Текст книги ""Фантастика 2024-15".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Анна Гаврилова

– Ну, как вам, Габриель, «Циркулярная пила Геринга»? – поинтересовался Жора, ловко меняя всего в четыре движения нагревшийся ствол у пулемёта.

– Отпад! – только и смог произнести я, всё ещё находясь под впечатлением громыхающего в моих руках стального дьявола и разлетающихся в щепки мишеней. Действительно, циркулярка…

– Так я повторюсь: вряд ли бы вы встретили его в германском тылу в 42–43 году. Он только поступал в войска. В основном на фронт. Даже наличие пулемёта старой модификации MG 34 в тыловых частях – это казуистика. В лучшем случае на весь лагерь два-три экземпляра. Да и то, «старички» ранних серий MG, может, ещё Шварцелозе ещё с Первой мировой с кучей проблем в эксплуатации, хотя, полагаю, поддерживаемых в неплохом состоянии. Орднунг никто не отменял…

На фоне сокрушительной огневой мощи «Костореза» возня с МП 40 показалась откровенно скучной. Пистолет-пулемёт вёл себя капризно, при стрельбе всё время норовя задрать ствол вверх. Удивил довольно тихий звук специфический выстрелов. На этом, собственно, всё и завершилось. Пашка не стал больше мучить ветерана, а мне хватило одного магазина.

Чтобы приноровиться к этому оружию, требовалась более долгая практика. А поколебать моё доверие к карабину пистолету-пулемёту всё же не удалось. Разве что опять же для ситуации с боем в стеснённых условиях против нескольких противников кряду. MG же прочно заслужил мою любовь, учитывая те результаты, что мне пришлось добиться при его использовании.

Возвращая пистолет-пулемёт хозяину, я всё же уточнил:

– А как с наличием этой машинки в тыловых частях, Георг?

– Сам как думаешь? – вопросом на вопрос ответил Жора, – если полевые подразделения вермахта эмпэшками обеспечивали от силы пятьдесят-сто солдат из тысячи.

– Значит, нет?

– Ну почему. У подразделений СС. Фельджандармерии, к примеру. Но у охраны лагерей? Я вас умоляю! Знаете, сколько стоил казне каждый MG 42, а MП 40?

– Даже не представляю.

– Первый – триста, второй – сорок рейхсмарок.

– Мне трудно понять, много это или мало.

– Лейтенант вермахта получал жалование в 220 рейхсмарок. Любимый тобой карабин Маузера стоил 70, а пистолеты Вальтер и Люгер – чуть больше тридцати.

– Значит, «пушки вместо масла».

– Если быть справедливым, то для того времени, точнее будет сказать, «вместо маргарина». Но вы правы. Цена хлеба в Германии 1942 года – одна рейхсмарка за буханку. Кружка пива – и того меньше. Но карточная система и распределение пайков нивелируют отношения цен. Правда, существовал ещё и чёрный рынок.

Ремесленник не прельстился пистолетом-пулемётом, но отказать себе в стрельбе из MG 42 тоже не смог. Пашку разобрало настолько, что финальную ленту он выпускал, громко крича что-то невразумительное и донельзя неприличное.

– Молодость, – многозначительно улыбнулся хозяин, провожая нас до мотоцикла. Придержав меня за плечо, он приблизил своё лицо к моему уху и едва слышно прошептал: «Завидую вам, Габриель, вы с Паулем можете прикоснуться к тому, о чём я могу лишь только мечтать…»

Мою попытку ответить он проигнорировал, коснувшись указательным пальцем губ и, коротко кивнув Ремесленнику, скрылся за дверью.

– Ну что, Гавр, домой?

Я взглянул на таймер смартфона.

– Пожалуй, как раз к рассвету доберёмся. Спасибо тебе, Паш! Отвлёкся. И не без пользы.

– А я что говорил? Хорошая пальба знатно прочищает мужские мозги!

* * *

На этот раз в такси поспать мне не удалось ни одной минуты. Виноват ли в этом сдвиг в пространственно-временном мировом континууме или что-нибудь попроще, но вместо молчаливого киргиза водителем сегодня оказался донельзя болтливый хохол, на которого моя сонная тушка действовала навроде катализатора.

Стоило мне на секунду смежить веки, как он начинал меня доставать вопросами на самые разные темы. А когда по неосторожности одна из дочерей обмолвилась о моей медицинской профессии, остаток пути превратился в одну нескончаемую консультацию. Радовал лишь тот факт, что таксист в силу своего постоянного пребывания за баранкой не мог раздеться и продемонстрировать мне ту или иную страдающую часть своего гиперактивного тела.

Но всё хорошее, как и плохое, рано или поздно заканчивается. Мой тоскливый вздох облегчения заставил жену задорно хихикнуть: ну никакого сострадания к благоверному или это маленькая месть за моё ночное отсутствие? Хотя чего уж греха таить, я бы с удовольствием пострадал рядом со своими как можно дольше вместо очередной командировки в неизвестность.

Уже привычно двигаясь к заветной двери в пустом вестибюле досмотровой зоны, я с трудом сдерживался, чтобы не рвануть обратно и ещё раз не убедиться в отсутствии своей семьи у посадочного выхода. Предательское «А вдруг?!» продолжало подтачивать моё, едва пришедшее в равновесие настроение, всё равно, что куча термитов гнилой пень.

А вот и знакомый плакат с надоевшей до оскомины социально-ковидной рекламой. Панель тихо уползла вверх, едва я к ней прикоснулся. Подсознание и полумрак попытались сыграть со мной злую шутку: мне показалось, что кресло кем-то уже занято. Или это мой прежнее тело, оставшееся от предыдущей заброски? Бред какой-то…

Идиот! Да ведь его и не было ещё здесь в помине, я же повторяю своё перемещение в тех же пространственно-временных координатах. Облегчённо вздохнув, я принял полагающуюся для переброски позицию. Едва затылок коснулся подголовника, тьма потушила сознание. Вот так, на этот раз без всяких прелюдий.

* * *

Новая реальность встретила меня непередаваемо богатым букетом малоприятных ощущений: мельтешащий сумрак, липкая духота, всепроникающая жара, вонь десятков грязных тел и застоялой мочи, нестерпимый зуд по всему телу, свинцовая тяжесть в ногах, пот, пропитавший одежду и превративший её в изощрённое орудие пытки. Стоило пошевелиться и заскорузлые швы начинали назойливо елозить по старым ссадинам не столько вызывая боль, сколько тихое раздражение, постепенно перерастающее в бешенство.

Уже через несколько минут отсутствие возможности нормально почесаться стало большой проблемой. Да и просто размять затёкшие мышцы или нагнуться и поправить портянки было бы неплохо. Лишь монотонный звук перестука железнодорожных колёс на рельсовых стыках позволил сознанию уцепиться за него, как за якорь, и постепенно выкарабкиваться из заливающего разум унылого отчаяния. Что ж, плен, будем знакомы… Меня зовут Гавр.

Вот так прибытие, мать его через коромысло! Остаточный гормональный шторм в крови носителя едва снова не вверг меня в бессознательное состояние. Хотя тот факт, что я пришёл в себя не на марше, а во вполне стабильном месторасположении – это уже что-то. Почти выигрыш в лотерею.

Воздействие прогрессирующей нейронной стимуляции на носитель ещё не успело сформировать полноценное сумеречное зрение, но и того, что имелось в наличии, было уже достаточно, чтобы хоть как-то осмотреться.

Я находился в закрытом щелястом товарном вагоне с парой узких окон, расположенных почти под самой крышей и густо заплетённых колючей проволокой вместо решётки. Люди стояли такой плотной массой, что московское метро в час пик показалось бы всего лишь скромным скоплением зевак на митинге ЛДПР.

Целый сонм разнообразных звуков обрушился на меня одновременно со всех сторон: кашель, храп, тихое поскуливание, скрип дерева, шмыганье носом и голоса, голоса, голоса. Кроме звуков и запахов, вокруг разливалось какое-то невидимое неприятное ощущение. Сплав страха и безысходности? Густота и реальность его достигала такой величины, что, казалось, протяни руку – и можешь оторвать кусок этой мерзкой и липкой субстанции. «Однако! – одёрнул я себя, – ишь как колбасит деда! Натерпелся, родимый…»

В дальнем от меня правом углу кто-то то молился, то ли бредил. Позади чей-то сиплый голос устало вещал:

– Нам бы огонька тогда побольше, да арт-поддержки! Мы бы ту переправу враз…а так-то, чего уж, с голым задом…а они и миномётами, и бомбить навострились…эх…если бы.

– Не надо отчаиваться, товарищ! – едва различимы голос слева, убеждал невидимого собеседника, горячась и сглатывая слова, – плен – ещё не конец! Вы же боец Красной Армии, в конце концов! Присягу давали, понимать момент надо.

Послышались громкие всхлипывания. Кто-то витиевато выматерился.

– Момент? Ты, сержант, лучше мальцу про приказ под нумером 270 напомни, – зло прохрипел ещё один голос, – ты-то вон сам без петлиц давно ли? А значит, злостный дезертир. Враг, опять же! Смекай, что ждёт тебя, его, да и всех нас, коли вернёмся. Хорошо, если без вести пропавшими запишут, а ежели кто из наших выберется, да в особом отделе растреплет, мол, сержант Рогозин в плен сдался, а? Семью враз заарестуют и отправят по этапу. А у молодого, видать, и жёнки-то ещё нет. Так ведь, сопля?

– Мамка да сестра меньшая, – всхлипывания прекратились.

– Во-от, Рогозин, а я о чём толкую? Их-то за что? И ведь, как пить дать, отправят!

– Ты, Тищенко, тут антисоветскую агитацию не разводи! Кому надо, тот по справедливости всё решит. Кто сам в плен сдался – того к стенке! А ежели раненый или без сознания в плен попал, то другое дело. Кровью искупит.

– Ох, сержант, кто тебе такое напел? В приказе-то об этом ни словечка. Политрук нам его не раз перечитывал на сон грядущий. Наивный ты, паря…

– Тихо вы! – новый голос у меня за спиной вмешался в спор, – и так тошно, а они воздух попусту переводят, – неча переливать из пустого в порожнее. Все в одном дерьме пока что. Забыли, скока наших на ростовском тракте лежать осталось? А на узловой в Харькове? То-то!

Разговор немедленно прекратился. В вагоне постепенно с каждым часом становилось жарче. Пленные, стоявшие ближе к окнам, тянулись посеревшими лицами к потокам раскалённого воздуха, врывавшимся в вагон с воли. Судя по страдальческим маскам на их лицах, особого облегчения это не приносило. Вагон слегка тряхнуло. С крыши посыпалась какая-то труха. От пыли в носу отчаянно засвербело, и я оглушительно чихнул.

– Петро? Ты чё? Очнулся? Живый? – голос из-за спины, что недавно утихомиривал спорщиков, раздался у меня над левым ухом.

Нужно было что-то отвечать. Мда, а об этом я не подумал: в плен дед мог попасть с кем-то из своих сослуживцев, о которых мне совсем ничего не известно. Придётся импровизировать на ходу. Ну, в таком положении это не так уж и сложно.

– Ага… – решил я начать с односложных ответов.

– Ох, ты ж! А мы думали усё, выносить тебя будем на следующей перецепке. Ты ж почти не дышал. Вчерась весь день ишо дристал, думали, ужо кишку потеряешь. Воду-то последний раз, почитай, сутки назад давали.

– Оклемался вроде. Тока, эта…браток, не помню…почти ничего, – решил я сразу защититься от дальнейших нестыковок.

– Ишь ты, болезный! Главное, живый, не взяла тебя кишковая лихоманка. А чего помнишь-то?

– Как звать, помню, откуда родом…вроде. Дом, жену, детей. Ещё, вроде, как в плен попал, но в каком-то тумане всё, а потом всё сплошная темнота и муть. Тебя вот, мил человек, совсем не помню…

– Тучков я, Иван. Из второго взвода. Вместе мы в плен-то угодил под Ростовом. Ага! Прижал нас немец, прям, как в сорок первом в котёл попали, кажись. Опосля почти месяц в Дулаге-125, что под Миллерово, горе мыкали. Теперича третий день уже едем в эшелоне. Считай, курорт. Неужто и вправду позабыл?

– Куда…едем? – вполне естественно вырвалось у меня.

– Куда-куда… наху…нах Дойчлянд, куда же ишо?!

– Дела…а сейчас мы где?

– Позавчера в Харькове грузились, а до этого неделю пешком шли от самого Миллерово. Почитай, почти четыреста вёрст с гаком. Чуть больше половины из наших дошло. Остальным…Царствие Небесное людям русским. Там по дороге к тебе кровавый понос и прилепился. Да ты не дался, видать, даром что ростом мал! И, видать, станичная настойка помогла.

– Что помогло? – переспросил я Ивана, пытаясь обернуться. Но повернуться толком не получалось, поэтому, увидеть собеседника я так и не смог.

– Так ты и этого не помнишь, Петро? Нда-а, знатно тебя приложило-то. Пока от Миллерово шли, никакой еды немец не давал. Хорошо хоть попить из колодцев разрешали, да кое-где на полях свёкла да молодая кукуруза попадалась. Так и шли. А где через станицы, да сёла – это уж за счастье было, крохи подаянием вымаливали. Бабы да старухи иногда тайком кой-чего передавали. Но немец разгуливаться не давал особо, большую часть себе забирали, ироды. Конвоиры, значит. А как до Харькова один переход остался, тебе уж совсем невмоготу стало, уж и еле шёл. В чём только душа держалась? Мы тебя из строя старались не выпускать. Не ел ничего, только пить постоянно просил. Ну я и шепнул одной из баб, что узелок мне сунула. Хорошо встали тогда почти на полчаса у колодца. Так она уж почти на выходе мальца своего с крынкой настойки прислала, да листа лаврового кипятком ошпаренного ком в руки сунула. Вот ты его и жевал до самого Харькова.

– Дела…а звать-то её, как было, Иван? – удивился я неожиданным перипетиям дедовой одиссеи.

– Та до имён ли было, Петро? Сами в чём только душа держится, еле плелись. У немца не забалуешь. Коль свалился на обочине – пуля в затылок, а то и прикладом шею подломить, и все дела. Некоторые от отчаяния не выдерживали и на рывок подавались. Да куда там! Кругом ни леса толкового, ни оврагов. Степь, поля да куцые балки. После миллеровской ямы и тухлая свёкла за калач шла. А уж пара картох, шо бабы сунуть смогли, за цельное богатство…

– Хлопцы, нэ надо про еду, а… – попросил голос из сумрака.

И все разговоры снова прекратились на какое-то время. Я постарался дистанцироваться от навалившихся неприятных ощущений, используя попытку погрузиться в медитативный транс, опробованный в предыдущей миссии. На удивление, получилось сразу!

Тело и разум погрузились в какое-то сумеречное состояние. Всё вокруг стало казаться зыбким и нереальным. Физические ощущения притупились и исчезли, а звуки слились в неразборчивый белый шум. Мысли текли медленно и плавно, что всё же позволяло обстоятельно анализировать ситуацию.

Не знаю, действительно ли сработала антидизентерийная настойка и лавровый лист. По мне, так, скорее всего, ускоренная перестройка организма началась с кризисных воспалённых зон кишечника. Ремесленник не зря обещал ускорение регенеративных процессов и качественное изменение иммунной защиты. К тому же моя просьба об адаптации обмена веществ к экстремальным условиям, по идее, в первую очередь должна была начаться с желудочно-кишечного тракта. А тут, здрасте вам, дизентерийная палочка! Похоже, в дело усиленного метаболизма пошло всё, в том числе и сами возбудители, и отмершие ткани.

По субъективным ощущениям, слишком сильного упадка сил не заметил. Непривычный, но ожидаемый дискомфорт – да. И это при том, что, как сообщил однополчанин, я толком не принимал пищу почти двое суток. А что вполне возможно, кишечная инфекция в данном конкретном случае сыграла роль питательного биологического субстрата. Шигеллы прекрасно и довольно быстро размножаются в кишечнике. Одноклеточные организмы с высоким метаболизмом, они при разрушении выделяют уйму токсинов, воздействующих на клетки хозяина. Но при резко возросшей устойчивости покровных тканей и активации иммунных клеток под воздействием индукции нейротрона их деструктивная деятельность свелась к нулю, и шигеллы, как и их производные, сами послужили прекрасным источником энергии! Пожалуй, что примерно так всё и произошло в продолжающем изменяться организме носителя. Это, конечно, радует. Но долго я на этом запасе всё равно не продержусь. Хотя бы потому что элементарное отсутствие воды значительно замедляет энергообмен.

Я ещё раз осмотрелся в вокруг. Способность к сумеречному зрению заметно прогрессировала. Обещанной Пашкой головной боли не было и в помине. Похоже, немцы оправдывают свою репутацию: куда было бы проще транспортировать нас в открытых платформах, так нет, насовали, словно сельдей в бочку. Неужели невдомёк, что эти вагоны потом потребуют дополнительной санитарной обработки? А это дополнительный геморрой и трата ресурсов.

Не знаю, сколько мне удалось пробыть в состоянии между сном и явью, но возвращение в суровую действительность не прибавило оптимизма. Под Перемышлем, если не изменяет память, мне удалось в таком состоянии двенадцать часов кряду простоять. Но там-то меня со всех сторон не поддерживали другие бедолаги, попавшие в плен.

Тем не менее выходу из медитации я был обязан так недостающей мне воде, потоками пролившейся с потолка, а также многоголосому ору обрадованных пленных, гулко отразившемуся от стен несущейся на северо-запад душегубки. Хвала экономии и рачительности немецких железнодорожников, не уделивших должного внимания нашему вагону, дыр в крыше оказалось предостаточно, чтобы летний ночной ливень пролился благодатной влагой на иссохшие от жажды тела.

Полагаю, за дырявую крышу в вагоне, перевозящем солдат вермахта, они бы не отделались дисциплинарным взысканием. Но пленные ведь жаловаться не будут? А даже если и будут, кому это интересно?

Сумеречное зрение после пребывания в медитации достигло своего оптимума, и я прекрасно различал вокруг себя контуры лиц, жадные запрокинутые к потолку провалы ртов, судорожно ловящие губами капли, а то и целые струи живительной влаги.

Не стал терять время и я. Пересохшее горло впитывало дождевую воду с привкусом ржавчины словно губка. За колючими квадратами окон уже нельзя было различить ни неба, ни проносившихся верхушек деревьев: то ли дождевые тучи затянули его пеленой, то ли и вправду наступила ночь.

– Петро, слышь, пилотку намочи, потом выжимать будешь и пить. Гимнастёрку всё равно не снять в этой тесноте. Похоже, нас до самой границы без пересадки повезут, – послышался голос Ивана.

Я последовал совету скрывавшегося за спиной товарища, подставляя свою пилотку под особенно интенсивно льющиеся струи. А дождь наддал ещё пуще прежнего, будто отвечая мольбам измученных жаждой красноармейцев.

– Вань, а ты на меня влезть сможешь? Глядишь, и с гимнастёркой сладится.

– Да куда тебе, Петро! В чём ещё только душа теплится?

Я не стал долго убеждать товарища, что чувствую себя вполне сносно, а попросту рявкнул:

– Лезь, твою мать, всё равно мне падать некуда!

Сзади провозились почти минуту. Я завёл руки за спину и скрестил ладони ковшиком, для упора носка или колена влезающего, поставил свои ноги на ширину плеч и слегка согнул в коленях. Иван, кряхтя и больно упираясь коленями и локтями мне в спину, обхватил дрожащими руками за шею и плечо, всё же умудрился довольно ловко вскарабкаться на плечи.

Мне же подобный эксперимент понадобился не столько для осуществления задумки по запасанию влаги, сколько для предварительной оценки теперешних своих физических возможностей. И я с удовлетворением ощутил, что почти не чувствую веса своего товарища. Понятное дело, что после месяца плена Иван мог похудеть, но и дед мой Гераклом не был.

– Получилось, Вань?

– Да куды ж я денусь, Петро Михалыч!? Влиз помалэньку…

Дождь баловал нас добрых два часа. Промокшие до нитки, утолившие жажду, мы радовались даже дрожи своих тел, теперь уже зябнувших от ночной прохлады. Слишком крепка была память о смертельном мареве дневного зноя. Вскоре дождь перешёл в моросящий режим. Бойцы в вагоне, тесно прижатые друг к другу и ритмично раскачивающиеся, постепенно забылись прерывистым болезненным сном. Нужно было урвать хоть немного спасительного забытья перед испытаниями нового дня, который мог стать последним для любого из них.

Глава 5

На войне всё просто, но самое простое в высшей степени трудно.

Карл Клаузевиц

– Ахтунг! Ауфштейн! Шнеллер, шнеллер!!! – похоже, дед, эти команды у нас теперь вместо будильника на ближайшее время.

Утро встретило не только прохладой, но и дикой слабостью во всём теле. Не успели пленные проснуться от криков конвойной команды и толком прийти в себя, как лязгнули железные задвижки на дверях вагона и по массе стоявших в тесноте людей сначала пробежало волнение, затем она качнулась к выходу, и мы стали покидать вагон по скользким от дождя сходням, сбитым из неошкуренного горбыля.

После спёртого смрада вагона свежий воздух опьянил, обжигая гортань и ударяя в голову. Находясь в движущейся толпе, было трудно толком сосредоточиться на окружающей обстановке. Но понять, что мы находимся где-то на сортировочных железнодорожных путях, было очевидно.

Слева на меня неожиданно навалился, чуть не сбив с ног, худой высокий мужчина с заросшими седой щетиной щеками и тёмными кругами вокруг серых глаз.

– С утречком тебя, Петро! – узнал я знакомый голос Ивана, несмотря на едва расслышанную из-за повторяющихся криков конвойных фразу.

– Доброго, – громко прохрипел я осипшим спросонья горлом, неожиданно «дав петуха».

– Швейген! – грозный окрик справа заставил меня рефлекторно втянуть голову в плечи, что меня и спасло. Удар приклада, направленный в шею, а, может, в основание черепа, пришёлся вскользь в правое плечо, отчего рука немедленно обвисла как плеть. Кровь немедленно бросилась в лицо, а изнутри начал раскручиваться комок отчаянной ярости. Но я успел взять себя в руки, ещё больше втянул голову в плечи и прижал подбородок к груди. От желания порвать ретивого конвойного и выплеска адреналина мелко тряслись пальцы. По примеру окружавших меня пленных согнул руки в локтях и перешёл на бег трусцой, продвигаясь вперёд, куда направляли нас стоявшие по краям колонны конвоиры.

– Лауф! Шнеллер! Шнеллер! – то и дело раздавалось сзади, спереди, сбоку. Как же они любят командовать. Верно сказано, что немецкий язык действительно лучше всего создан для маршей и военных команд. Аж по коже пробирает.

Понятное дело, что орут «бегом» и «быстро». А как же иначе-то? Да я и сам виноват, подставился. Разговорчики в этом строю чреваты здоровенными синяками на теле. В лучшем случае.

Утра доброго, видите ли, Ивану пожелать захотелось. А если бы этот приклад в висок прилетел? И случился бы кирдык всей миссии. Не, надо, с-сука, надо быть осторожнее, выживать! Хватит вести себя как на исторической экскурсии! Иначе не то что Демиурга не отыщу, но даже до лагеря не доеду.

Кстати, надо бы глянуть, как там Матрикул? Благо, теснота теперь не мешает его рассмотреть. Я украдкой оттянул край рукава гимнастёрки. Двойная татуировка была на прежнем месте. Одна часть зелёная, другая чёрная. Как я не прислушивался к себе, не приглядывался к татуировке – Матрикул хранил гробовое молчание. Демиурга в радиусе пяти километров не наблюдалось. Печально. А ты думал, будет легко, Гавр?

Вскоре нас загнали на небольшой пятачок между высокими измазанными извёсткой кирпичными стенами каких-то длинных нескончаемых складов, расположенных вдоль железнодорожного полотна и нашим эшелоном, вагоны которого продолжали освобождаться от пленных. По моим грубым прикидкам народу только в ближайшем видимом пространстве вокруг нас с Иваном скопилось не менее полутысячи человек. У кирпичных стен сразу образовалась настоящая давка. Десятки пленных справляли нужду, опираясь руками, а кто и опершись спиной о стену. Мой живот в унисон увиденному невольно выдал красноречивые позывы. Интересно, что там ещё могло остаться после нескольких дней дизентерийной эпопеи?

Стоящий рядом Иван, тронул меня за плечо:

– Не вздумай к стене идти, Петро! Ежели по малой нужде до ветру – вон в сторонку отойди. Если по большому можешь стерпеть – терпи. В вагоны снова посадят, к парашному ведру протиснешься и сходишь.

– А как же…они? – я указал на десятки людей, словно клопы осадивших подножье кирпичной стены.

– А это те, кому уж совсем невмоготу. Немец – он аккуратист. Не потерпит. Увидит – виновному пуля в затылок или штык под ребро. Кому как повезёт. Я же сказал, для этого дела в вагоне ведро сортирное приспособлено. Но с лихоманкой та ещё морока. В тесноте на парашу особо не побегаешь. А припечёт – и в штаны наложишь.

Народ и правда торопился доделать побыстрее свои дела и возвращался в общую толпу, пытающуюся выстроиться неровными шеренгами лицом к перрону. Я глянул на конвой: солдаты расположились редкой цепью между вагонами и первыми рядами пленных, из-за спин которых тех, кто присел у стены, видно, к счастью, не было. На что, видимо, и был расчёт.

Последовал совету Ивана и про себя подивился относительной чистоте сатиновых трусов и штанов. Видать, деду всё же удавалось себя как-то соблюсти. Но, похоже, при таком режиме содержания это ненадолго.

Спустя всего четверть часа конвой криками поднял присевших на корточки обессиленных военнопленных. И тут раздались первые выстрелы. Я не видел, что произошло. Ситуацию разъяснил сосед Ивана.

– Видать, не все встать смогли, сердешные. Измотался народ…земля пухом.

С каждым часом пребывания в точке миссии мне становилось всё неуютнее. Смерть: случайная, дурная, бессмысленная, неожиданная, омерзительная и позорная – всё время ошивалась где-то рядом, будто играя со всеми находящимися вокруг людьми в какую-то жуткую игру с непонятными правилами.

Наш эшелон отогнали куда-то в другое место, и на соседнем открывшемся пути стала видна сцепка из нескольких десятков открытых товарных вагонов без крыши. Ну вот, прямо как заказывал…

– Как баранов повезут, с ветерком, э! – сплюнул стоявший впереди меня горбоносый брюнет с оборванными по самые плечи рукавами у испачканной кровью гимнастёрки.

Так и случилось. Погрузка заняла гораздо больше времени, несмотря на понукания конвоя. Не помогла немцам и присоединившаяся дюжина овчарок, злобно рвавшихся с поводков и норовивших укусить за ноги забегающих на платформы пленных.

Мы с Иваном замешкались из-за моих сапог и оказались в последних рядах. Нужно сказать, что обувка у меня оказалась – забыть и плакать. Настоящий дуршлаг. Подошва на правом сапоге была примотана куском полотна, скорее всего, просто оторванного от нательной рубахи. Вот он-то меня и подвёл. Пока ехали в вагоне и лил дождь, узел размок. А здесь, на путях, видимо, за что-то ещё и зацепился. Подошва почти оторвалась, и я навернулся, больно стесав ладони о гравий путевой подсыпки.

Вставать пришлось под крики конвойных уже с помощью Ивана. В этот момент вместе с двумя пожилыми немецкими солдатами к нам подошёл мужчина лет сорока в форме без петлиц.

В глаза сразу бросилась его довольно чистая советская военная форма с аккуратно споротыми знаками различия, левый рукав которой украшала повязка из белого полотна. С удивлением разглядывал я будёновку на его голове, немецкий форменный ремень и густо начищенные чёрной ваксой сапоги. Его серые чуть навыкате глаза остановились на нашей парочке. Иван как раз помогал в который раз восстановить целостность повязки на сапоге.

– Хвамилии!?

– Тучко, – первым ответил Иван и толкнул меня вбок.

– Теличко, – с задержкой ответил я.

– З Украины?

– Я с Донбаса, – снова первым ответил Иван.

– А я Северного Кавказа.

– Отряжаетесь в санитарную команду, хлопцы. Трупы выносить будете, – поджав губы процедил незнакомец, – ну? Чё застыли? Швыдче поспишайтэ за господами немецкими солдатами!

Один из немцев, сняв с плеча винтовку с примкнутым штык-ножом, отступил сторону, давая нам с Иваном дорогу:

– Ком! Шнеллер!

А потом меня, Ивана и ещё человек шесть из пленных отвели к путям, куда немцы перегнали эшелон, на котором мы прибыли на узловую. Тут-то я и получил полный ответ на свой давешний вопрос о рачительности оккупантов.

Нам пришлось освобождать вагоны один за другим от трупов и умирающих. Те, кто были едва живы, уже не приходили в сознание даже при переноске. Жутко было складировать ещё не остывшие тела подряд вместе с окоченевшими трупами на пригнанные станционными рабочими телеги. Но под стволами особенно не покочевряжишься.

Рабочие вместе с несколькими женщинами, одетыми в грязную форму железнодорожников, занимались обработкой вагонов, засыпая пол, стены и углы остро пахнущим порошком из вёдер, которые наполняли всё с тех же пригнанных телег, что предназначались для трупов.

После того как мы клали на телегу очередное тело, два немецких конвоира, приданные нашей рабочей команде, внимательно осматривали каждого вынесенного из вагона пленного. И если тот подавал хоть какие-то признаки жизни, спокойно и деловито добивали его штыками.

От разыгравшейся полуденной жары и тошнотворного духа от немецкого антисептика, смешивающегося с застоялой вонью вагонов, запахом свежей крови, капавшей ручьями с телег, нас знатно мутило и постоянно хотелось пить.

Казалось, что наша с Иваном одежда и обувь пропитались этой дрянью насквозь.

– Кранты твоему, Вань, плану напиться. Хоть отжимай, хоть не отжимай гимнастёрку, – таща очередной труп, попенял я однополчанину.

– Зато вши не заведутся и аппетит пропадёт, – ухмыльнулся Иван.

– И то правда. А что это за мужик был, в начищенных сапогах и с повязкой? – за разговором дело, казалось, шло полегче. Слова, любые, хоть как-то отвлекали от тяжёлых мыслей.

Почему-то всплыл из памяти эшелон с турецкими пленными в Саратове весной пятнадцатого. Ещё денёк-другой в нынешних условиях, и нас трудно будет отличить от тамошних турок. Одно радует: сейчас не зима. И везут нас в Саксонию через Польшу и Чехию, где, возможно, не столь жаркое лето, как здесь, на Украине.

Телеги с трупами уже дважды куда-то отвозили свой скорбный груз, а умершим всё не было конца и края. Какой-то немец невысокого роста со знаками различия унтер-офицера, китель и фуражка на котором смотрелись как на изрядно потрёпанном пугале, что-то постоянно и истошно орал, перебегая вдоль платформы между бригадами пленных и железнодорожников. Шея его была замотана почему-то вязанным шарфом грязно-белого цвета. И это по такой-то жаре! Больше всего от него доставалось женщинам, что обрабатывали освобождённые от трупов вагоны.

– А ты разве его не помнишь, Петро? То ж Вайда, курвин сын. Немецкий выкормыш. Он же ещё в Миллерово в добровольные помощники вызвался, норовил выслужиться до лагерного полицая, бл@дь такая.

– Не помню, Вань, веришь? Всё ж как в тумане, – пожал я плечами, одновременно разминая шею. Предыдущий покойник, несмотря на истощение, весил немало. И из-за заклинившей створки дверей вагона пришлось его вытаскивать одному, перекинув через плечо.

– Да ты шо? Помнить должен, вроде. Такого забудешь! Это ж ён с другими паскудами устроил форменный чёс в дулаге. Всё комиссаров, коммунистов и евреев выискивал, да прибывшей эйнзацкоманде сдавал. А под шумок с подельниками отбирал у солдат, что есть из одёжки или обувки ценного. Нам же с тобой пришлось сапоги дырявить, да подмётки надрывать. Иначе босыми бы ехать пришлось.

– Дела…а чего это он украинцев ищет? И что за эйнзацкоманда такая?

– Так у немцев вроде как заведено, мол, в эсэсэсэре национальности угнетают, в тюрьмы сажают, а Рейх им свободу даёт. Вроде как доверием облекает, что б, значит, русских коммунистов и евреев к ногтю. А эйнзацгруппа – это навроде как особое подразделение ихнего СС. Заплечных дел мастера, одна холера! Специально выискивают среди пленных командиров, партийных, евреев, цыган. И пускают в расход. В Миллерово за месяц аж четыре раза наведывались. Если забрали кого, считай конец. Такие дела…