Текст книги ""Фантастика 2024-15".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Анна Гаврилова

Даже с моим физическим потенциалом не сказать чтоб было легко, но и прогулкой переход назвать было довольно сложно. Львов встретил нас проливным дождём и малолюдьем на улицах, но стоило колонне выйти в поле, как солнце выползло из-за туч и стало не по-весеннему припекать.

Парило. Ветер, было разгулявшийся не на шутку, стих, поэтому уже через час-другой хода гимнастёрки пропитались потом, хоть выжимай, а пилотки переместились под ремни разгрузок. Народ всё чаще прикладывался к поясным фляжкам.

Испаряющаяся с земли влага заставляла дрожать воздух над горизонтом, гротескно изламывая перспективу. Казалось, рельсы – вот ещё с полверсты – и ухнут в неведомую пропасть за поворотом. Или из марева неожиданно вырастала лесная балка, а то и крыши белёных хат, утопающих в зыбких белых облаках зацветающей вишни.

Открывающаяся картина широкого простора и пробуждающейся от спячки природы порождала множество воспоминаний. Мелькнули начинающиеся уже стираться из памяти лица жены и дочерей. Пришлось засунуть поглубже начавшую было глодать изнутри ноющую тоску по родным.

Последние деньки в учебном лагере, напротив, вернули бодрость и ностальгическую тягу к интересной работе. Мне всё же удалось убедить начштаба провести хотя бы ознакомительную беседу со свободным от нарядов личным составом батальона, сопровождавшуюся демонстрацией правильного использования кровоостанавливающих жгутов и других подручных средств. Похоже, я окончательно достал своим занудством старших офицеров, и они попросту махнули рукой.

Возможно, помог мне в этом, как ни странно, наш батальонный священник отец Никодим. Пастырь оказался настоящим ветераном, которого ещё осенью четырнадцатого года Самарская епархия благословила на служение в войска. Случайно оказавшись при нашем очередном споре перед командирской палаткой, священник резонно заметил, что от солдатиков не убудет, если они перед вечерней молитвой час-другой поразмыслят о том, что забота о раненом ближнем есть не только обязанность санитаров. А если уж оказывать помощь, то делать это следует умеючи. Он рассказал, что сам не раз, попав под артобстрел в окопах, жалел о том, что не знает, как помочь людям, умирающим прямо на его глазах.

– Вы, батюшка Никодим, не уничижайте своей роли. Слово Божье, сказанное в нужное время, это ли не облегчение для солдата в трудную минуту? – попытался успокоить священника начштаба.

– Воля ваша, Эдуард Вельяминович, – я заметил, как загорелись глаза у батюшки, – а токмо, ежели слово Его, подкрепляется делом Его слуги, то вера от этого не умолится, а лишь крепче станет. Да и мне самому не грех будет поучиться!

– Что ж, – начштаба махнул рукой, – уговорили, закончим сегодня занятия на час раньше, Пронькин. Заодно объявите от моего имени унтерам, что завтра у нас досрочный смотр по боевой подготовке. Чтобы после вечерней молитвы все, кроме караульных и дневальных, в койках лежали!

То был первый звоночек о том, что трудные и интересные деньки нашей учёбы сочтены. И люди с зигзагами на погонах уже решили судьбу батальона.

Новость об отправке штурмовиков на фронт утром третьего дня седьмого апреля 1915 года ураганом пронеслась по лагерю. К этому времени я давно уже был готов и физически, и морально. Большего выжать из новоприобретённых способностей и тренировок в условиях лагеря было уже трудно. Нужны были не тренировки, а работа. Тяжёлая, грязная, фронтовая работа. Только она, а ещё хоть какие-то признаки присутствия Демиурга могли излечить меня от саднящей меланхолии, навалившейся в последние дни.

Как выразился однажды командир сибирских стрелков после очередной моей удачной серии выстрелов, неожиданно прыгая в мой окоп и подавая новую обойму: «Что ж, Гаврила, вот и стало быть ты полстрелка. Теперь уже мамкину титьку сосать не надо, – и на мой недоумевающий взгляд добавил, – попасть в зарытый в землю неподвижный кусок дерева сможет научиться каждый дурак. Теперь ты должен овладеть главной наукой стрелка на войне: хладнокровно убивать из своего карабина такого же, как и ты солдата, который не будет неподвижно стоять и спокойно ждать, пока ты в него целишься, а напротив, будет стараться убить тебя всеми доступными ему способами. И запомни, Гавр: до сих пор ты убивал зверей на охоте, но нет опаснее зверя, чем человек, который желает твоей смерти. Чем скорее ты это поймёшь, тем дольше проживёшь!» Вот такая философия у моего фельдфебеля была…

На преодоление оставшихся семидесяти вёрст до ближайших позиций русских войск у Перемышля и развёртывание батальона было отведено двое суток. В сопровождение штурмовикам к общей удаче досталось две сотни терских казаков, выступивших в авангарде и небольшими разъездами, ибо обстановка, по последним данным, полученным телеграфом ещё во Львове, была довольно противоречивой.

Я и сам терялся в догадках. На дворе была первая декада апреля. По тому небольшому объёму информации, что удалось мне насёрфить в сети перед отправкой, я прекрасно помнил, что в ещё в марте в моей реальности крепость Перемышль давно сдалась на милость победителя, принеся воодушевляющую победу русскому оружию.

Теперь же, не обладая полнотой данных и руководствуясь лишь солдатским сарафанным радио, да обрывкам фраз от штабс-капитана и начальника штаба, а, главное дело, рассказами вездесущего денщика Акимыча, я осознавал, что история движется совершенно иным путём.

Невольно вспомнилось замечание Странника о Законе Сохранения Реальности. Неужели исторические несоответствия, что мне всё чаще приходится наблюдать, результат его воплощения? И мои жалкие потуги оказались своеобразным «эффектом бабочки»? Нет, не может быть! Так быстро? Бред…

Бред, не бред, а против фактов не попрёшь. Даже штурмовой батальон новой структуры всем своим существованием доказывает, что уж в одном аспекте ускорение событий произошло многократно. Так почему же и со стороны противника не может случиться чего-то подобного?

И сейчас, похоже, я с колонной топаю не только навстречу Демиургу. Но и Очень Большому Приключению На Свою Задницу. Ведь Перемышль – это не просто крепость. Особенно если вспомнить историю моей реальности…

И тут Анисим снова оказался незаменимым кладезем информации. В первую осаду осенью 1914 года в боях под Перемышлем участвовал его младший брат, которые потерял в тех боях обе ноги, вернувшись в родное село с нищенской сторублёвой годовой пенсией.

Поэтому денщик знал об этом треклятом месте довольно многое. Самая большая и мощная крепость Австро-Венгрии не имела ничего общего с привычным мне средневековым значением этого слова.

При её первом упоминании мне так и виделись высокие зубчатые стены с донжонами и надвратными башнями, окружённые рвом и надменно возвышающиеся над прекрасной долиной с голубой лентой реки и зеленью леса. Чем-то похожая на Кремль, да и только…

Справедливости ради следует сказать, что река была. Как и лесные балки с логами и оврагами. На этом сходство с представляющейся мне картинкой заканчивалось.

На самом деле понятие «крепость» для Перемышля имело совершенно другое значение. Правильнее было бы называть его «крепостным районом» или «городом-крепостью». Именно таковым и был Перемышль.

Одна из крупнейших крепостей Европы, построенная на притоке Вислы реке Сан, состояла из восьми ориентированный на все стороны света секторов обороны. Почти двадцать фортов, четыре батареи тяжёлых орудий, полтора десятка километров внутреннего обвода. И это ещё что!

Почти пятьдесят разбросанных на внешнем 50-ти километровом обводе отдельных фортов. Между фортами в тщательно продуманном порядке расположено ещё 25 артиллерийских батарей. И артиллерия представлена не только полевыми пукалками, но и монструозными гаубицами, мортирами и скорострельными орудиями.

О наличии в главных и броневых фортах радиосвязи, электроснабжения, прожекторов, лифтов, вентиляторов и даже пожарных помп я слушал тихо хренея и ощущая себя героем жюль-верновского романа. Если даже половина из этих солдатских россказней правда, то такой узел обороны способен блокировать наступление противника на фронте, соответствующем целой армии.

Такого монстра не обойдёшь с флангов и не станешь двигаться в глубь обороны со спокойным сердцем. В таком случае Перемышль станет «миной замедленного действия» в тылу. Особенно учитывая, что и гарнизон такой крепости по численности наверняка должен соответствовать полевой армии.

Страшно было подумать, сколько сейчас сил с нашей стороны притягивает этот стратегический узел. Ещё в лагере штабс-капитан обмолвился, что до недавнего времени Перемышль находился в полной блокаде и лишь отсутствие тяжёлой артиллерии мешало поставить её гарнизон на колени. А перебросить её сюда было можно, но лишь существенно оголив Брест-Литовскую оборону.

Поражала и полнота сведений, доступная даже простым солдатам. Длительная осада 1914 и новая 1915, бардак как с одной, так и с другой стороны, разношёрстное население, состоявшее большей частью из поляков, люто ненавидящих обе империи, но исправно стучавших австрийцам на русских, а русским на австрияков. Короче, текло изо всех щелей.

Уже в марте появились достоверные сведения о голоде не только среди мирного населения Перемышля, но и в войсках. По достоверным сведениям, внутри крепости ещё с осени находилось более двух тысяч наших солдат в статусе военнопленных. И положение их было плачевным. Командование Перемышля отвечало отказом на неоднократные предложения обмена. Снова всплыли невнятные слухи о жестоком расстреле австрийцами нескольких десятков русинов из окрестных сёл осенью четырнадцатого года.

Когда эта новость достигала ушей кого-то из штурмовиков, ещё во Львове, я замечал, как менялись лица многих солдат. И особенно их взгляды. Похоже, ничего хорошего не сулившие голубым мундирам в ближайшее время.

Кстати, по итогам скоропалительной, но жёсткой проверки боеготовности батальона, мне чаяниями начальства упало первое звание. Ефрейтора, мать его… Что автоматически закрепило под моим руководством одно из трёх отделений санитарного отряда. А вместе с ним, естественно, и все его нужды.

Оказалось, что отношение к этому чину в русской императорской армии значительно отличается от советской. Никакой иронии или подтрунивания. Даже одинокая хилая лычка довольно серьёзно меняла отношение ко мне не только рядовых солдат, но и унтер-офицеров батальона.

Словно какой-то негласный приказ, а, может, традиция, приближали меня к ним и позволяли разделять и вправду нелёгкую ответственность за подчинённых. Особенно учитывая, что из-за моей неуёмной натуры в батальоне вряд ли нашёлся бы редкий человек, который бы не знал Гавра, сибирского парня недюжинной силы, жадного не только до работы и службы, но и до еды. Вот тут шуток и прибауток хватало с избытком. Что поделать, новый уровень метаболизма заставлял меня постоянно испытывать чувство голода.

Тем не менее, повара в учебном лагере никогда не отказывали в добавке человеку, который всегда был готов скрасить посиделки перед костром интересной историей, необычной сказкой, а то и вовсе «небывалой небывальщиной», как порой называл мои рассказы Анисим. Мне и самому было как-то легче переживать ожидание, общаясь с однополчанами на отвлечённые темы. А потенцированная память позволяла пересказывать им и приключения Хоббита, и девочки Энни из Канзаса, и даже гениальные творения Миядзаки, выдавая за прочитанные когда-то книги.

К вечеру батальон стал лагерем у излучины той самой реки Сан, на которой стоял Перемышль, воспользовавшись удобно расположившимся здесь рядом с польским селением с зубодробительным названием тыловым отрядом ополченцев.

Выставив посты и сменив на ночь разъезды казачьего охранения, батальон затих, поужинав и укутавшись в шинели перед потрескивающими искрами кострами. До позиций оставалось каких-нибудь двадцать вёрст. К полуночи с северо-востока подошла часть стрелков 69-й пехотной дивизии 8 армии Брусилова. В расположение потянулись ручейки солдат, начался обмен новостями, махоркой и впечатлениями.

По традиции спать я ложиться не собирался, и мы с Анисимом засиделись как раз за полночь, прислушиваясь к отдалённому гулу, то и дело раздававшемуся с востока. Была мысль пройтись к ополченцам. Тыловики обычно владеют информацией, которую так просто не узнаешь, но появление стрелков внесло коррективы в мои планы.

– Неужто к утру дождь зарядит, Гаврила, – покачал головой Анисим, поправляя на шее башлык, – слышь, как гремит-то?

В этот момент рокот на востоке стал слышен наиболее отчётливо.

– Не боись, отец, не намокнешь, – из темноты к нашему костру выступили несколько человек в шинелях, – не прогоните, земляки? Глядим, у вас места вдоволь, а нам по тёмному времени с дровами возиться недосуг… – улыбнулся незнакомый солдат.

– Падай, «царица полей»! – похлопал я по расстеленному полотну палатки, – ща кипяточку поставлю, чайку сообразим, – я зачерпнул котелок из загодя приготовленного ведра воды на утро и приладил его над углями, подбросив дров в костёр.

– О, це дило! – русоволосый сосед улыбчивого с облегчением снял с плеча винтовку и вещмешок, поставив оружие в нашу пирамиду. Также поступили и его товарищи. Вокруг костра сразу стало тесно.

– Откуда идёте, сынки? – Анисим послюнявил край очередной самокрутки и начал медленно раскуривать её от головешки.

– Да всё оттуда, отец, – улыбчивый протянул грязные руки к костру, в разгорающемся свете которого стала особенно заметна печать неимоверной усталости на лицах пехотинцев. Грязные закопчённые лица, пыльные шинели, комья земли в волосах, – подловил нас немец после заката. Видать, и правда подмога австриякам пришла. Наши говорят с востока неожиданный прорыв двух дивизий прохлопали. Да ещё как из-под земли выскочила конница, чёрные гусары Маккензена, едрить его в дышло. Ин, ладно! Мы бы сдюжили, продержались. Так они, сукины дети, видать, ещё к ночи окольными дорогами несколько батарей провели на правый фланг и по нашим позициям ударили…м-мать. А ту ещё с ближайшего форта мортиры добавили, что б им! – улыбка сползла с лица солдата, глаза лихорадочно блестели. Он водил дрожащими ладонями над углями костра.

– Так это не гроза на востоке? – Анисим сделал глубокую затяжку, выдыхая табачный дым через ноздри.

– Нет, отец, не гроза. То позор наш. Нетути таперича блокады Перемышля. Приказ нашей дивизии отступить на запасные позиции. Будем ладить переправу здесь на правый берег. Ежели исправлять, то сегодня ночью. Не то Гансов потом не выбить будет.

– Ну ты уж так себя не кори, сынок. Война. Чего не бывает. А чего наша артиллерия? – Анисим говорил ровно, успокаивающе.

– Так темно же. Пока сообразили, откуда бьют, да нащупали ихний ретраншемент… Эх! Мать честна, глядь – а уже бегим! – вмешался русоволосый.

– А чего командиры-то говорят? – поинтересовался я у гостей.

– Чего-чего? Бяри выше, кидай дальче! Мы жа не просто пяхота. Анжинерный батальон, понимать надо! – русоволосый сунул палец в котелок, обжёгся и ухватился за мочку уха, – ща передохнём чуток и пойдём переправу ладить. К утру велено ваш батальон и наших стрелков на левый берег спроворить. А там маршем на Бушковичи, в обход фортов на наши старые позиции. От такие пироги, гренадеры.

– Понятно. Значит спать нашим чуть больше часа осталось, – вздохнул я, – ты бы пошёл, покемарил пока, дядько Анисим, – кивнул я денщику.

– Та ладно, Гавр. Перед смертью не надышишься. Пойду я, свому охвицеру тоже чайку согрею. С недосыпа оно самое то, кипяточку глотнуть…

– И то верно.

Глава 18

 
Кто вам скажет, сколько сгнило,
Сколько по миру пошло
Костылями рыть могилы
Супротивнику назло?
 
 
Из села мы трое вышли:
Фёдор, Сидор да Трофим.
И досталось в Перемышле
Потеряться всем троим.
 

Солдатская песня

Поделившись со своим отделением новостями о готовящейся переправе и прорыве наших позиций, отправился на поиски Федько. Наверняка командиров взводов и отрядов проинструктируют: что-то мне не очень нравится эта ночная возня.

Немцы никогда не страдали спонтанностью действий. Орднунг прежде всего. Значит, прорыв нашей блокады Перемышля – это спланированная операция. И гансы наверняка не остановятся на достигнутом. Как бы нам не поплатиться за слишком медленную реакцию. Хотя может, я опять нагнетаю? И здесь вообще принято не особо спешить с контрударами.

Федько нашёлся у коновязи в обозе. Как я и предполагал, штабс-капитан вызывал командиров подразделений к себе. Среди них оказалось несколько незнакомых поручиков и высокий, одетый в шинель и папаху, капитан, о чём-то увлечённо беседовавший с Кроном.

– Пронькин, ты чего здесь? – Федько, увидев меня, вышел к обозной коновязи.

– Решил узнать какие будут приказы, господин унтер-офицер.

– Слыхал уже? Переправа. Наши сапёры уже пошли помогать брусиловцам. Казаков с пулемётным взводом на двуколках уже отослали ниже по течению искать брода. Штабс не хочет сюрпризов на том берегу. Пока на этом берегу будут ладить плоты, казаки и пулемётчики займут плацдарм прикрытия на левом берегу, – Федько говорил короткими фразами, видимо, так же, как и я, чувствуя общую тревогу, – хорошо хоть тучами небо заволокло, если и нам ничего не видно, значит, противнику тоже.

– Да, только в полной темноте всё равно переправу не сладить. Так и народ с имуществом потопить недолго. Сам знаешь, что на реке мы будем для немцев как на ладони, – возразил я.

– Вот можешь ты, Гаврила, настроение испортить! – сплюнул унтер, – твои-то готовы?

– Уже предупредил, сворачиваются.

– Пойдём вторым эшелоном, вместе со вторым взводом и телефонистами. Плотов мало, сапёрам пришлось в селе несколько погребов и сараев разобрать на брёвна с досками. Дома-то всё больше мазанки. Штабс приказал заплатить хозяевам честь по чести.

– Ну и правильно, чего настраивать против нас мирное население? Они-то причём?

– Немцы бы или австрияки, небось, даже и не почесались. Пальнули бы для острастки пару раз, пшеки бы обосрались. И вся недолга.

– Добрый ты, Федько.

– Какой есть, Гавр. Ладно. Сбор у крайней от реки хаты. Там ещё колодец приметный.

– Погодите, господин унтер-офицер. Есть вопрос.

– Давай, только побыстрей.

– Санитарам не выдали гранат, да и патронов всего по четыре обоймы.

– А ты что, Перемышль брать собрался.

– Ты сам прикинь, унтер, – решил я не отступать и намеренно попёр буром, – а если казаки с пулемётчиками брода поблизости не найдут. Или не успеют к переправе? А на левом берегу немцы? Встречный бой ночью. Там кусты и деревья только вдоль берега, а дальше – чистое поле, как здесь. Пулемётами покосят, как траву косой. Так хоть ответить чем будет. Что мы с нашими карабинами в темноте навоюем?

– У тебя от страха, Гаврила, ум помутился, – постучал пальцем по своему лбу Федько, – вот и мерещится что ни попадя. Немец давно наши траншеи занял и сидит, кофе с ромом попивает да нас поджидает. Нет ему резону сюда ночью идти. Да и разъезды бы давно заметили, – унтер махнул на меня рукой и скрылся за коновязью.

Но моя чуйка продолжала грызть изнутри. Можно было бы поспорить с Федько и дольше. Сказать, что разъезды на тот берег наверняка не отправляли, а немцы вполне могли развить своё спланированное наступление. Да мало ли что?

Херово… Что он там сказал? Сбор у крайней хаты. Ладно, время у меня ещё есть.

Фельдфебеля Арченко в обозе не оказалось, и никто не знал, куда подался начальник цейхгауза. Но фортуна не оставила моих надежд.

– Тю!? Глянько, хлопец, вже ефрейтор! О це дило! – каптенармус Мыкола Гнатович Подопригора сграбастал меня в охапку. Будучи значительно ниже ростом и явно слабее, этот живчик умудрился затащить меня между телегами с какими-то тюками, – кого шукаешь? – глазки Мыколы хитро блеснули. Я почувствовал настрой каптёрщика, но решил всё-таки обратиться без лукавства.

– Мыкола Гнатович, да я, в общем-то, Мефодия Фомича искал. Скоро на ту сторону переправляться, а моим санитарам забыли гранаты выдать. А ежели что? – в конце я решил-таки немного схитрить.

Улыбка сползла с лица каптёрщика, а глаза превратились в два буравчика.

– Сказывся, Гаврила, чи шо? Гранати тильки штурмовикам выдалы. Яки санитары?

– Прости, дядько Мыкола. Соврал я. Да только сердце неспокойно. У меня чуйка с детства на всякие неприятности. Вот и сейчас так же.

– Зудить? – понимающе кивнул, помягчев, каптенармус.

– Зудит, господин ефрейтор. Мне немного, хотя бы по четыре штуки на брата, а? А после переправы, если немца не будет, клянусь, верну в целости и сохранности!

Подопригора продолжал молча буравить меня взглядом почти минуту. Наконец, тяжко вздохнув, ответил:

– Арченка не даст, даже не проси. У няго приказ. А я дам! Но помни мою доброту, Гаврила. Не вернёшь, до конца службы будешь сопли вместо портянок на ноги наматывать, – серьёзность угрозы подчёркивалась фактом удивительно резкого перехода каптёрщика с суржика на чистейший русский говор. И я проникся, молча кивнув, стараясь сохранять суровое выражение лица. – Ящики сам заберёшь, Голиаф? – улыбнулся в усы Подопригора.

– Разберусь.

– Тогда иди за мной.

И на тренировках, и на батальонном полигоне нас познакомили с гранатами не только русских систем. Но и немецкими, австрийскими, английскими и французскими. В ознакомительном порядке, конечно. Видимо, щедрость неизвестных попечителей закончилась на солдатской экипировке. Поэтому я мог лишь мечтать о «колотушках» с тёрочным запалом, то есть немецких «Штильхандгранат», не говоря уже о «бомбах Миллса», очень похожих на наши «Ф-1». Они не были идеальными, но максимально хорошо подходили для ведения штурмовых действий.

К прис-корбию моему, гранаты российской империи удивили в худшую сторону. На вооружении батальона находились гранаты Рдултовского. И это было бы полбеды, но треть из этих гранат была образца 1912 года и напоминала железные скворечники на деревянной рукоятке. Гранаты образца 1914 года выглядели уже более похожими на мои традиционные представления об этом виде оружия.

Вся суть трагедии этих в общем-то неплохих гранат заключалась в том, что для боевой активации требовалось десять операций. Поначалу на первом инструктаже я подумал, что ослышался и переспросил прапорщика, проводившего занятия. Но он уверил меня, что это так. Причём сделано это было с таким пафосом, будто, он сам изобрёл это издевательство над солдатами штурмового батальона. Хотя если прикинуть, что совсем недавно гренадеры метали во врага чугунные бомбы с фитилями из пакли, то подобная вундервафля, которая весила почти 750 грамм, могла считаться передовым изобретением военной науки.

Перед броском боец должен был поставить гранату на предохранитель и зарядить её. Первое означало – снять кольцо, оттянуть ударник, утопить рычаг в рукоятке, поставить предохранительную чеку поперёк окошка курка и вновь надеть кольцо на рукоятку и рычаг. Второе – сдвинуть крышку воронки и вставить запал длинным плечом в воронку, коротким – в жёлоб и зафиксировать запал крышкой. Для броска граната зажималась в руке, кольцо сдвигалось вперёд, а предохранительная чека сдвигалась большим пальцем свободной руки. При этом рычаг сжимал пружину и отводил зацепом ударник назад. Боевая пружина сжималась между муфтой и курком. При броске рычаг отжимался, боевая пружина толкала ударник, и тот накалывал бойком капсюль-воспламенитель. Огонь по нитям стопина передавался замедлительному составу, а затем – капсюлю-детонатору, подрывавшему разрывной заряд.

Даже простое мысленное перечисление действий занимало четверть минуты. Но я гордился тем, что довёл на тренировках приведение гранаты Рдултовского в боевое состояние до рекордных пяти секунд и последнюю неделю в учебном лагере ни разу не провалил упражнение на точность и дальность броска.

Недостаток гранат этой системы значительно перекрывался её достоинствами: сложность приведения к боевому состоянию обуславливало и трёхкратную надёжность, а снаряжение почти четвертью килограмма аммонала или мелинита делало её очень весомым аргументом не только в наступательном, но и оборонительном бою.

Поэтому, когда каптенармус поставил передо мной два ящика этих гранат, я даже не стал кривиться из-за того, что в одном из них были те самые «скворечники», причём с какими-то верёвочными висюльками.

– Это что за чудо, дядько Мыкола? – ткнул я пальцем в верёвочки.

– Га? А, это приспособа для проволочных заграждений. Бросаешь – и она повысне на крючках. Зараз и проход, и гансам супрыз, – Подопригора был так доволен, что я не стал его разочаровывать, подхватив оба ящика. И тут заметил стоящий наверху ящик со знакомыми бутылками, обёрнутыми кусками мешковины.

– О, а это что? – как можно невиннее поинтересовался я.

– Где?

– Да вот, в бутылках.

– А-а-а… нэ, это нэ то, шо ты подумав, Гаврила. Цэ смись горюча, приспособа огнемётчиков. Надысь тут игралыся. Наготовили четыре ящика. Ще мэни в шинку за бутылками гонялы. Та, баловство одно!

– А дай пару штук, а, дядько Мыкола, – я продолжал делать вид, что оно мне как бы и не особенно надо. С каптёрщиком надо было держать ухо востро. Поймёт острую заинтересованность, захочет поиметь свой гешефт. Это не гранаты.

– Та и на шо воно тоби?

– Дрова сырые, горят плохо. Скоро дожди зарядят. Для розжига.

– А… ну бери. Две. Нэ бильше.

– Спасибо, пан ефрейтор!

– Иди уж.

* * *

Как не спешил, а застал своё отделение уже заливающим костёр и в полной походной готовности.

– Разбираем по четыре штуки на брата, – указал я на ящики, добавив: «Кто хорошо бросает, берите квадратные. Для остальных вот эти!» – я открыл крышку с гранатами образца четырнадцатого года. Всё-таки со «скворечниками» обращаться сложнее.

Пришлось для своего отделения служить поводырём. Пока шли к месту, темнота была почти полной, даже плеск речной воды не особенно помогал. Остальные, скорее всего, ориентировались на стук топоров и огонь костров, что разожгли сапёры у спуска плотов на воду.

Одно из этих плавсредств уже было под завязку заполнено и неспешно отчаливало. Солдаты у края отталкивались от дна реки сразу несколькими шестами.

Несмотря на все мои беспокойства и переживания, переправа прошла довольно буднично и без осложнений. Ширина Сана в этом месте была не более пятидесяти саженей, поэтому плоты, которых сапёры умудрились построить больше десятка, шли почти непрерывной вереницей.

Последними переправляли распряжённые двуколки и телеги с поклажей. Этого я уже не видел, так как неожиданно нарвался на задание командира, который целенаправленно искал меня.

– Пронькин! Бери своё отделение и за мной, к штабс-капитану! – вестовой вынырнул, как чёрт из коробочки, видимо, направленный ко мне матерящимся Федько, который никак не мог добиться, чтобы ездовые побыстрее впрягали лошадей в повозки.

Среди кустов терновника и лесных балок, густо разросшихся на левом берегу, скопилось критическое количество солдат. Штурмовой батальон и почти полк отступившей 69 дивизии сапёры переправили за рекордные три часа. До рассвета оставалось довольно много времени. Вся эта масса войск опасно задержалась на берегу.

В груди снова ёкнуло и отпустило. Костры разжигать было строго-настрого запрещено, но команды к движению так и не было. Видимо, всё же придётся возвращать гранаты Подопригоре. А так не хочется…

– Гаврила, – Август Карлович стоял с начальником штаба, подсвечивая себе карманным фонариком. В руках его была сложенная вчетверо карта.

– Господин штабс-капитан, ефрейтор…

– Отставить, Пронькин. Слушай приказ. Ты со своим отделением поступаешь в распоряжение поручика Мавродаки, командира первого взвода третьей роты нашего батальона. Выдвигаешься в составе арьергардной разведки. С вами отправятся ещё взвод стрелков из шестьдесят девятой и две пулемётные команды.

– Э-э-э… – я несколько завис.

– Что непонятно, Гаврила? Мне твои глаза нужны. Там, – он махнул в сторону пригорка, на котором заканчивались прибрежные лесные балки, – равнина. Скоро рассвет, мы будем как на ладони. Стоять тут до света тоже нет никакого смысла.

– Есть…то есть, понял, ваше благородие.

– То-то. Наш батальон двинется вдоль реки. Вы – впереди и в центре, справа стрелки и казачьи разъезды. Если противник выйдет на вас внезапно, шумните и отходите. Но лучше отойти назад без шума. Понял?

Слева из темноты появился темноглазый горбоносый поручик в накинутом башлыке.

– А вот и твой командир, Гаврила. Костас Димитриевич, это тот ефрейтор, о котором я говорил. «Кошачий глаз», – хмыкнул штабс-капитан, – задачу я ему поставил. Выходим.

– Есть, – козырнул поручик, – ефрейтор, за мной!

Я дал знак ожидавшим в двух шагах солдатам своего отделения, добавив уже на ходу:

– Выдвигаемся с арьергардом, полная боевая готовность. Шлемы надеть. Не переговариваться, не курить. Стрелять и применять гранаты только по моей команде. Держаться плотной группой. Кто потеряется, не орать, не суетиться. Отходить влево к реке, там будет продвигаться наш батальон.

Поручик с греческой фамилией шагал словно цапля, еле за ним поспевали. Наверху было совсем немного посветлее: к утру в облачном покрове стали появляться прорехи и вблизи можно было различить светлые пятна лиц, тускло поблескивающие пряжки солдатских ремней. Взвод стрелков со спешившимися пулемётчиками нас уже ожидал. Я мысленно прикинул: до рассвета часа два-три, шлёпать нам по пересечённой местности вёрст десять. Несладко придётся пулемётным командам тащить на горбу разделённые на тело и станину максимы. Попотеть придётся.

Мысли тут же перескочили. Поручик указал моим место в первых двух шеренгах.

– В колонну по четыре, дистанция два шага, разбер-рись! – хриплый голос поручика привёл отряд в движение, – давай, ефрейтор, гляди в оба.

Мне было отсюда не видно, но судя по приглушённому лязгу металла, скрипу колёс и фырканью лошадей справа из темноты стрелковый полк начал движение.

Звуков же со стороны батальона не было слышно совсем. Всё заглушал шум ветра и отдалённый плеск речной воды.

Ну и отлично, переправились без приключений. У меня отлегло от сердца.

– Прибавить шагу! – поручик занял место слева от меня. Мне же оставалось шире раскрыть глаза и не отвлекаться. Отсутствие ярких источников света позволяло моему зрению не тратить время на адаптацию и переходы.

Совсем скоро я смог различать рельеф и редкие деревца на несколько сотен шагов впереди нашего отряда. Стрелки и мои санитары, набравшие неплохой темп, уже через час значительно обогнали основные силы.

Идти по ещё не успевшей набрать рост траве было одно удовольствие. Берег реки ушёл левее шагов на двести, слившись с сумрачным пейзажем окружающей нас равнины. Тишину нарушали лишь хриплое дыхание бойцов да глухой топот ботинок.