресловутые примочки мочой не помогали.

– Хозяин! – я открыл дверь, демонстративно стукнув по гулкой жести, – побеспокою?

– Кого там на ночь глядя несёт? Кто там?

– Человек божий, обшит кожей, – войдя, я медленно огляделся. Ну точно логово сумасшедшего изобретателя пополам с каморкой Плюшкина с поправкой на лагерные реалии – примерно так можно было охарактеризовать представшее передо мной помещение.

– И какого хера? – приветливости в голосе этого маленького невзрачного человечка с круглыми очками в роговой оправе на носу не было ни на грамм.

– А такого, уважаемый! У меня товар, у тебя, возможно, то, что мне нужно. Можем взаимовыгодно провести время.

Учитывая особенности работ на шахте, я давно переместил все запасы своей наличности в нарукавную повязку, которую в первый же день смастерил из остатков рукава исподней рубахи. Золото же пришлось ночью закопать прямо в том же самом мешочке у внешней стены барака. Слишком велик был риск обрыва бечевы во время нагрузок. И тогда плакало бы моё золотишко где-нибудь в бурой грязи разреза.

Шурка продолжал молча сверлить взглядом мою фигуру, но уже не раздражённо, а заинтересованно:

– И чего надо?

– Обувку, естественно, – я красноречиво глянул на носки моих замызганных ботинок, – моя уж на ладан дышит!

– Ща недосуг. Приходи завтра ввечеру. Приноси осьмушку хлеба да две доли маргарина. Зробим тябе деревянные чоботы, – странно, но у меня сразу возникло ощущение театральности речи этого субъекта: будто русский человек с немаленьким образованием пытается говорить на суржике, но периодически теряет контроль.

– Чего-то дороговато, любезный. Мне говорили десятиной хлеба и долей маргарина обойдётся. Сам понимать должен, ведь два дня жрать одну баланду – так и загнуться недолго. Не баклуши бьём, а вагонетки многопудовые толкаем.

– Я цену назвал, ты думай. Не хошь – ходи босой. Полезно для мышления. А мне делом заниматься надо. Я тебя, любезный, сегодня первый раз вижу. Кто ты, что ты – не знаю, – развёл мой собеседник руками.

– Хм, интересно… – протянул я, демонстративно оглядывая мастерскую.

– Что тебе интересно, дурик? – снисходительно скривился Шурка.

– Да вот думаю, долго ты ещё проживёшь в лагере, коль со своих три шкуры брать будешь?

– А ты меня не пугай, земляк. И не учи. Ты явно тут без году неделя, мужик. Я плату за работу беру. Сам же её честно исполняю. И цену назначать мне. Ты же не спрашиваешь, сколько мне с заготовкой долбиться придётся? Представляешь, как сложно найти в здешних условиях нужную древесину? – злость из голоса Шурки исчезла, уступив место обиде, – или тебе из соснового полена долблёнки слепить на коленке? Так они через два дня развалятся.

– Да ладно, ладно. Не пугаю я. С чего ты решил? Так, рассуждаю вслух. Просто мне же не сабо и не кломпы нужны с росписью, а практичная обувь, чтоб выжила хоть месяцок в здешних условиях, – я тоже сбавил тон, присаживаясь на один из крашенных масляной краской табуретов рядом со столом, за которым Шурка-Механик что-то мастерил.

– Э, да ты разбираешься, гляжу. Что, раньше, когда-нибудь носил дзеравяшки?

– Чего?

– Так у меня на витябщине деревянные самодельные башмаки прозывают.

– А…да нет. Читал когда-то про французскую и голландскую обувь. О том, что придётся и самому носить даже и не думал. Знал бы, что она тут буквально «горит» не по дням, а по часам, не стал бы менять на этапе.

– Менять? – уцепился за главное мастер.

– В эшелоне меня привлекали в команду по уборке трупов. И не раз. Ну я и… чего одёжке-то пропадать зазря?

– Мародёрничал, значит? – Шурка с интересом взглянул на меня поверх роговой оправы очков. Но в голосе его я не заметил осуждения.

– А как хочешь, так и называй, только потом я эти же шмотки на еду для истощённых и раненых пленных сменял у местных. А так бы растащили пшеки или в земле сгнило обмундирование. Теперь вот жалею, что не придержал лишнюю пару сапог и танкистский комбинезон. Всё покрепче бы одёжка-то, чем моя гимнастёрка с шароварами.

– Дурик, – повторил Шурка, ухмыльнувшись, – неужто и вправду всё на жрачку для других сменял? Ничего толкового не припрятал? – закамуфлированный равнодушным тоном интерес всё же проклюнулся. В напряжённой позе мастера и блеснувших в свете керосинки стёклах очков отразилась…жадность?

Похоже, клюёт. Надо осторожно подсекать и подводить.

– Да так, по мелочи… а что, интерес имеешь, Шурка?

– Смотря на что, – развёл руками умелец.

– Ножик есть перочинный. Швейцарский. Пять лезвий. Отвёртка, шило и пилка. Вещь! – я достал последний мой ночной трофей из Перемышля, если не считать рейхсмарок и золота, положил на ладонь.

Шурка было протянул руку, но тут же, глянув на меня, уточнил: «Можно глянуть?»

– Отчего ж не поглядеть, коль договоримся?

– Договоримся, договоримся…как тебя? – Шурка-Механик задумчиво вертел нож, открывая одно за другим лезвия и чуть ли не цокая языком.

– Пётр.

– Хм. Ну ладно, Петро. Вещь правильная и не разболтанная. Могу предложить мену.

– …? – я вопросительно вскинул брови.

– Могу тебе за него смастырить гольцшуги, две пары с брезентовым верхом и кожаной выстилкой изнутри. Месяц – не месяц, а недели три каждую без ремонта проносишь.

– Хм. Не знаю, не знаю. То деревяшки, а тут вещь знатная, заводская, качества швейцарского, – как бы раздумывая протянул я.

– Три пары не дам! Много. А еды у меня сейчас нет. Разве что на той неделе заказ один сделаю. Обещали расплатиться. Из него могу добавить два яйца. Утиных. Пойдёт?

Я мысленно удивился. Надо же. Яйца! Роскошь в наших условиях неимоверная. Но Шурка нужен был мне совсем для других целей. Налаженный через него канал можно было бы в дальнейшем использовать более широко. Было явно заметно, что нож ему глянулся. Начну торговаться – обидится. А мне нужно его доверие и расположение. А главное – связи! Ох, непрост этот очкарик, нутром чую, непрост!

Пытаться выходить с деньгами через полицаев или напрямую к охранникам – утопия. Меня скорее грохнут за мои «богатства», чем будут торговать. Особенно такие, как тот вайдовский ставленник, кинувший меня на золотую цепочку. Тут всё давно понятиями прописано: когда фраер пытается играть в криминал и его кидают – то кидок не предъявляется. Сам виноват. Короче, Гавр, ты сам себе злобный Буратино. Если уж лезть в это кубло, то по-умному.

– Не, не надо яиц. Две пары деревянных башмаков нормально будет. Вместо еды…может, у тебя в хозяйстве найдётся для меня котелок лишний или миска? Задолбало кружкой баланду мерить.

– Хм, а что? Идёт! – впервые улыбнулся Шурка, радостно пряча перочинный нож в карман пиджака, – будет тебе обувка к послезавтрему. А ёмкость…погоди-ка немного, – он встал из-за стола и подошёл к большому покосившемуся деревянному шкафу. Заскрипели створки.

– Цени! Настоящий кохгешир, полевой котелок вермахта! – он протянул мне изрядно помятую ёмкость с облупившейся краской и дырявой крышкой, – ты не гляди, что сверху две пробоины от осколков и у крышки ручка отсутствует. Я там плоскогубцами подмял: жёстко держится, не слетит. Оно тебе и не особенно нужно! Зато два литра баланды входит и можно с собой таскать, только верёвкой крышку я бы ещё для верности фиксировал, да тряпками пробоины заткни – и не прольётся. Вещь!

Вот же пройдоха! Явно с помойки девайс. Но по большому счёту он прав: мне ли выбирать? И так на раздаче через раз разрешают в кружку повторно баланду наливать. Как же надоело, что вся жизнь последние недели крутится от кормёжки до кормёжки. А куда деваться? Аватар давно на ограниченном ресурсе. Хорошо, что пока ни слабости, ни нарушений сознания существенных не случилось. Мага вон на что здоровый бугай был, когда приехали, и тот, что не день, уже к полудню с дрожащими руками и коленками на вагонетке повисает. А дальше что будет? Обмороки голодные пойдут? Так недолго и в котлован сверзиться. Эх…

Я постарался изобразить на лице максимальную благодарность.

– Спасибо, Шурка. Вот это от души! Выручил. Ты, знаешь…ещё вопросик к тебе имеется.

– Ну? – мастер уже вернулся к столу и обернулся, снова недовольно нахмурившись.

– Я так понимаю, что у тебя тут завязки кое-какие есть: купить – продать?

– Есть, есть…да не про твою честь. Или ещё что имеешь предложить?

– Тут такое дело…не хотелось бы, чтобы на сторону ушло. Опять же, выгода тебе немалая, Шурка. Готов поделиться с хорошим мастером.

Отчаянное положение вынуждало идти на серьёзный риск. Попытка в фильтрационном лагере выслужиться перед немцами, похоже, ни к чему путному не привела. А здесь, мне кажется, я успел за короткое время разговора немного просчитать собеседника. Да и хвалёная Ремесленником интуиция Миротворца на предмет возможных подлянок молчала, как заговорённая. Избыточной безоглядной жадностью Шурка-Механик, похоже, не страдал, но и своего упускать не собирался. Поэтому я и шёл на нарушение принципа «не верь – не бойся – не проси».

– Ты, Петро, если есть стоящее дело, говори, а нет – ступай себе с богом. У меня и без тебя забот хватает. Теперь для твоих башмаков надо заготовки начерно обработать до полуночи, чтоб завтра сладилось.

– Тут такое дело, Шурка. На этапе немного удалось золотом разжиться, а в Польше загнать выгодно. За марки. Ты не знаешь, можно через тебя продукты, и кое-что из вещей купить? Не век же в деревяшках топать.

– Марки? – оживился Шурка, – оккупационные или лагерные?

– В том-то и дело, что настоящие рейхсмарки. Третьего Рейха, – тихо добавил я, наблюдая как медленно распахивается рот у Шурки.

– Ты…это же…

– Не спрашивай! Просто повезло. Там всё чисто, не подкопаешься. Загнал золото местному еврею на станции, пока охрана не видела. А у него были только рейхсмарки.

– Сколько? – выдохнул Шурка.

– Около ста, мелкими купюрами, – решил я объявить лишь часть суммы, – ну? Возьмёшься?

– А золото всё продал? – ты гляди, а Шурка-Механик никак шарит? Подмётки на ходу рвёт.

– Осталось маленько. Так, пара цепочек и несколько обручальных колец.

– Золотые коронки? – прищурился мастер.

Ах ты ж, с-сука, вон ты о чём! Хотя что ему думать-то? Я сам в мародёрстве признался. А этот гаврик, похоже, не в первый раз с подобным промышляет. Наверняка и с чёрным рынком связан через посредников. Всё банально: кому война, а кому мать родна.

– Нет. Я коронками не занимаюсь. Ты правильно скумекал, работаю не один. Вайду знаешь?

– Это из новых полицаев в Цайтхайне. Слыхал.

– Вот. Я его человек, – наглая ложь должна на первое время повысить кредит доверия. И в то же время прикрыть меня от возможности развода. Одиночку легко втоптать в грязь, но если за мной лагерные полицаи… Чревато. И пусть попробует проверить. Напрямую не полезет – не тот расклад. И марки, и золото проплывут мимо. Ещё, чего доброго, и гестапо заинтересуется. Хотя такой проныра вполне может и на гестапо работать. Осведомителем, например.

О, а это мысль! Я приблизился к столу Механика и вкрадчиво произнёс по-немецки: «Не советую, Шурка, сливать меня кому-либо. Невыгодно и бесполезно. Даже в отдел 3А».

Шнырь дёрнулся, как от удара током, побледнел и ответил на вполне сносном хохдойче:

– Я и не думал, господин э… Петер, а вы…кто?

– Не твоего ума дело, Александэр. Мне до твоей коммерции особого дела нет. Мне важны лишь твои каналы, – решил я немного поиграть, – ты лучше знаешь чёрный рынок. Здесь, в Зеештадте, городке шахтёров, три четверти населения немцы, остальные чехи. Всего не более пяти тысяч человек. Надо сделать запас продуктов длительного хранения: шпиг, бекон, маргарин, сахар. Из одежды неплохо бы шахтёрскую одежду и обувь на мои размеры. Лучше не новые, но в хорошем состоянии. Ну и что-то вроде парочки плотных стёганок или бушлатов. Из обуви лучше ботинки, если есть альпинистские, горные, могу сменять на золото. Всё понял? Возьмёшься?

Я заметил, как побледневший от наплыва информации Шурка-Механик продолжает мяться. Похоже, я слегка перестарался, и он теперь меня считает чуть ли не переодетым агентом гестапо. Неужели такой трус? Хоть и талантливый. Может, потом, поразмыслив, он поймёт всю глубину своих заблуждений, но пока его страх мне лишь на руку. Куём железо, не отходя от кассы.

Я размотал повязку на предплечье и вытащил тонкую пачку купюр.

– Вот здесь сотня рейхсмарок. Двадцать из них твои. Держи! – я положил купюры на стол перед Штырём.

– Я не…

– Бери-бери. Считай, что это твоя доля. Честная. Если будут затруднения, расскажешь, когда приду за башмаками, – я отечески похлопал Шурку по плечу, только сейчас отметив, что настоящий возраст этого мужчины вряд ли дотягивал до тридцати лет.

В лагере стареют быстро. Даже такие прохиндеи, как этот.

– Кстати, а чего это тебя Шуркой-Механиком прозвали, не просветишь?

– Так это…фамилия у меня Александров и по имени Александр, госпо… Пётр э…

– Михайлович, если угодно. Сан Саныч, значит. Зови меня лучше Петром. Лады?

– Яволь…э, то есть, да!

– Ну и прекрасненько! Не буду больше отвлекать. До завтрашнего вечера.

Я прикрыл дверь мастерской и шагнул в сырую полночь. Барак, как обычно, встретил меня вонью и какофонией звуков, состоящих из кашля, сонного бормотания и прочих хрипов, издаваемых сотнями измождённых и усталых людей, забывшихся несколькими часам болезненного полусна-полубреда, позволявшего хоть на какое-то время отключиться от лагерной реальности.