Текст книги ""Фантастика 2024-15".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Анна Гаврилова

Мда-а, гладко выходит. И где только научился? Прямо акын. Да и кому какое дело? Кто проверит-то, да и как докажешь обратное? Иван со мной только на фронте и познакомился.

– Хорошее дело. А чего сразу не рассказал в военкомате, что немецкий знаешь? Глядишь, нашли бы тебе более важное дело, – мой собеседник так искренне и проникновенно удивился, что будь на моём месте мой дед, а не я, так бы всё ему и выложил. На блюдечке с голубой каёмочкой.

– Не хотелось мне, товарищ Матвей, отправится вслед за Вассерманом, а то и куда подальше: восточнее или севернее Казахстана. Оно порой полезнее смолчать в тряпочку и людям на глаза не лезть. Уж вам-то виднее должно быть, – добавил я в конце не сдержавшись.

– Это с чего ж виднее-то, Петро? – блеснул глазами мой собеседник.

Я придвинул голову поближе к собеседнику и почти одними губами произнёс:

– Я это к тому, Матвей, что как не одевай солдатскую гимнастёрку, а выправка всё равно видна. Да и говорить попроще надо научиться. Особенно аккуратнее произносить слово «товарищ». Если у ж я заметил, то вайдовские шавки и подавно. Им сейчас выслужится перед новыми хозяевами ох как нужно! Да и среди пленных разные люди встречаются…

Улыбка медленно сползла с лица Матвея. Он хотел ещё что-то сказать. Но разговор был прерван криками со стороны ворот.

Встав с земли, я заметил приближающийся через пустырь к воротам Отстойника небольшой караван из трёх телег, гружённых мешками и какими-то узлами. Боясь поверить своей догадке, я поспешил приблизиться к выходу. Рядом не отставал и «товарищ Матвей». Оживились и другие пленные, столпившись у колючей проволоки в ожидании. Я всматривался в возничего головной телеги, чтобы получше рассмотреть того, кто шагал, придерживая лошадь под уздцы.

Не доходя до ворот шагов тридцати, караван встал, повинуясь повторному окрику караульных. Первой телегой действительно управлял тот самый пожилой крестьянин-поляк, с которым я договаривался на станции.

Немецкие солдаты преградили дорогу полякам, направив на них карабины. Но судя по отсутствию явной агрессии на лицах немецких солдат, Смотрящий в ипостаси обер-лейтенанта всё же проинструктировал их по поводу возможного визита поляков с фуражом.

Заминка в воротах перешла в откровенный грабёж. На глазах у голодных пленных доблестные вояки вермахта по-хозяйски пошарили среди мешков с тюками, наваленными на телеги, прихватили пару больших корзин с яйцами. Тут как тут нарисовался и Вайда со своими недополицаями.

Мне вот интересно, где ныкались эти шакалы? Ох и зря немцы разрешают им проводить ночь вне Отстойника. Ведь формально они ещё являются военнопленными. Да и для здоровья, как оказалось, вредно. По крайней мере, для одного из них.

В памяти всплыло полузабытое слово из моей юности. «Расконвоированные». Думаю, тут всё гораздо проще: засыпать среди других пленных для вайдовских ублюдков чревато серьёзными последствиями для здоровья. Можно и не проснуться.

Мне бы тоже не мешало бы поостеречься. Прикнокают ещё во сне ортодоксальные патриоты СССР. И сверхспособности не помогут. Объясняй потом Хранителям и всяким Смотрящим, что втирался в доверие и вообще сам на самом деле за наших и прочее. Мои размышления прервал неожиданный окрик.

– Что, Теличко, на запах харча потянуло?! Тоже жрать хочешь, падла? – ухмыльнулся Вайда и недвусмысленно поманил меня ладонью.

За спиной я услышал, как тихо ругнулся Матвей.

– Кто ж не хочет, господин Вайда? – в ответ улыбнулся я, чувствуя, как сводит скулы от ненависти к этому козлу, – я тут с этим паном на пару мешков брюквы с репой договорился. На шмотки сменять, уж и авансом вещи отдал, – скрывать свой гешефт с поляком я не собирался. Недополицаи вполне могли доложить о моём общении с возницей ещё на станции.

– Шо, Пэтро, коммерсантом заделаться решил? – заржал один из вайдовских подручных, – цэ дило!

– Ну, не всё же только трупы таскать. Да и разбрасываться лишними рабочими руками Рейха не рационально. Немцы всяко не похвалят. Вот и сменял рванину на силос для скота, – я смотрел прямо в глаза главарю недополицаев, не отводя взгляда и старательно растягивал губы в ухмылке.

Тот слегка нахмурился, задумавшись и придержал рванувшегося было ко мне с дубиной подручного. Потом медленно кивнул.

– А что, соображаешь, Теличко! Возьми пару человек и разгрузите мешки. Вон те: с капустой, брюквой и свёклой, что в первой телеге. Остальные телеги не трогать. То паны товар на ярмарку в Болестрашичи везут, – я не успел сдержать гримасу разочарования, что тут же просёк Вайда, – ха-ха-ха! А ты думал, они это всё тебе привезли? Дурень, ты, Петро! Как есть, дурень. Пшеки своего не упустят. За твои шмотки силосом до отвала накормят – это да!

Я отвернулся, скрежетнув зубами, и возвратился в отстойник. Заметив Ивана, стоявшего рядом с Матвеем, попросил его помочь перенести мешки из телеги.

Уже выйдя за колючку, я шепнул однополчанину:

– Вань, постарайся прикрыть меня от недополицаев. Нужно пару слов поляку сказать.

Иван лишь недоумённо глянул на меня, но кивнул. А Матвей улыбнулся и неожиданно подмигнул мне, ухватившись за верхний мешок. Приступили к разгрузке. Мешки пахли землёй и прелью. Утренний скоротечный дождь давно закончился, но, похоже, корнеплоды и раньше хранили не в самом сухом месте. Я окинул взглядом телегу. Маловато выходит. Дай бог по свеколке или репке на каждого. Червяка заморить…дохленького.

Протискиваясь между Иваном и Матвеем, я сделал вид, что запнулся о ступицу тележного колеса, ухватился за оглоблю и незаметно ткнув сидевшего с вожжами поляка.

– Пан, прими, не побрезгуй, – я быстро вложил ему в ладонь золотое кольцо, последний мой мародёрский капитал. Что там в мешочке скинул мне внук ювелира я так и не успел проверить. А рейхсмарки ещё пригодятся.

– Цо? – дёрнулся было поляк, но увидев, что у него в ладони, быстро сунул в карман, – хей! Шибко, пся крев, торби на земли! – он соскочил с телеги, оттолкнул Ивана и стал сбрасывать мешки прямо на землю, под ноги растерявшимся пленным, пиная их сапогом. Несколько мешков лопнули по шву, зеленоватая брюква высыпалась в грязь колеи.

Немецкие конвоиры засмеялись, к ним присоединились недополицаи.

– Так их, пан Збышек, бусть большевички, як свиньи, буряков с чернозёмом пожруть! – загоготал Вайда.

– Швайне! – кричали немцы, футболя сапогами корнеплоды, стараясь попасть в толпу замерших пленных. Те, в свою очередь, трясущимися руками ловили прилетавшие с комьями земли корнеплоды и не сходя с места, наскоро обтерев об одежду, впивались в них зубами. Это ещё больше завело конвой, и немцы, радуясь новому развлечению, отдавались ему самозабвенно.

Пользуясь шумом и возникшей сутолокой, крестьянин быстро отступил, встав у меня за спиной. Я услышал его едва разборчивый шёпот:

– Хватай, жовнеж, торбу с заплаткой. Там ние буряки…то шпиг слоний…солонина! Ну, шибче, шибче, пся крев!

Дважды повторять было не нужно. Я подхватил мешок, перекинув его через плечо и, стараясь не спешить, потащил его в Отстойник под смешки и подначки недополицаев, мысленно горячо благодаря смекалистого крестьянина.

Конвоиры, едва телега была разгружена и собраны рассыпанные корнеплоды, закрыли за нами ворота и расположились на утренний пикник, почти не обращая на нас внимания. Свою долю благ недополицаи отнесли к стене какого-то склада в пятидесяти шагах от Отстойника, где так же принялись завтракать. Похоже, отсутствию одного из своих они пока не придали никакого значения.

Нам же с Иваном предстояла тяжёлая работа. Поделить еду между сотнями голодающих ртов. Матвей оказался настоящим умельцем: всего лишь с помощью суровой нитки и ловкости рук смог довольно сноровисто порезать солонину так, что всем досталось пусть и не по небольшому, но вполне ощутимому кусочку. Свёклу и брюкву с репой люди просто раздирали пальцами, собирая до крошки измочаленные кусочки корнеплодов.

Делёж прошёл благополучно и солонину удалось скрыть, благо, никто из конвоиров не обращал на нас никакого внимания. Несмотря на трудоёмкость, справились меньше чем за час, не обделив и лежачих, едва передвигавшихся пленных.

Свой кусок репы я сгрыз не хуже матёрого кролика, почти не почувствовав вкуса, лишь наскоро обтерев о штанины. Полоску же солонины, толщиной в полсантиметра я незаметно подсунул совсем молоденькому пареньку, что съел свою пайку в мгновение ока и растерянно оглядывал пустые ладони. На его недоумённый взгляд я как можно естественнее улыбнулся и поднёс палец к губам.

И, естественно, это не прошло незамеченным для «товарища Матвея».

Но мне было наплевать. Тем более что совсем скоро от станции послышались гудки паровоза и прозвучала команда на построение.

В колонне по четыре мы покидали Отстойник. Да что там «покидали», брели. Ещё двенадцать трупов в дополнение к вчерашним остались лежать на земле Перемышля.

Отмучились, сердешные.

Глава 9

– Подозрительность – величайший грех, – отвечал Бог.

– Лучше погибнуть от предательства друга, чем заранее заподозрить его в предательстве.

Заподозрить человека в предательстве – осквернить Божий замысел в человеке.

Фазиль Искандер «Сон о Боге и Дьяволе».

Эшелон медленно вполз на железнодорожный мост через реку, затем стал постепенно набирать ход. Всё быстрее и быстрее уносились назад, на восток дома, улицы, а затем и пригороды Перемышля с цветущими палисадниками и квадратами огородов.

На этот раз немцы загрузили в товарные вагоны столько народа, что трудно было уже не только повернуться, но даже вдохнуть полной грудью. Скорее всего, кроме нашего Отстойника на погрузку привели людей из ещё какого-то местного лагеря, но не исключено, что они с пришедшим ночью на второй путь поезда.

Я вспомнил, как едва наша колонна выползла на перрон, за дымящим паровозом стали видны три переполненных товарных вагона. При взгляде на новеньких было заметно, что почти все пленные находятся в значительно худшем состоянии, чем наша партия. Похоже, им не разрешили даже выйти из вагонов. Люди с этих трёх товарных платформ смотрели на нас угрюмо и с каким-то обречённым безразличием, многие находились без сознания, а, возможно, были давно мертвы. Только нахождение в плотной толпе не позволяло им упасть.

Я двигался в том крае колонны, что был ближе к вагонам. Уже приблизившись к краю платформы, я буквально окунулся в ауру безнадёги, в нос шибануло вонью фекалий, гнили и…смерти. Концентрация запахов была такова, что её можно было пощупать руками. Кожа некоторых пленных в прорехах обветшалой формы была покрыта струпьями и следами ран с засохшими потёками крови, грязные раны нехорошо чернели. Стоны, едва различимые проклятия, глубокие вздохи умирающих, лихорадочный бред и едва уловимый шёпот сливались в тревожащий шум, что ещё можно было назвать каким-то проявлением жизни людей, что ещё совсем недавно были бывшими бойцами Красной Армии, а теперь военнопленными.

– Господь вседержитель… – глухо прошептал Иван.

– Ой, лышенько… – чей-то горестный вздох отозвался эхом за моей спиной.

Понукаемая конвойными и охраной вокзала, наша колонна была довольно скоро разбита на группы, и масса военнопленных стала быстро заполнять свободные вагоны. В моей же голове после увиденного надолго засела мысль о том, что, похоже, нашему эшелону до сих пор ещё везло…

То ли по случайности, то ли так было подстроено, но, кроме Ивана, место рядом со мной занял «товарищ Матвей». Потоком пленных мы были втиснуты в ближайший угол товарного вагона. С дальнего края перрона, там, где ещё тянулся хвост нашей колонны, раздались возмущённые крики и даже парочка выстрелов. Затем всё резко прекратилось. Лишь яростный лай овчарок продолжался какое-то время, затихая вдали.

Утреннее солнце уже существенно припекало, и к началу движения все окружающие меня успели взмокнуть и периодически разевали рты в судорожных зевках, жмуря веки, пытаясь стряхнуть заливающий ресницы пот.

Свои стратегические запасы мне удалось завернуть в одну из трофейных гимнастёрок, соорудив импровизированный вещмешок, и устроить у себя в ногах, прижав к борту вагона. В колонне моя поклажа ни у кого не вызвала видимого интереса. Некоторые бойцы даже таскали с собой шинели в скатках или обрезанные с оторванными рукавами на манер куцых бушлатов. Были счастливчики с тощими сидорами за плечами, где хранили кое-какое имущество. Пленные с каждым днём всё больше напоминали какой-то сюрреалистический табор из беженцев, нищих и обезличенных жертв. Что было очень близко к истине.

Разместив свои запасы у себя под ногами, я, конечно, ограничил к ним доступ, что позволило, по крайней мере, не затоптать продукты при погрузке в вагон. Повезло и с угловым размещением в вагоне.

Движение эшелона и весело задувший встречный ветерок всеми бойцами были восприняты с невольным облегчением. Хоть какая-то свежесть.

У противоположного торца вагона над бортом было пристроено с помощью нескольких досок место для конвоира. Своеобразный деревянный насест. Немецкий солдат с карабином устроился, свесив ноги в заношенных сапогах в промежуток между вагонами. Он расстегнул куртку, щурясь на яркое солнце. Соломенные волосы его были мокры от пота, а бледную кожу лица и рук покрывали красные шелушащиеся пятна. Несмотря на жару, немец не спускал бдительно взгляда с голов пленных, то и дело крепко сжимая цевьё карабина.

Меня поначалу согревала злорадная мысль, что к концу дня таким макаром бравый германский вояка с закатанными рукавами заработает очень неприятные солнечные ожоги, потом я сообразил, что пленным от солнца достанется гораздо больше неприятностей. Тяжело было бессильно наблюдать вот так, совсем рядом, страдания сотен людей, когда сам чувствуешь себя довольно неплохо.

Частично утолённая в ночном приключении жажда мести давно была перекрыта новым растущим по часам счётом к фашистам. Оказалось, наиболее сложной в моей ситуации является необходимость сохранять хладнокровие и не срываться.

Терпеть и ждать своего часа. А жаль! Иметь великолепную возможность прекратить существование одного-двух десятков солдат противника в первую же ближайшую ночь и не сделать этого по рациональным соображениям – оказалось мучительным испытанием для анавра, уже почувствовавшего свою силу в этой реальности. Ничего, всему своё время.

Видимо, я всё же плохо контролировал выражение своего лица при разглядывании конвойного, так как Матвей, стоявший в шаге от меня, решил воспользоваться случаем и продолжить начатую в Отстойнике беседу. Похоже, так просто от меня «товарищ командир» не отстанет. И на что я ему сдался? Явно же взял курс на сотрудничество с врагом. Или он задался целью спасти заблудшую овцу и заняться агитацией и контрпропагандой?

Ню, ню. Флаг в руки! Всё равно, скучно ехать просто так. Эшелон едет, дай бог, со скоростью 50–60 км. в час, а то и меньше. По моим расчётам, до Дрездена или до лагеря такими темпами добираться максимум двое суток. Хотя, на территории Рейха вполне может быть и более благоприятная транспортная обстановка. Но мы же неприоритетный груз. Живая рабочая сила, априори предназначенная, чтобы сгнить во славу победы великой Германии. Соответственно, рассчитывать на курьерскую доставку не стоит.

– Чего нос повесил, боец Теличко?

– А чего радоваться, Матвей Фомич? Не к тёще на блины едем.

– Ну, плен, Петро, – это же не конец света? Есть и другие возможности бороться за победу над врагом.

Мы разговаривали вполголоса, так что слышать могли только стоящие рядом бойцы. Ветер, перестук вагонных колёс, гул голосов и звуков заглушали наш негромкий разговор для остальных. Я, кстати, сразу отметил, что лица ближайших бойцов мне как будто знакомы. Именно с ними Матвей находился рядом в Отстойнике, когда приглашал меня подсесть к нему. Да ещё Иван, притулившийся слева, также внимательно прислушивавшийся к нашей беседе, не забывал внимательно поглядывать по сторонам. Похоже, меня всё-таки решили «прощупать» поглубже. Что ж, это и в моих интересах тоже.

– Согласен, Матвей Фомич. И твой намёк про другие возможности я прекрасно понял, – я замолчал почти на целую минуту, пристально вглядываясь в лицо собеседника, находившееся менее чем в метре от меня.

Всё происходящее, видимо, имеет целью прощупывать меня на предмет свой чужой. Или это провокация? Стоит мне, что называется, проникнуться, открыться – и в лагере на фильтре меня примут под белы рученьки, а затем перенаправят в концлагерь. Паранойя какая-то. Не похоже.

Мда-а, или я начинаю страдать извращённой манией величия? Городить такой огород ради какого-то рядового красноармейца? При этом Матвей ведь и сам подставляется. Он явно полностью в курсе моих попыток подмазаться к недополицаям. И случаи с эпизодами добычи воды для пленных и выменянными у поляков продуктами заставляют проявлять ко мне совершенно другой интерес. Да и Иван ему наверняка кое-что обо мне порассказал.

Пожалуй, стоит рискнуть. Один я в лагере точно долго не протяну. Это не обсуждается. Слишком мало шансов. Полностью ложиться под Вайду и ему подобных? Да ну его на хрен! И не только потому, что противно. Их по-любому рано или поздно заключённые по одному выловят и грохнут. Статистика, что озвучивала мне Моисеевна, очень красноречива и однозначна в этом вопросе. Да и полицаи не тот уровень, чтобы мараться. Нет, мне нужно пролезть глубже, работать с немцами напрямую! Как говорится, поиметь – так королеву, а украсть – так миллион. Иначе овчинка выделки не стоит.

В отличие от первой миссии, в этой реальности мои возможности перемещения резко ограничены. Опасность для физического тела аватара выше в десятки раз. В 1915 году у меня были, можно сказать, почти «тепличные условия». А тут…какая-то всёрасширяющаяся и углубляющаяся задница!

Вполне естественно возникает необходимость в прямом контакте с лагерным подпольем. Наверняка они скорее вступят в контакт с бывшим командиром «товарищем Матвеем», чем с каким-то красноармейцем. Вот для кого я должен хотя бы попытаться стать полезным. Просто необходимо!

А Матвей, судя по его действиям, пытается уже сейчас сколотить костяк из надёжных людей. Цель? Да всё что угодно! Организация и подготовка побега, поддержка доверенных заключённых, антифашистская пропаганда. Я бы на его месте так и поступал. Но я на своём.

Если мне память не изменяет, то в том лагере, куда мы сейчас направляемся, подполье умудрялось к 1943 году даже собственную газету выпускать с переписанными от руки сводками Совинформбюро, которые ловили на антенну радиоприёмника, припрятанного в рентгенкабинете туберкулёзного лазарета! Для чего был завербован один из немецких охранников-антифашистов.

Жаль, что всё это, конечно, будет нескоро. Немчура должна всей требухой почувствовать огненную поступь Сталинграда и Курской дуги! Вот тогда дух антифашизма и начнёт активно прорастать непосредственно в рядах вермахта. Страх неизбежной смерти, он, как известно, на личность влияет не только деструктивно. Но порой пробуждает и некоторые вполне созидательные инициативы. А пока ребятки с закатанными по локоть рукавами радуются жизни и теплу нового лета, опрометчиво позабыв зиму сорок первого и московскую компанию, снова чувствуют себя вершителями судеб.

Я снова оглянулся на нашего конвоира, опрометчиво продолжавшего подставлять лицо под прямые лучи солнца, и буквально ощутил, с каким восхитительным хрустом ломаются в моих пальцах его шейные позвонки.

– Матвей Фомич, давай так. Ты мне скажи, чего ты от меня хочешь. Ну, или ждёшь. А я, в свою очередь, решу, подходит мне это или нет. Могу только пообещать, что не сдам тебя и твоих людей ни полицаям, ни немцам. Не в моих это правилах, да и никакого смысла не вижу.

– Ишь ты! – вскинул брови Матвей, – не сдашь, говоришь? А сам перед гауптманом в Харькове чуть ли не чечётку плясал.

– То моё дело, Фомич, перед кем и когда чечётку плясать. Мне очень нужно было своё знание немецкого офицеру показать, да и чтобы Вайда об этом узнал. Мне же не лишнее будет. На будущее.

Краем глаза я заметил, как стоявший справа от Матвея солдат слегка развернулся ко мне правым боком и напрягся. Заметно это было по мышцам шеи, проступающим сквозь бледную кожу и пульсирующей синей вене.

Э-э-э, похоже, пошла реальная проверка на вшивость и стоит моему собеседнику подать знак, как в моём теле вполне может появиться избыток железа, плохо совместимый с жизнью. Что там у хлопчика: ножичек, заточка? Гвоздь? Вот и верь после этого заверениям Странника. А как же моя аура Миротворца? Куда подевалось её чудесное воздействие на окружающих?

Я как мог широко улыбнулся, глядя в глаза внимательно ожидающему ответа Фомичу.

– Ты, командир, ведь не дурак. Сразу видно: ни опытом, ни образованием не обижен. Прими на веру простую вещь: я тебе не враг. И никому из наших бойцов тоже. Сам знаешь, полез бы предатель на немецкие стволы, чтобы напоить раненых? Рисковал бы, меняя еду на шмотки у местных? Или ты думаешь, что я так дешёвый авторитет зарабатываю? Тогда я слишком хорошо о тебе думаю, товарищ командир. Да, есть у меня свой интерес, о котором, извини, тебе пока рассказать не могу. Нет полного доверия, как и у тебя ко мне. И от смерти моей, – я подмигнул застывшему лицом напряжённому бойцу, что стоял рядом с Матвеем, – у тебя и твоих людей никакого проку не будет. А вот ежели я через своё знание немецкого, природную смекалку да приятельство с Вайдой к лагерному начальству поближе буду… Сам сообразишь Матвей Фомич? Или разжевать?

Теперь уже сам командир долго и пристально посмотрел мне в глаза. Я же взгляда не отводил, хотя внутренне и сжался, ожидая чего угодно. «Товарищ Матвей» мог ведь и на принцип пойти, решив всё-таки устранить мутного типа от греха. Убить себя я, конечно, не позволю, но тогда придётся гасить всех, кто на меня попрёт и делать ноги. Очень бы не хотелось, ибо чревато непредсказуемыми последствиями. Было всё же в бывшем командире что-то, вызывающее невольную симпатию и уважение.

Да и не известно, как отреагирует караул. Пальнут в башку для профилактики. И привет, братья анавры. А против пули, как говорится, не попрыгаешь.

– Ты, конечно, скользкий, как слизень, Петро, – скривился Матвей, – но кое в чём прав. Делать нечего: Иван за тебя слово замолвил. Практически поручился. Товарищу по партии я обязан верить. Негоже своих по любому подозрению в расход пускать.

– Спасибо, конечно, Ивану, – выдохнул я, отметив, что не знал о партийности однополчанина, – но за себя я и сам отвечу.

Подручный Матвея отвернулся, как бы теряя интерес к нашей беседе, а затем и вовсе заступил ему за спину, помогая протиснуться ко мне вплотную.

Похоже, наше общение переходит в более интимную фазу и сейчас бывший командир устроит мне дополнительный допрос.

Догадка оказалась верной.

– Скажи, Петро, если это, конечно, не страшный секрет, ты куда ночью из лагеря ходил?

– Отчего же секрет? Гулять ходил, окрестности осматривал. Перемышль старинный город, есть на что посмотреть.

– Ночью? – хмыкнул Матвей, – ладно, приму. А чего не сбежал-то, а? Ведь мог преспокойно дать дёру…

– А кто тебе сказал, что я хочу убежать? Немцы обещают достойный заработок у себя в тылу и кормёжку от пуза. Зачем мне бежать?

От такого наглого и провокационного ответа бывший командир на секунду опешил и сразу не нашёлся что сказать. Пришлось немного успокоить, понимая, что с чёрным юмором у него туго.

– Да шучу я, шучу командир! Не напрягайся. За продуктами я бегал. Пожрать люблю, страсть! А тут одной репой потчуют. Вот и не стерпел. Мне тот пан, что с обозом приезжал, да на тряпьё фураж сменял, подсказал парочку мест. Вот я и…а бежать – дураков нет! Далеко я уйду один в этой солдатской рванине? Голодный, без оружия от тренированных егерей. Ещё и на территории Галиции, где в каждой хате сдадут клятого москаля немцам ни за понюх табаку. Или чего доброго сами устроят на меня загонную охоту.

– Ну, не попробуешь – не узнаешь, – попытался взять меня «на слабо» командир, заметно успокоившись.

– Я же уже сказал. Ты, Матвей Фомич, вроде неглупый мужик, да и звания, полагаю, не малого, – глаза собеседника блеснули сталью, – сам должен понимать, что побег одиночки в таких условиях имеет гораздо меньше шансов на успех, чем попытка малой группы.

– Это почему же? – уже более заинтересованно спросил бывший командир.

– Прикинь сам, Матвей Фомич. Были бы мы сейчас на территории СССР, пусть и оккупированной, можно было надеяться на помощь населения. Великое дело! А так, любой одиночка рано или поздно быстро засветится, даже если ему удастся уйти от розыскной группы. А если ранение или болезнь? Кто поможет? Кто плечо подставит? Добывать пропитание, прорываться через линию фронта всяко сподручнее малой группой. Три-пять человек оптимально. Да и к своим лучше выходить не в одиночку, а с товарищами.

– Объясни! – сердито отреагировал Матвей.

– Ладно. Разжую. Приказ номер 270 от августа сорок первого года знаком, товарищ командир? – собеседник кивнул, ещё больше нахмурившись, – полагаю, приходилось и до личного состава доводить? – начал «добивать» его я, – значит, осознаёшь, что именно тебе больше всего придётся доказывать в НКВД, что не предатель или не дезертир. И в плен по собственной воле не сдавался. А поддержка свидетелей из числа простых бойцов, с которыми бежал из плена, выходил к своим с боем, согласись, значительно повысит шансы избежать расстрела или отправки в лагерь?

Внимательно слушавший меня бывший командир нервно облизнул потрескавшиеся от жажды губы и, зло хмыкнув, мотнул головой.

– И откуда ты такой смекалистый выискался, Петро?

– Оттуда, откуда и ты, Матвей. Из несокрушимой и легендарной, в боях познавшей радость побед, – я прекрасно понимал, что выдать всё только что сказанное мной за собственные соображения, значит, однозначно повысить градус недоверия между нами.

Придётся пускать в ход одну из домашних заготовок, что обсуждалась со Сталиной Моисеевной для таких случаев. Но была одна небольшая загвоздка.

Иван. Однополчанин может поставить под сомнения мои объяснения. Я же последние дни талдычу ему о потере памяти. А тут начинаю выдавать на-гора такое – эдакое. А то, что он уже снюхался с бывшим командиром, факт для меня вполне очевидный.

– Я, Фомич, не сам по себе умный такой, просто судьба свела с людьми, что бежали из немецкого лагеря ещё в декабре сорок первого. Свезло ребятам. Аж из самой Польши пёхом до своих добирались. Вот они-то и порассказали. Мы с ними много сиживали, обсуждая как сподручнее бежать, ежели что. От сумы, да от тюрьмы, сам понимаешь.

– Всё равно, не пойму я тебя, Петро. Вроде бы советский человек, красноармеец, боевое ранение имеешь, колхозник, опять же. Но иногда рассуждаешь, как недобитый контрик!

Вот же, вцепился, блин! Ленинец-сталинец, твою мать.

– А ты по делам или по словам судишь, Фомич?

– Вот то-то и оно, Петро. Иначе бы и не стал с тобой разговаривать вовсе, – он замолчал, взлохматив пятернёй слипшиеся от пота волосы, – ты вот сказал, что с бывалыми людьми про то, как оно там в плену много раз говорил. Что, полагаешь, нас ждёт? – видно было, что как не держался бывший командир, как ни старался быть для остальных примером мужества и стойкости, а его окружавшая обстановка пробирала с каждым днём до печёнок.

– Ждёт? Хм, – я сделал вид, что размышляю, – ну хорошо. Полагаю, для тебя тоже очевидно, что везут нас в лагерь, расположенный в Германии или на территории, захваченной немцами. Польша, Чехословакия, Бельгия – выбирай сам. Куда бы ни повезли – будет лагерь для рядового состава. Шталаг по-ихнему. Но перед этим обязательно будет жёсткий фильтр – в форлаге поблизости к основному. Медосмотр, химобработка, учёт, картотека и прочее.

– Ну, медосмотр, химобработка – понятно, – включился Фомич, – картотека тоже. Немцы порядок любят. А что значит «фильтр», Петро?

– Да то и значит. Что и в дулаге, и в Миллерово. Будут допытывать и искать евреев, комиссаров, партийных и командиров. Последних полагается по их правилам в отдельных лагерях содержать. Называются офлаги. Говорят, в некоторых лагерях даже прививки от оспы и тифа делают. Но не везде. И проверки на выявление нежелательных элементов потом будут проводиться регулярно. Для этого особые следователи из местного гестапо приезжают.

– А тайная полиция тут причём? – поинтересовался Матвей.

– При всём, командир. Военнопленный, уличённый в любом преступлении против Рейха на территории лагеря, являющийся невыявленным евреем, цыганом или коммунистом подлежит отправке в концентрационный лагерь для последующей ликвидации. И поверь мнению знающих людей, то место, куда мы сейчас едем, да и сам этот эшелон покажутся раем по сравнению с каким-нибудь Майданеком или Треблинкой.

– Да куда уж хуже. И так край! – не выдержал Иван.

– Ну почему, Вань? Как, например, тебе понравится задыхаться от отравляющего газа в душевой среди сотен своих товарищей? Или когда немцы решат проводить над тобой медицинские эксперименты: заражать разными болезнями, проверять на устойчивость к холоду, жаре, сопротивляемости электрическому току, кастрировать и много ещё чего. Фантазия у эсэсовцев богатая. Или предпочитаешь, когда из тебя станут традиционно выбивать палками дух, пока тело не превратится в фарш, подвешивать на столбах с вывернутыми в плечевых суставах руками, балансировать на цыпочках с петлёй на шее? Ну а если доживёшь до зимы – то испытаешь ни с чем не сравнимые ледяные обливания водой на морозе. Мало? Или ещё рассказать? – я специально нагнетал побольше негатива, чтобы отвлечь мысли Ивана от того факта, что его однополчанину вернулась память.

– Брешешь! – то ли от моего яркого описания, то ли от растерянности вскипел Иван.

– Хочешь убедиться сам? – спокойно парировал я, отмечая, что сосед Матвея, что ещё недавно должен был меня грохнуть, что-то шепчет на ухо бывшему командиру.

– Погоди, Вань, не кипятись, – обернулся к моему однополчанину Матвей, – . В том, что рассказывает Петро, есть правда. До меня особый отдел доводил информацию о тех, кому удавалось бежать из лагерей. Правда, не такую подробную.

Иван что-то невнятное буркнул в ответ, отвернувшись в сторону и глядя на пролетающие мимо вагона поля и перелески. А Фомич, снова понизив голос, наклонился ко мне:

– Всё, Петро, на Вайду можешь не рассчитывать. Спёкся фашистский прихвостень. Бойцы по цепочке передали: на станции какая-то заварушка случилась. Немецкие солдаты под стволами наших полицаев заставили сдать дубинки и посадил их не на конвойную платформу, а в вагоны с теми людьми, что с другого лагеря пригнали. Вроде как ночью кто-то из полицаев сбежал, вот вайдовские теперь и потеряли доверие, – в голосе бывшего командира проскочило неприкрытое злорадство.