Текст книги ""Фантастика 2024-15".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Анна Гаврилова

– Болит? – я слегка тронул замотанную грудь Фёдора.

– А то! – шёпотом ответил Цыган, – ну ты и хват, Гаврила! Чего ж не сказал, что в цирке работал?

– Так я не работал, – опешил я.

– Да ладно тебе, так лягнул Глеба, любо-дорого! Акробат? Французская борьба? И эта…ловко ты про грабителей скумекал. Фараоны да поручик наш утёрлись… Глинский бы точно не потерпел. Уставник, мать его… Уехали бы все в арестантские роты.

– Благодари бога, Фёдор, что я силы хоть немного рассчитал, не то сейчас и роты арестантские за счастье бы почёл.

– Оно-то да, а может, и нет. Фарт, он сегодня один, а завтра другой.

– Ты бы лучше подумал, Фёдор, не о фарте, а о том, что все мы там на фронте по одной жёрдочке ходить будем и держаться вместе надо, а не мериться, у кого хрен толще. Сегодня вон на меня нарвались, а завтра что? Прирежете кого или забьёте? Так не то, что до дисциплинарного батальона, и до каторги недалеко! Вот, о чём тебе и Глебу подумать бы…

Цыган промолчал, недовольно сопя и поблескивая белками глаз.

– Вижу, не всё ты понял, Цыган. Ну да то твоя воля. Ты Глебу передай, как очнётся, я зла не держу и что было между нами, между нами и останется. Давай, выздоравливай, дай бог, свидимся ещё.

Я встал, намереваясь покинуть вагон.

– Слышь, эта, – дёрнул меня за рукав Цыган, – спасибо, что ли…

– На здоровье, – улыбнулся я и стал тихонько пробираться к тамбуру.

Когда я уже потянул за ручку двери, сзади послышался шорох. Дуновение воздуха принесло резкий аромат карболки.

– Нехорошо подслушивать, Ольга Евгеньевна.

– Я не подслушивала, – обиженно поджала губы сестра милосердия, – ваш Цыган шепчет немного тише иерихонской трубы. Да и вас Господь голосом не обидел.

– Правда ваша, мадемуазель. Я надеюсь, вы сохраните в тайне услышанное, тем более что Иван Ильич в курсе.

– Ну, если князь…

– Кто-о-о? – резко развернулся я к сестре милосердия.

– Ох, экий вы, – отшатнулась Ольга, – глаза у вас…

– Простите, я просто не знал, что Вяземский – князь.

– Дальняя ветвь Рюриковичей. Седьмая вода на киселе. Но с фамилией, как любит выражаться наш доктор. Вольнодумец и вольтерьянец, отказался от места, привилегий и титула, уехав в Томск. Говаривали, будто в юности даже бежать решился, чтобы, по традиции, по военной стезе не идти. Мы его на Сибирских высших женских курсах так про себя и прозвали «Мятежный Князь». Он нам курс антропологии с анатомией читал. Но прошу, не выдавайте меня, для него это очень щекотливая тема…

– Я всё понял, мадемуазель, повторять не нужно. Но и я надеюсь и с моим вопросом…

– Всенепременно, Гаврила Никитич.

– Спокойной ночи, мадемуазель.

– Скорее уж, доброе утро! – девушка указала на сереющее за окнами вагона небо.

– Да, вы правы, доброго утра! И спасибо за настойку Елизавете обязательно передайте.

Но фигура в сером платье, сопровождаемая шлейфом неистребимого запаха карболки уже скрылась за дверями сестринского вагона.

* * *

Построение личного состава эшелона для молебна было назначено на восемь утра. Яркое солнце, чистое небо и лёгкий морозец, царившие над ровными рядами солдат в серых шинелях, невольно создавали атмосферу праздничного настроения. А рагу из баранины, сваренное на завтрак по приказу начальника эшелона к семи утра и переваривавшееся в лужёных желудках нескольких сотен молодых и здоровых мужчин, поднимало градус патриотизма на небывалую высоту.

Перед молебном с напутственными и сочащимися приторным пафосом словами выступил градоначальник и какой-то военный чин, вроде бы откомандированный от Златоустовской фабрики. Слышно было через пятого на десятое. Но я и санитары особо не расстраивались, стоя вместе с сёстрами милосердия в задних рядах на правом фланге.

Младший унтер-офицер Демьян, фамилию которого я так и не удосужился узнать, был оставлен над нами старшим. Сам же военный врач Вяземский был где-то там, в самом центре, с начальством.

Под заунывное бубнение речей почему-то вспомнился виденный в каком-то фильме или спектакле эпизод, когда во время одного из сражений Первой мировой у проходящих мимо сожжённого села солдат кто-то спрашивает: «За что воюете, касатик?» А из строя в ответ: «За Дарданеллы, мать, за Дарданеллы…» Точнее и не скажешь. Столько народу, бл@дь. Пушечное мясо…

Задумавшись, я вздрогнул от слитного хора хриплых голосов, начавших повторять за батюшкой слова молитвы. Поспешно сорвав фуражку, присоединился:

– Спаситель мой! Ты положил за нас душу Свою, чтобы спасти нас. Ты заповедал и нам полагать души своя за друзей наших, за близких нам. Радостно иду я исполнить святую волю Твою и положить жизнь свою за Царя и Отечество. Вооружи меня крепостию и мужеством на одоление врагов наших и даруй мне умереть с твёрдой верою и надеждою вечной блаженной жизни в Твоём царстве. Пресвятая Богородице, сохрани мя под кровом твоим…

Батюшка, в отличие от градоначальника, не был многословен, и молитва закончилась довольно скоро. Затем, в сопровождении начальства он дважды обошёл строй, благословляя и окропляя святой водой, капли которой долетели и до наших рядов. Солдаты крестились и молча шевелили губами, кто-то молчал, стоя с застывшим взглядом, устремлённым чаще в голубое весеннее небо, некоторые плакали.

Рыжий Семён улыбался во весь рот, размашисто крестясь и прищуривая глаза от яркого солнца.

Через полчаса паровоз, обильно стравливая котельные пары и задорно гудя на весь перрон, медленно покатил на восток, набирая ход всё быстрее и быстрее, будто торопился скорее сбросить очередной груз живых душ в ненасытную пасть войны.

* * *

Неделя до самой Самары прошла в напряжённом темпе: спать с учётом тренировок и медитаций удавалось не более двух часов. Но организм переносил подобные издевательства с удивительным терпением. Ремесленник больше не появлялся в моих снах, а медитации не прерывались яркими картинками и сражений прошлого. Приходилось здорово исхитряться и тренироваться только на крыше вагона в самое глухое ночное время: между двумя и пятью часами. За неделю тело приобрело феноменальную гибкость, а движения – точность и баланс. Помимо того, что мышцы наливались недюжинной силой, которую было очень сложно скрывать (в среде санитаров за мной закрепилась прочная слава силача), рельеф тела и его масса изменились довольно сильно. Хорошо, что в первые дни знакомства со своими попутчиками никто из них не имел возможности детально рассмотреть меня, иначе не избежать мне назойливых расспросов.

Большую часть дня я проводил в сестринском вагоне, беседуя с Иваном Ильичом и помогая составлять ему краткие записи обо всём, что могло бы хоть как-то помочь деятельности полкового лазарета.

Поначалу было решено делать записи в трёх толстых тетрадях. В первой – практически наиболее реализуемые сведения и проекты, во второй – сведения, подлежащие передаче по инстанциям военно-медицинского ведомства через знакомых Вяземского и связи в РОКК, в третьей – перспективные направления и разработки, которые, по мнению коллежского асессора, можно было бы осуществить с учётом возможностей развития современной науки и промышленности. Впрочем, несмотря на то, что я не раз указывал Вяземскому на абсолютную бесперспективность большинства его пометок в третьей тетради в ближайшие пятьдесят лет, он лишь отмахивался от меня и продолжал вытягивать из меня сведения.

Оказалось, что бывший приват-доцент Томского университета это умел просто великолепно. Интуитивно ухватывая суть той или иной идеи, он проводил её приблизительный анализ и устанавливал приоритеты. В итоге получалась почти безупречная выдержка из моих воспоминаний, настоящая квинтэссенция мысли!

Например, сам процесс подбора информации. Иван Ильич был категорически против того, чтобы я просто и механистично пытался вспомнить подряд всё, что проходил в вузе. Пусть и разделённое на предметы. Вяземский построил наши поиски в форме бесед. Сам он начал рассказывать мне о современном устройстве медицинской помощи в войсках: на фронте и в тылу. И предлагал мне вносить свои ремарки. Что я считаю неправильным на основе своего опыта, а что на основе имеющейся у меня, как оказалось, немалой информации. Вот где я снова убедился в обещанных Ремесленником свойствах нейротрона активировать незадействованные участки долговременной памяти.

Поражали объёмы информации, которые удавалось пропускать через себя коллежскому асессору. Нет, я и в обычной жизни встречался с людьми, которые могли за короткий срок переработать уйму текста и быть готовыми держать по нему экзамен. Например, во время обучения в институте меня поразил случай, которому я сам был свидетелем. Мой знакомый, студент, валявший дурака три семестра, в течение трёх дней и ночей прочёл учебник и атлас по анатомии человека (а это более тысячи страниц: рисунки, схемы, термины!). На четвёртый же день он блестяще сдал экзамен, при этом ответив на все дополнительные вопросы из пропущенных лекций! Если бы я сам не был свидетелем поведения этого, во всех смыслах выдающегося расп@здяя, то никогда бы не поверил в подобное. Но факт остаётся фактом.

Иван Ильич Вяземский был гением медицинской аналитики. И не только медицинской. Не тем Гением, причисленным к избранным индивидуумам Хранителями. А гением, воспитанным системой образования, воспитанием, характером, если хотите.

Если бы не он, меня максимум хватило на пару дохленьких идей в виде тех же носилок и перевязочных пакетов, которые, к слову сказать, никакими новинками в этом времени уже не были. Да ещё, может быть, на авантюру, заранее обречённую на фиаско, с предложением сделать пенициллин.

Поначалу Иван Ильич немедленно загорелся идеей, особенно после того, как узнал, что война продлится аж до 1918 года. Поражала его спокойная сосредоточенность и терпение в отношении событий будущего. Вяземский не задавал ни одного лишнего вопроса. Только по делу. Как только разговор логически подходил к чему-то, что касалось событий после войны, он тут же менял тему или уходил в себя, отмахиваясь характерным жестом: скрещёнными ладонями. Я не настаивал, но был изрядно удивлён.

На его месте я бы давно уже вынул из охотника Пронькина душу, выясняя, что произойдёт в России как минимум в ближайшее будущее. Наконец, я не выдержал и спросил коллежского асессора напрямую, в чём же причина его игнорирования этой темы.

Вяземский задумался почти на целую минуту и ответил:

– Во многих знаниях многие печали, Гаврила. Вряд ли мне будет много счастья или пользы от информации о будущем. Только депрессию или психоз заработаю. Каждому умному человеку понятно, что Великая война ещё не самое плохое, что происходит в начале ХХ века в нашей стране. Ну чем, батенька, оно может удивить-то? Понятно, что технический прогресс будет шагать семимильными шагами, а вместе с ним и все отрасли человеческой деятельности. Революция неминуема. В умах, делах, да и в политической жизни. Россия давно рождает своих робеспьеров, дантонов и маратов сотнями. А война лишь та самая спичка для фитиля, который торчит из пудовой бочки с порохом под названием Россия. Более того, фитиль уже горит! Да что там, полыхает! Взрывают, стреляют в чиновников, жандармов, великих князей вместе с семьями не жалеют! И что с того, что ты мне расскажешь, как и что произойдёт? Много ли пользы для моего главного дела? А дело у меня с тобой на ближайшую неделю-две одно: сделать так, чтобы от ран, болезней и недостаточной медицинской помощи умерло гораздо меньше людей, чем могло бы! Вот где реальная достойная цель. А уподобляться Рыцарю Печального Образа, воюя с мельницами времени – увы, не моё кредо! Ну а потешить своё любопытство я ещё успею. Может быть, на досуге. Вот только будет ли этот досуг? – последние слова князь произнёс едва слышно.

Я сидел, разинув рот. Ай да Вяземский! И ведь не возразишь, sapienti sat, «умному достаточно», как говаривали древние.

Ну что ж, Иван Ильич, главный вектор задан. И я постараюсь выложиться. Пусть это и иная, параллельная реальность, но люди-то в ней живые, настоящие…наши. И плевать на все заморочки Хранителей! До фронта ещё есть немного времени. Авось что и выйдет. И если в результате моей помощи Вяземскому какой-нибудь Демьян или Семён не сложит голову где-нибудь на галицийской земле или в польских болотах, я буду считать, что моя совесть чиста…

Начали с обсуждения организации медицинской помощи в войсках в целом. И чем больше я вникал в реальное положение дел, которое обрисовывал мне в общих чертах военный врач РОКК, тем больше охреневал от творившегося бардака. Причём, что парадоксально, бардака, созданного благими намерениями исходя из военной целесообразности. Понятное дело, что до этого времени Россия не вела столь масштабных войн с участием огромного количества не только солдат, но и тыловых подразделений. Но чему-то же должна была научить чиновников русско-японская и предыдущие компании? Вразумительного объяснения я так и не нашёл.

– Понимаешь, Гаврила, сейчас в Русской Императорской Армии роль и возможности военных врачей низведены до минимума. Всё санитарное дело целиком передано в ведение главных начальников снабжения армий фронта, им же подчинены начальники санитарной части. Врачебным делом руководят «сапоги», понимаешь?! Не ведающие, прости Господи, ни уха, ни рыла в военно-санитарном деле! И руководствующиеся лишь некоей целесообразностью. Чёрт с ней, с нехваткой материальных позиций…нарушаются основные принципы взаимодействия руководящего и исполняющего звена. А любые встречные попытки снизу разъяснить истинные потребности фельдшера и санитара на этой войне натыкаются на бюрократическое равнодушие и высокомерное непонимание карьеристов в погонах.

– Простите, Иван Ильич, но в русской армии, насколько мне помнится, никогда не было принято особо беречь нижних чинов. Бабы ещё нарожают!

– Неправда ваша! – взвился Вяземский и тут же заставил себя успокоиться, проведя ладонями по лицу, – вернее, не совсем так, дорогой мой гость из будущего, – прошептал он, печально улыбнувшись, – по-разному было. Были Суворов и Кутузов, Багратион и Барклай-де-Толли, Скобелев и Столетов, Романовский и Кондратенко…многие славные офицеры, свято придерживающиеся принципа беречь русского солдата от неоправданных потерь…не всегда им это удавалось. Вспомните, Гаврила, хотя бы слова покойного Государя Императора Александра III Миротворца: «Русский солдат храбр, стоек и терпелив, потому непобедим. Берегите русского солдата, он никогда не подведёт!»

– Красиво сказано достойным человеком и офицером. Но тогда в чём проблема сейчас, Иван Ильич, не понимаю?

– А вот в чём, Гаврюша! – доктор разошёлся уже не на шутку, – с первых же месяцев стало очевидно, что доблесть того солдата, что воевал в Манчжурии, на Шипке, на Березине – громадного, усатого, настоящего народного героя, что умел, как никто, править конём, рубить саблей врага и грудью идти на вражеские пули…как бы это помягче сказать… абсолютно бесполезна на полях Великой войны, – лицо Ивана Ильича осунулось, печальные складки залегли вокруг рта. Мы, да, да! Мы – люди в погонах, плохо осознали вначале, что основное место на этой войне принадлежит техническому оснащению и организации тыла. А от солдатиков, как это ни жестоко звучит, мой друг, требуется ни много ни мало, а всего лишь умирать в том месте, где им укажут их командиры. Не нужен стал герой, идущий в атаку в полный рост с именем Императора на устах! Вернее, большей частью он стал бесполезен, что не умаляет, конечно, отдельных случаев героизма, – коллежский асессор нервно поднёс сигарету к губам и закурил, – его место должен занять солдат, умеющий прятаться, быстро зарываться в землю, сливаться с местностью, как хамелеон. Воин выживающий, а не воин штурмующий и славно умирающий! Всей этой, ничего незначащей на деле пачкотнёй бумаги от гаагских ловкачей, можно будет попросту подтереться в сортире. Да-с, мой дорогой, п о д т е р е т ь с я, – щёлкнул пальцами Вяземский, – простите, если шокирую. Не удивлюсь, что, когда мы приедем на фронт, появятся ещё какие-нибудь смертоубийственные способы для умерщвления людей, помимо цеппелинов, аэропланов, фугасов и гигантских гаубиц, а также прочих дьявольских изобретений свихнувшегося на убиении друг друга людей.

– Погодите, Иван Ильич! – увлечённый пламенной речью Вяземского, я зацепился за последнюю фразу. Н-да-а-а…

А вы, Гаврила Никитич, оказывается, порядочная сволочь! Как я мог забыть? Сейчас же тот самый февраль 1915. Предупредить не успею, нет, через Вяземского можно, конечно, попробовать. Но мало кто поверит. А, была не была!

– Иван Ильич! Погодите, послушайте, не задавайте лишних вопросов. Всё объясню позже. Садитесь, пишите. Хотя нет, дайте я сам. Потом перепишете. Конец января сего года. Город Болимов, Польша, немцами впервые предпринята атака снарядами, снаряжёнными слезоточивым газом на основе смеси бромистого ксилила и бромистого ксилилена (дай бог, чтобы я запомнил всё верно!), атака сочтена низкоэффективной из-за низкой температуры. Тем не менее следует почитать отчёты офицеров. Не менее двух сотен солдат впали в кому. Не перебивайте, Иван Ильич, забуду! Далее, 22 апреля этого года, совсем скоро, у бельгийского города Ипр немецкой армией будет распылено более полутора сотен тон хлора против французских войск, потом в мае-июне немцы применят вновь под Болимовым уже хлор против Русской Армии. Всего весной-летом в Польше немцами будет проведено пять газобаллонных атак. Первичные потери при газовых атаках составляют не более 4 %. Но эффект сказывается на дезориентации противника, увеличении потерь от обычного оружия и что важно для нас с вами – появление огромного числа санитарных потерь, последующая смертность и массовая инвалидизация отравленных. Неготовность и неумение лечить химическое отравление такого характера, наличие комбинированных огнестрельно-химических ран и прочее. Вы сто раз правы, князь. Немцы подтёрлись Гаагской конвенцией. И что не менее чудовищно, их примеру последуют остальные. Но я отвлёкся. Важно! Контрмеры. Первое: позиционные – учёт направления ветра и высоты позиций по отношению к противнику. Второе – индивидуальные средства защиты – противогазы и как минимум прорезиненые накидки-плащи, перчатки. Третье – сортировка раненых и отравленных с оказанием специальной первой помощи. По второй позиции: наиболее эффективной оказалась разработка противогаза Николаем Дмитриевичем Зелинским на основе поглощения отравляющего вещества фильтром из активированного берёзового или липового угля. Но! Этот состав хорош лишь против соединений хлора. Против фосгена, синильной кислоты и более поздних отравляющих веществ он выдерживает не более десяти минут. Нужен дополнительный химический поглотитель, который разработают британцы. Там много технологических тонкостей: трудность крепления стёкол, стравливающий клапан, дабы избежать накопления углекислого газа. Помимо Зелинского, в разработке участвовал технолог завода «Треугольник» из Санкт-Петербурга. Сейчас важна простота и массовость производства, чтобы в первую очередь «сбить» накал страха перед применением газов и избежать излишней паники, а как следствие и жертв среди личного состава. Итак, оказание первой помощи, наличие у каждого солдата в укладке раствора соды для обработки заражённых поверхностей. Да, чёрт возьми, просто несколько плотных ватно-марлевых повязок и фляжка, всегда заполненная водой, – это уже много! Пока, кроме хлора, не стали применять кое-что посерьёзнее, время есть. Важно! Возможно ошибочное применение вместо воды мочи, что является опасным заблуждением. Хлор, вступая в реакцию с аммиаком, даёт новые отравляющие свойства. Обязательно кратко и просто составить памятку для унтер-офицеров по описанию основных отравляющих веществ: вид, свойства, цвет, особенности. Например, хлор, газ, жёлто-зелёный, с резким запахом хлорной извести, тяжелее воздуха, прежде всего заполняет окопы, ямы, овраги, подвалы, первые этажи зданий, стелется по полу, при испарении похож на туман. Основные симптомы: жжение, покраснение и отёк век, слизистой оболочки ротовой полости и дыхательных путей, кашель, одышка, посинение, отёк лёгких. Реже и являются признаками меньшей тяжести: резь в глазах, першение в горле, тошнота, приступы кашля, головная боль. Различают острую и хроническую формы отравления, в зависимости от полученной дозы… – от напряжения заболела голова. Я продолжал говорить, не забывая макать перо в чернильницу и писать, буквально печатными буквами, чтобы Вяземскому было легче разобрать. Доктор сидел напротив, я то и дело ловил его обеспокоенный взгляд из-под насупленных бровей. Наконец, я закончил, исписав почти пять листов в первой тетради. По вискам текли капли пота, а внутри разливалась холодная пустота. Я прекрасно понимал, что при современном развитии не только военной, но и медицины вообще, без атропина, глюкокортикостероидов и достаточного количества кислорода, причём немедленно, большинство отравленных средней и тяжёлой степени умрут в тяжёлых муках.

Мы сидели, вслушиваясь в перестук вагонных колёс, а за окном проносилась тайга, густая, белая, безмятежная…

– А не испить ли нам чайку, Гаврила Никитич? – преувеличенно бодро прервал молчание Иван Ильич, аккуратно забирая у меня тетрадь.

– Извольте, – прохрипел я пересохшим горлом.

В сестринской, благодаря стараниям Демьяна, в Златоусте нам установили самую обычную буржуйку. Установили «контрабандой», так как начальник эшелона строго следил за использованием горючих материалов в вагонах. Аккумуляторы сестринского вагона ещё заряжались и работы динамо хватало лишь на освещение, до полноценной работы бойлера и кипятильной установки было ещё не менее суток ходу. Когда же я между делом поинтересовался наличием обыкновенных кипятильников, заметив в вагоне несколько электрических розеток, Вяземский лишь недоумённо вскинул брови. Оказывается, столь незаменимое изобретение ещё не вошло в обиход. А то с этими самоварами сплошная морока. Настоящим асом в «раскочегаривании» сего девайса считался Семён, которого сёстры милосердия периодически привечали для этой работы.

Распоряжением начальника лазарета я был полностью откомандирован на всё время поездки до Самары в сестринский вагон. Лишь ночевать далеко за полночь я возвращался на свою полку, рядом с храпящим Семёном.

Чаепитие несколько снизило накал напряжённого молчания и постепенно развеяло возникший налёт ужаса и отчаяния, разгоревшийся в глазах Вяземского.

– Газы – это всё или будут ещё какие-нибудь сюрпризы, Гаврила Никитич? – как не старался коллежский асессор, но голос у него слегка дрожал.

– Отравляющие газы – это скорее пример жестокости и беспринципности. Их стоит опасаться, но больше всего нужно приложить усилий в борьбе с раневыми осложнениями и эпидемиями инфекций. От дизентерии, брюшного и сыпного тифа, гриппа за четыре года погибнет несравнимо больше людей, чем от пуль, снарядов и газов. В этой войне пленных будет в несколько раз больше убитых, раненых и пропавших без вести. Как вы думаете, Иван Ильич, будут ли немцы или австрийцы кормить и достойно содержать сотни тысяч русских мужиков?

– Но Женевские соглашения…

– Там же, где и Гаагская конвенция, дорогой мой князь. Ещё год-два этой мясорубки и русские станут убивать русских, не разбирая ни возраста, ни пола. А поминаемые вами Робеспьер, Дантон и Марат в гробу бы перевернулись, увидев сотую толику тех злодейств, что сотворятся в Гражданской войне. И не раз, узнав о том, какой новый мир построят их последователи и на чьей крови. Так что пока не будем отвлекаться. Мне есть что вспомнить и чем помочь ещё, касательно вопроса организации. Пишите: задачи, организационно-штатная структура, схема развёртывания и порядок работы медицинского пункта полка. Первое: этапы медицинской эвакуации…

Мда-а-а… не зря, ой, не зря невзрачный подполковник запаса с казавшейся молодым студентам медицинского института смешной фамилией Шлёмов вдалбливал день за днём в наши головы эту информацию. А я, оказывается, несмотря на то что слушал вполуха, запомнил всё от и до, вплоть до схем и плакатов, висевших за его спиной. Чудны дела твои Господи! Или это снова нейротрон раскрывает способности мозга? Вот только, чем дальше я использую их, тем больше вопросов. Например, органическая составляющая моего разума – мозг прадеда, а подобные детальные воспоминания – из моего личного опыта. Это как понимать? Здесь одно из двух, либо наши представления о памяти, как не только о сложном физиологическом процессе создания молекулярных и электронных связей, абсолютно неверны, либо мы их не до конца изучили. Но я-то не учёный, а пользователь, вашу мать! И вынужден принимать всё на веру.

За разговорами, писаниной и обсуждением чуть не пропустили обед, который нам занёс улыбающийся Семён. Рыжий санитар имел общий вид лихой и несколько загадочный.

– Вашбродь, позвольте обратиться к вольнонаёмному Пронькину!

– Разрешаю, – врач, не чинясь, пододвинул к себе принесённую солдатом миску с кулешом, взяв из корзинки ломоть хлеба.

Я поднялся из-за стола и последовал за Семёном в тамбур вагона.

– Слышь, Гаврила, мне Ольга Евгеньевна сказала, что со складными носилками твоя идея. Правда?

– Ну, – кивнул я, не совсем понимая интерес санитара.

– Так я чо… поглядел, что нашили-то из парусины. Хотел, эта…предложить, значица, ручки кожаными петлями усилить, да ремни вдоль боковин в те петли вдеть. Износу не будет! И ежели понадобится, так и вовсе раненого можно ремнём застегнуть так, чтобы не вывалился.

– О, как! Чего это ты вдруг озаботился? – с интересом взглянул я на прячущего взгляд Семёна.

– Так это, скучно же так просто ехать. Остановок-то почитай, что и нет. Газеты Демьян нам вслух уже по пятому разу читает. Обмундировку мы ещё до Златоуста всю перештопали, да в порядок привели. А я в Иркутске не последним мастером по кожам был. Могу и сапоги починить, и сбрую…

– А где ремни возьмёшь для носилок, Кулибин? – спросил я, понимая, что не только скука, но и сухой закон вынуждает санитара маяться. Видно, привык мужик руки делом занимать, коль потянет заложить за воротник. Надо инициативу поощрять, не то найдёт солдатик на свою жопу приключений.

– Так с нашим каптенармусом договоримся, не впервой. У него и старые раздобыть можно, и даже вожжи. Куркуль известный. Не за так, конечно, но он не шибко жаден. Попробуем разное. Сначала на одних, а ежели получится, так и остальные приспособить можно.

– Хм, добро, – кивнул я просиявшему санитару, – ты, если деньги понадобятся, скажи, выделим. Кстати, а подумай-ка вот ещё о такой штуке. Может, нашить носилкам кожи какой, для лучшей изоляции от воды, ну и чтобы парусина быстро не изнашивалась? Боюсь, пропитать её уже ничем не успеем.

– Это на вроде брезента хочешь изготовить? – задумался рыжий санитар. Лицо его от напряжённой работы мысли побледнело, увеличив количество веснушек вдвое, – скумекаем, может у паровозных чего подходящее есть. Правда, вонять будет…а кожу мы найдём, спробовать можно. Тут особливой выделки-то не надь. И конская сойдёт.

Тут я вспомнил про свою задумку с бронежилетом и мысленно хлопнул себя по лбу. Похоже, времени на неё катастрофически не остаётся. Вяземский насел со своими прожектами основательно.

– А ещё знаешь, что, Семён? Сегодня вечером покажу одну штуку, нужен будет твой совет, как лучше закрепить пластины железные между слоями войлока. Ты в котором часу на боковую собираешься?

– Как положено, по казарменному распорядку!

– Отлично. Если забуду, заглянешь к Вяземскому часиков в девять вечера?

– Чего ж не заглянуть, загляну! – мы пожали друг другу руки. Нет, определённо, с Семёном мне повезло. Если ещё и мастером достойным, а не трепачом окажется… Ладно, не буду загадывать. Готовых рецептов жизнь в этом мире мне не подбрасывает. Нужно пользоваться тем, что есть.

Распрощавшись с Семёном до вечера, я вернулся в купе коллежского асессора, обдумывая по дороге, что же ещё такого существенного можно было бы предложить для практической работы полкового лазарета? Как частенько бывало со мной в прошлой жизни, во время напряжённого мыслительного процесса в голову начинала лезть всякая чепуха и мозг, видимо, чтобы выстроить барьер, зацикливался на какой-нибудь прилипчивой мелодии или произнесённой фразе.

Входя в каморку Вяземского, я напевал на мелодию кого-то из многочисленных российских шансонье, не помня, впрочем, из него ни единого слова: «Готовые, готовые, готовые…рецепты…жизнь, жизнь, жизнь…не дарит нам…а-а-а…»

– Где вас носит, милейший. Садитесь уже! Холодный кулеш способствует лишь катару желудка. Я уж попросил Лизоньку разогреть. Вот, ешьте, пока не остыла. После обеда надо будет взять паузу. Как раз и просветите меня на счёт житья-бытья в вашем времени.

– Созрели значит, – я прервал свою руладу, с удовольствием принявшись за еду. Пахло из миски просто умопомрачительно. А мелодия и мои слова никак не хотели улетучиваться из головы, – скажите, Иван Ильич, ведь в настоящее время фармация процветает в основном не за счёт готовых лекарств, а рецептурных прописей?

– Пожалуй, что и так, мой юный друг. Фармация, си речь, аптекарское ремесло – сложное и высокое искусство. При прописывании рецепта врачу следует быть экономным, разумным и учитывать материальное положение больного, а также без особой надобности не выписывать такие лекарственные формы, которые требуют кропотливого, то есть более дорогого способа приготовления. Предпочтительны рецепты с небольшим количеством входящих лекарственных веществ. В этом залог исключения возможной несовместимости входящих ингредиентов! Помните, у Гиппократа: «Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла…» С нашей небольшой, но довольно разнообразной полевой аптекой великолепно справляется Елизавета Семёновна. Есть у неё и неплохие знания травницы, которые она переняла у своей кормилицы, что пестовала свою любимицу до самого совершеннолетия.

– Кстати, Иван Ильич. Не просветите ли меня, дабы не попасть в неловкую ситуацию. Я о вашем дворянском достоинстве и титуле узнал совершенно случайно. Некрасиво будет, если с кем из сестёр милосердия неподобающе или как-то неправильно буду себя вести. Нижний чин и…запросто.

– Пустое, Гаврила Никитич. Они не на светский раут собрались! Или вы, может, к кому мужской интерес имеете? – Вяземский шутливо погрозил мне пальцем.

– Упаси бог, Иван Ильич. Со свиным рылом в калашный ряд.

– Вы, наверное, хотели сказать «с мякинным рылом, да в калачный ряд»? Но я вас понял. Извольте, расскажу, если вам угодно. Титулами в нашем будущем полковом лазарете из сестёр милосердия обладают лишь две представительницы. Это уже известная вам Ольга Евгеньевна, урождённая баронесса Вревская, состоящая при мне в должности «сестры милосердия для поручений». Ну и самая младшая из сестёр милосердия – княжна Кирилловская, Элеонора Валериановна. Но всё же, согласись, Гаврила, ни благородное происхождение, ни дворянские привилегии ничего не значат там, где нужно иметь горячее сострадательное сердце и умелые руки.