Текст книги ""Фантастика 2024-15".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Анна Гаврилова

– Согласен абсолютно, Иван Ильич. А как насчёт квалификации сестёр?

– Здесь не всё так, как хотелось бы. Большая часть прошла стандартную годовую подготовку. И солидную практику. Но в гражданских больницах. Какой-никакой практический опыт в военной медицине лишь у Ольги Евгеньевны, Елизаветы Семёновны и Татьяны Аскольдовны. Они мои студентки и выпускницы Сибирских высших женских курсов. Ухаживали за ранеными, Ольга Евгеньевна ассистировала на операциях, вскрытиях, помогала мне в прозекторской. Но увы, я прекрасно понимаю, что этого мало.

– Тогда, пожалуй, нам будет чем заняться после обеденной паузы. Думаю, не лишним будет проверить знания ваших подопечных, Иван Ильич, например, начав с десмургии. А в процессе, вполне возможно, появятся мысли о ещё каких-нибудь достижениях медицины из моего времени, что можно без особого труда ввести в вашу практику.

За послеобеденным чаем и беседой о жизни в двадцать первом веке время пролетело незаметно. Вяземский всё же умудрился глубоко не затрагивать ключевые исторические события двадцатого века. Он неизменно уводил беседу в сторону, едва мы натыкались на упоминание о ключевом моменте. Удивительного терпения человек! Он всё больше отдавал должное лишь техническим новинкам, быту и, как ни странно, искусству. Особенно Вяземского заинтересовал синематограф. Когда же он понял, что такое телевидение, то забросал меня вопросами по самую макушку. При этом князь обладал потрясающей способностью выделять главное из моего рассказа и делать из этого потрясающие выводы. Например, он указал мне на тот факт, что я, будучи в этом времени уже целую неделю, не проявил интереса ни к одной газете. Из чего он справедливо решил, что я привык пользоваться совершенно иным источникам информации. Коллежский асессор завис почти на три минуты после моего не совсем внятного, но эмоционального объяснения, что такое Всемирная паутина и чем она так удобна в поиске информации.

Наше безделье сурово и неотвратимо было прервано баронессой Вревской, приведшей для занятий личный состав вместе с одним из санитаров в качестве наглядного пособия или медицинского манекена. Ольга после рассказа военного врача о том, как я проводил приёмы кардиореанимации Фёдору, решительно настояла на демонстрации и обсуждения с остальными сёстрами милосердия и санитарами.

И работа закипела. Я не был столь наивным, чтобы не понимать, что с практической точки зрения эти ещё недавние гимназистки дадут мне значительную фору. Так и оказалось: ловки руки сестёр милосердия исполняли повязки любой сложности с той сноровкой и аккуратностью, что даётся лишь при многократном повторении. Спор возник лишь во время моих объяснений по поводу проведения непрямого массажа сердца и кратности их соотношения приёмов дыхания рот-в-рот. Если мне, как врачу двадцатого-двадцать первого века достаточно было объяснения «статистически максимальный результат выживаемости», то девушек, напротив, интересовало всё: почему именно столько, почему именно так складывать руки и почему на эту точку грудной клетки. И если с анатомическими обоснованиями я неплохо справился, то с авторитетом мне существенно помог Вяземский, подкрепив мои словам наличием неких статей в английских и французских журналах. Единственным камнем преткновения явился вопрос об искусственном дыхании рот-в-рот. В моём времени в большинстве случаев это считалось излишним, разве что при утоплении. Сёстры милосердия же начали горячо возражать, считая это непреложным условием оживления пострадавших, несмотря на «не совсем приличный способ», как обозначила его княжна Кирилловская, маленькая остроносая брюнетка, спорившая больше всех. Пришлось объяснять основную цель этого приёма: раздражение выдыхаемым углекислым газом рецепторов регуляции дыхательного центра в продолговатом мозге. А также пояснить, что, чаще всего, отвлечение на дыхание рот-в-рот не столь оправдано, как непрерывный непрямой массаж сердца для возобновления нормальной функции системы кровообращения. Демонстрируемые мной при этом тройной приём Сафо и комментарии об обязательности проверки свободной проходимости верхних дыхательных путей, не чинясь и не мешкая, пальцами, а в случае западения языка – и до крайних мер, прикалыванием оного английской булавкой к вороту.

– Это же варварство какое-то, – прошептала Лиза, прикрыв рот руками.

– Отнюдь, мадемуазель, это суровая необходимость. Что будет лучше? Задохнувшийся от отёка и западения языка солдат или небольшой дискомфорт от маленькой дырочки в его языке, о которой он даже и не вспомнит, придя с Божьей помощью в себя?

– Мы часто вынуждены творить малое зло, дабы воспрепятствовать большему, – назидательно произнёс Иван Ильич.

– Я бы добавил, уважаемые дамы, что военно-полевая медицина на догоспитальном этапе, то есть на самом сложном отрезке: от места ранения, которое чаще всего происходит в боевых условиях на поле боя и до того момента, как раненый попадает в ваши умелые руки под руководством Ивана Ильича, и есть то самое место и время, где требуется максимальный рациональный подход. И может показаться, что вы совершаете чудовищное злодеяние, выбирая кому жить, а кому умирать. И решить для самих себя вы это должны уже здесь, на пути на фронт. Если не готовы, то путь вам куда угодно: в лазарет к койкам раненых, в операционные, санитарные поезда и госпитали, но не в окопы и прифронтовые перевязочные пункты.

– Вы говорите чудовищные вещи, Гаврила Никитич, – сокрушённо покачала головой баронесса Вревская.

– Цифры – упрямая вещь, Ольга Евгеньевна, – вздохнул я, – там, где верно ведётся сортировка раненых на первичном этапе, выживаемость личного состава от ранений возрастает втрое, а то и вчетверо. Вы будете стремиться спасти всех, а в итоге спасёте единицы. Вам придётся взять тяжкий груз решения и выбора на свои плечи, больше некому. Вас для этого учили. Учили, как я понял на совесть, учили распознавать в большинстве случаев, сколько кому осталось в зависимости от тяжести ран. Готовьтесь к тому, что придётся работать в условиях жесточайшего дефицита всего: медикаментов, бинтов, людей, а главное, времени. Его и на подумать-то будет всего-ничего…

Что-то я разошёлся. Иван Ильич из-за спин сестёр милосердия уже несколько минут семафорил мне, делая большие глаза. Это для него я понятен и мои пожелания вполне рациональны. А для остальных я вольнонаёмный Пронькин. И теперь он вещает, как какой-то, извините, пророк. Пришлось, всё же, Вяземскому вмешаться:

– Вот что значит, таёжный опыт, мои дорогие слушательницы. Гаврила практик, ему не раз приходилось выручать раненых на охоте товарищей, да и дядька его, прошедший две военные кампании, делился с племянником неоценимым опытом санитарной помощи на поле боя. Поблагодарим Гаврилу за столь ценные советы, но не будем забывать и о важности наших задач, как полкового госпиталя. Организация, обучение, санитарный и эпидемический контроль, мои дорогие! – коллежский асессор, как кот Баюн рассыпался в словах, выступив вперёд и расставив руки в стороны. Лишь разок оглянулся на меня, чтобы пригвоздить взглядом к полке.

Я пожал плечами. Ясное дело, перебрал лишку с нравоучениями. Хорошо бы и правда списали на излишнюю самоуверенность юного охотника.

Барышни постепенно разбрелись по своим местам, активно обсуждая практическое занятие. Семён и ещё один санитар, выполнявшие сегодня роль наглядных пособий, поднялись с пола.

– А ведь твоя правда, Никитич, – хлопнул меня по плечу рыжий санитар, – так всё и есть. Тама, когда пули германьски, да осколки свистять гуще дожжа, особливо не рассусоливай, знай себе, тащи, кто живой исчо, а ежели отходит, так и не мешай. Али с хребтом, перебитым или с животом развороченным, к примеру, всё одно задохнется сердешный, пока до окопа дотащишь. Одно слово, со святыми упокой. Даже молитву прочитать не успеешь… Правду сказал, не знал бы, что зелёный ишо, посчитал бы бывалым солдатом тебя, Гаврила.

– Много дядька рассказывал. Он унтером служил. С детства на его рассказах вырос.

– Видать, справный унтер был, коль выжить на двух воинах удалось… Ладно, Гаврила, бывай до вечера, как сговорились.

– Бывай!

Вернувшийся Вяземский был всё ещё немного зол.

– Ну, Гаврила, чего это ты раздухарился?

– Простите, не сдержался, Иван Ильич, зацепило. Они ж девчонки ещё совсем. А там…эх! – я с досады ударил себя по коленке, – верите, только и твержу себе, что не мой это мир, что у меня лишь одна задача. А душа не выдерживает. И умом-то понимаю, что мало могу, но всё же…

Врач внимательно посмотрел на меня и грустно улыбнулся.

– А сколько вам, Гаврила Никитич?

– Чего, «сколько»?

– Лет.

– Пятьдесят третий пошёл.

– Хм, вот как? Это что же получается, я вас на два года младше…дела-а-а.

– Ну внешне я-то здесь молодой человек. Ровесник вашим студентам. Какой там курс университета?

– Ну, это как смотреть. Вы здесь по документам числитесь официально с какого года?

– 1892 года.

– Вполне могли уже полный курс пройти. И даже степень магистра защитить.

– Я вас удивлю. В своём времени у меня тоже есть учёная степень, соответствующая вашему магистру медицины.

– Да неужели? И в какой же специальности?

– Раздел терапии, основанный на подробной теории иммунитета и аллергии, который появится лишь в шестидесятые годы двадцатого века, а пока лишь совершает робкие шаги, тем не менее вполне действенные на практике.

– Это какие же? – коллежский асессор весь подался вперёд.

– Ну, например, к осени сего года некоему профессору Тарасевичу удастся, наконец, «продавить» иммунизацию от брюшного тифа в войсках. И это при том что немцы и французы прививают своих солдат ещё с конца прошлого года, добившись снижения заболеваемости этим серьёзным недугом в семь, а то и в десять раз!

– Но вакцины ещё недостаточно совершенны и количество случаев побочных эффектов довольно велико, – начал возражать Вяземский.

– Речь идёт о военной вакцинации, дорогой мой Иван Ильич. На чашах весов десятки тысяч умерших от тифа, сотни тысяч заразившихся от отправленных санитарными эшелонами в тыл и сотни, вряд ли тысячи с побочными недугами от вакцинации, что вполне купируемы даже при вашем уровне развития медицины. И пытаться убеждать военных чиновников бесполезно. Решение проблемы в снижении небоевых потерь от инфекционных заболеваний сейчас в большей степени зависит не от системы организации санэпидрежима. Насколько мне известно, учить санитарные службы профилактировать и бороться с эпидемиями сейчас не надо. Главная проблема в том недостаточном уровне ресурсов и сил, что выделены для этого правительством и подчинённым ему структурам. Кажется, Наполеон сказал, что «для ведения войны мне необходимы три вещи: во-первых – деньги, во-вторых – деньги и в-третьих – деньги.» Так вот, перефразируя Бонапарта, скажу, что для спасения наибольшего числа жизней в этой войне нужны идеи и деньги. Но деньги всё же больше. Ибо, без них, идеи – это пшик, всего лишь сотрясение воздуха!

– Вы говорите страшные вещи, Гаврила Никитич.

– Слова не так страшны, как реальность. Через три года тяготы Великой войны: антисанитария, плохое питание, скученность военных лагерей и лагерей беженцев – всё это приведёт к пандемии испанского гриппа, который за несколько лет в России выкосит, вдумайтесь в три раза больше народу, чем погибнет в этой войне!

За столом повисло неловкое молчание. Князь сцепил побелевшие пальцы рук в замок, навалившись на столешницу.

– Что же мы делаем…Господи, что же нам делать? – в голосе военного врача застыло отчаяние.

– Что делать, Иван Ильич? Работать, жить, любить, наконец! И как можно реже предаваться отчаянию. Ведь никто не знает, где найдёт свою смерть. Отсюда и ожидание её столь тягостно. И лучше всего проводить это время, сохраняя достоинство.

– Хм, теперь я намного больше понимаю, что вы чувствуете, глядя на моих подопечных сестёр милосердия, – задумчиво пробормотал бывший приват-доцент.

– Помимо гордости за Россию и едва сдерживаемого полового влечения? – последнюю часть фразы я добавил почти шёпотом.

– Что? Ах…да вы шутник, Гаврила Никитич! Издеваетесь?

– Нет, Иван Ильич, просто хочу немного искупить свою вину: я виновник вашего мрачного настроения.

– Тогда может, нам немного развеять тоску? – подмигнул мне коллежский асессор, доставая жестом фокусника конусообразную чекушку шустовского из-под полки.

– Что ж, возражений не имею, – подкрутил я правый ус. Благодаря подарку своих сослуживцев, мне удалось утром привести своё лицо в соответствии с местными понятиями и своеобразной модой. Усы и щетина уже порядком отрасли, было за что ухватиться. Золингену работы хватило, а я умудрился порезаться всего три раза.

Коньяк лишь разогнал немного кровь, да растворил в себе мрачные мысли, навеянные откровениями с моим начальником. Как ни странно, теперь я тоже всё больше проникался его принципом о многих печалях во многих знаниях. А ведь я ему не рассказал и о десятой части тех несчастий, что обрушаться на русского человека в ближайшие пять-десять лет. Мало кто сможет справиться с подобным грузом, и я не хочу стать вестником апокалипсиса. Но всё, что в моих силах для Ивана Ильича я сделаю…

Вечер прошёл снова за тетрадями. На этот раз врач принёс толстенный рецептурный сборник фармацевта 1912 года издания. И начался форменный ад. Вяземский заставлял меня вспоминать и выписывать все рецепты подряд, какие я мог припомнить: мазей, кремов, присыпок, порошков, настоек, болтушек, растворов. И вскоре дело пошло! Врач терпеливо сравнивал мои каракули с соответствующими разделами в сборнике, дотошно выспрашивая для чего применяется то или иное средство. Не знаю, причина ли в том великолепие шустовского нектара, либо методическая система князя, но он-таки подобрал ключик к этому разделу памяти!

Мы просидели до темноты, пока в вагоне не включились электрические фонари, а на нашем столе отдельная лампа под небольшим медным абажуром. Глаза князя алчно блестели. Так, наверное, выглядел сказочный кощей, который «чах над златом», о чём я не преминул сказать Ивану Ильичу.

– Да Кощей жалкий нищий по сравнению со мной, дорогой ты мой Гаврила! Ты и не представляешь, сколько из всего этого можно будет реализовать на практике. А парадоксальная недооценка медицинского нитроглицерина у нас в России, гениальная находка инсулина в поджелудочной железе собаки и выделение его из телячьих эмбрионов…это просто, просто у меня нет слов!

Въедливый князь настолько вошёл во вкус, что помимо моих воспоминаний о рецептурном курсе фармакологии успевал цепляться и за совершеннейшие, казалось бы, пустяки. Например, он заставил меня вспомнить одну из лабораторных, когда мы в домашних условиях получали лизоцим из куриных яиц и лимонного сока. Казалось бы, пустяк, в моём времени чистый лизоцим или лекарственные препараты на его основе найти не проблема. Но для этого времени… Мда-а-а, чтобы я делал без бывшего приват-доцента. Терпение моё лопнуло на мечниковской простокваше. Услышав о её бактериальных и «омолаживающих» свойствах, Вяземский и вовсе потерял берега. Пришлось отбояриваться тем, что Шахерезаде, то есть, вольнонаёмному Пронькину, пора баиньки. И то правда, вокруг все уже собирались отходить ко сну, и я боялся, что Семён меня не дождётся.

Глава 10

На протяжении веков конечный удел героев был такой же, как и у обычных людей. Все они умерли и постепенно стёрлись из памяти людей.

Но пока мы живы, мы должны понять себя,

разобраться в себе и выразить себя.

Ли Чжэньфань

Так и вышло. Рыжий дрых без задних ног, как спят люди с абсолютно спокойной совестью. А вот мне не спалось. Нет, с совестью было всё почти более-менее неплохо, просто жалко было терять время на сон. Пары коньяка давно улетучились, и я сунулся было на свежий воздух с намерением провести очередную тренировку, но погода внесла свои коррективы. С наступлением темноты пошёл мокрый снег, плавно перешедший в настоящий ледяной дождь.

К моменту, когда я было сунулся наружу, давно ударил мороз, превратив все наружные поверхности вагона, а в особенности крышу в настоящий каток. Даже босиком мне не удалось сделать нормально и пяти шагов. Мда…манией самоубийства я пока не страдаю. Пришлось обойтись программой минимум в тамбуре: шесть чередующихся подходов по сто отжиманий на кулаках, приседаний «пистолетиком» со сменой ноги и отжиманий в стойке на руках. Результатом стало пропотевшее насквозь исподнее и жуткий голод, от которого мелко тряслись руки и урчало в животе. Похоже, обычное трёхразовое солдатское питание и чай-коньяк с начальником полностью исчерпали необходимый при подобных нагрузках калораж. Сходив в потёмках за сменой белья, развесил сушиться мокрое на одной из протянутых для такого случая верёвке. Ковша ледяной воды хватило освежить немного разгорячённое тело.

Учитывая прошлое побочное воздействие во время медитации на окружающую среду, решил на этот раз провести её расстелив шинель у одной из свободных стен вагона, где было сложено в ящиках лазаретное барахло. Удобный закуток под одним из окон приглянулся мне ещё днём. Осталось лишь подвинуть один из ящиков, что я и сделал, стараясь особенно не шуметь.

Нужного настроя на этот раз пришлось ждать довольно долго. Мешали посторонние звуки: стук поездных колёс, дрожание и тряска вагонного пола, храп сослуживцев, скрип полок и топчанов.

Наконец, удалось приспособиться, выделив из общего шума наиболее ритмичный компонент и сосредоточившись исключительно на нём… Благодаря термозазорам между рельсами и педантичной скрупулёзности металлургов, перестук колёс прекрасно исполнил роль метронома.

На этот раз никаких видений и реальных экскурсов в историю не было. В глубокой темноте неожиданно возникло огромное лицо Ремесленника.

– Отлично получается, Гавр. Почти не имея навыков, ты в полевых условиях всего лишь с третьей попытки, причём не в фазе сна, вошёл в контакт с моей закладкой. Или твоя база гораздо сильнее, чем я оценил, или это результат симбиоза твоего нейротрона и природных способностей предка. Судя по результатам прошедшего дня и ночи, ты внял моим советам, кроме работ с предметами. Это очень важно, пойми…

– Не было возможности. Мы в постоянном движении внутри вагонов, я всё время на виду. Трудно будет объяснить, если начну делать упражнения, размахивая сапёрной лопаткой или черенком от лопаты, да и развернуться особо негде. Сегодня даже пришлось отменить беготню по крышам. Только простые силовые упражнения в тамбуре.

– Тогда обязательно сделай это при первой возможности, пока новая нейроструктура не закостенела. И ещё. Статистика выполнения заданий, подобных твоему, показала, что для успешного выполнения поиска Демиурга, кроме объективных факторов: числа контактных лиц, разнообразие и условия экспозиции контакта, вербальный или визуальный контакт; необходимы и субъективные: степень развития зрительной, тактильной, графической и образной памяти. Задатки и потенциал у тебя уже сформированы, осталось нарастить число синаптических связей.

– И как это сделать? – немного растерялся я от столь сложной, на мой взгляд, задачи.

– Простые упражнения с запоминанием разнообразных предметов, числом от пяти до двадцати и более за три-четыре секунды осмотра, затем перечисление их с закрытыми глазами. Многократное повторение вплоть до идеального результата.

– Окружающие посчитают меня чокнувшимся. Разве что Иван Ильич снизойдёт.

– Кто это?

– Мой местный покровитель.

– Вживаешься? Хорошо. Тогда есть способ одновременно посложнее и поинтереснее. Языки. Но понадобятся какие-никакие пособия. Хотя бы словарь. Начинаешь с существительных, окружающих тебя в ближнем визуальном контакте, затем переходишь на те, что за окошком, потом прилагательные, далее глаголы действий, наречия, числительные. Всё это обязательно записываешь и привязываешь к мысленным предметам. Даже недели занятий по два-три часа в день хватит чтобы развить синаптические связи. А с твоей нынешней памятью иметь несколько тысяч слов словарного запаса и вовсе легко.

– Но таким образом язык не выучить? – вырвалось у меня.

– Твоя задача заключается не в этом. Для языкознания важна практика. А где её тебе взять без носителя или хотя бы учителя нужного языка? Но утилитарной цели ты добьёшься. Развитие необходимого уровня памяти, важного для поиска и распознания Демиурга. Не хочу вдаваться в нейрофизиологические подробности. Просто поверь на слово!

– Кстати, я случайно наткнулся на неинициированного Ремесленника, – вспомнил я реакцию татуировки на Елизавету. Но лицо Павла уже поглотила чернота. Последние его слова я слышал уже из полной темноты.

Мда, совсем позабыл, что разговариваю не с самим Ремесленником, а с его закладкой в моих нейронах, заточенной под конкретную задачу.

Возвращение в реальность ночного вагона сопровождалось досадой: забыл спросить, что значил давешний карнавал исторического экскурса моего сознания в воинов разных эпох. Ладно, будет ещё время.

Осталось подумать, где взять необходимый языковой источник. Может, у сестёр милосердия найдётся гимназический учебник или словарь? Вопрос о выборе языка не принципиален. В идеале, конечно, подошёл бы язык противника – немецкий. У меня-то с языком вообще полный анекдот. Школьный курс испанского да институтский французского. Стыдно признаться, но ни того, ни другого толком и не знаю. Как бы мне исходя из местных гимназических реалий латынь или греческий учить не пришлось. Эх, не было у бабы забот, да купила порося.

Засыпая, организм преподнёс вполне ожидаемый сюрприз. Мышцы охватила сначала ноющая нарастающая боль. Затем кратковременная судорога. Хорошо, хоть только группы сгибателей-разгибателей. Наконец, по телу пробежала горячая волна, смывающая неприятные ощущения, оставив лишь неприятную тягучую слабость. Тьфу ты, пропасть! Похоже, это один из видов расплаты за быстропрогрессирующие изменения в тканях. Что же будет дальше?

Медитация и усталость вскоре взяли своё, поворочался я, устраиваясь так, чтобы хоть немного не беспокоить измученное тело, недолго. Сон, глубокий, как пропасть и вязкий, как трясина, стёр все мысли и образы.

* * *

Утренняя побудка была шумной. Я спросонья не сразу сообразил, что мы стоим.

– Пронькин, Горемыкин! Пулей за кипятком. Полчаса стоянки, – прогремел голос Демьяна, сопровождаемый порывом сквозняка, занёсшим порцию свежего воздуха в застоялое утреннее нутро вагона.

Ну а мне-то что? Только ремень застегнуть, да в новые сапоги впрыгнуть. С портяночками-то оно любо-дорого! Зацепил на выходе пустые фляги и, крикнув хлопающему глазами Горемыкину: «Догоняй!», рванул к приметному строению, где уже выстраивалась жиденькая очередь. На этот раз отоварились быстро. Струя кипятка хлестала из толстой трубы, только успевай подставлять тару, так что на каждого жаждущего уходило не более минуты.

Заодно поймал несколько заинтересованных и уважительных взглядов тех самых молодых представителей пулемётной роты, которые были свидетелями позавчерашних разборок с Фёдором и Глебом. Горемыкин, оправдывая фамилию, догнал меня уже на обратном пути, вцепившись клещами в одну из фляг. Отговаривать не стал, так как до вагона оставалось рукой подать.

Поручив помощнику санитарскую долю кипятка, втащил вторую флягу в вагон сестёр милосердия.

– Здорово ночевали, Иван Ильич?! – в узком проходе наткнулся на ещё мокрого после умывания Вяземского.

– Хорошо ночевал, Гаврила. А ты с кипятком? Неси обратно солдатикам. Аккумуляторы зарядились, мы свой титан разогрели. Теперь воды будет вдоволь! После завтрака прошу ко мне, продолжим.

– Непременно! – заверил я, вернувшись в свой вагон.

Стоянка эшелона немного затянулась. Успели и плотно позавтракать, и побриться. За завтраком потянул за рукав Семёна в тот самый закуток между ящиками, где ночью медитировал, прихватив свой вещевой мешок с купленной в Златоусте жилеткой и стальные пластины. Расстелив всё это богатство на полу, я разложил часть пластин внахлёст, отверстиями вверх.

Рыжий санитар, смачно жуя горячую кашу, запивая её не менее горячим чаем из кружки, заинтересованно вертел в руках одну из пластин. Затем, справившись с кашей, ухватил за край войлочного жилета.

– Распарывать придётся, Гаврила. Между слоями железки ладить. Дратвой подшивать, переплетённой с шёлковой нитью. Так надёжней, не притрётся. Тяжеленька кольчужка-то выйдет!

– Ты не сомневайся. Выдюжу! Сладишь?

– А чего тут не ладить? Носилки и то похитрее будут. Вечером померяешь.

– Ты не торопись. Лучше каждую пластину поместить в холщовый карман и уже после этого крепить к основе, так они меньше тереться и скользить друг об друга будут и не забывай, что внахлёст, как чешуя, – я протянул ему схематическое изображение расположение пластин на листке бумаги, заготовленное накануне.

Семён повертел его, цыкнув зубом:

– А чего так-то?

– Чтобы прикрыть наиболее уязвимые места лучше: лёгкие, сердце, вот тут, над ключицами, сзади почки, позвоночник…

– Ишь ты! Хм, попробую. Есть мысля.

– Я на тебя надеюсь, Семён. Сладишь – с меня магарыч!

– Хорошее дело.

Оставив заготовку и схему рыжему санитару и предупредив Демьяна, вернулся к Ивану Ильичу.

Мысли о поиске актуальных и технически исполнимых новинках для военной медицины не переставали меня беспокоить даже в походе за кипятком и размышлениях о бронежилете. Пусть моя задумка со стальными пластинами и окажется детской вознёй. Но если получится и покажет себя, это станет ещё одним поводом напомнить об изобретении князя Чемерзина и подтолкнёт, чем чёрт не шутит в нужном направлении изобретательскую мысль. По крайней мере, я вложил в него всё, что помнил о бронежилете, который носил сам во время срочной службы. Правда, материалы в моём распоряжении, понятное дело, далеко не те, что у оригинала. Но, как говорится, не имея гербовой, и на туалетной «Войну и мир» накарябаешь.

Военный врач РОКК пребывал в глубокой задумчивости, перелистывая заполненные вчера страницы журналов. При моём появлении Иван Ильич оживился.

– Ничего не вспомнили больше, Гаврила Никитич? – энтузиазма и надежды в голосе князя поубавилось. Я его прекрасно понимал. Одно дело очертить направление поиска и даже придать ему конкретные черты, но до результата чаще всего, было очень и очень далеко. Переосмыслив вчерашние наши темы, сопоставив их с современными реалиями и возможностями внедрения и производства, коллежский асессор понял, какую ношу взваливает на себя.

– Есть парочка идей.

– Не томите.

– Оптимизация переливания одногруппной крови и лечение холеры.

– Э-э-э…неожиданно. Хотя вполне понятно, особенно первая часть. На войне смерть от кровотечений встречается довольно часто.

– В этой войне от кровотечений, связанных с ранениями, умрёт 65 % пострадавших, Иван Ильич. Что насчёт холеры, то мы вчера уже затронули проблему санитарного апокалипсиса, медленно, но верно охватывающего не только зоны боевых действий, но и тылы. Беженцы, военнопленные, раненые без жёсткого эпидемического контроля превращаются в идеальных разносчиков заразы. Нехватка элементарных средств, недостаточность санитарно-просветительской работы с населением, низкий уровень вакцинации население, например, от натуральной оспы…мне дальше перечислять, Иван Ильич?

– Не нужно, мой друг. Что вы можете предложить.

– Итак, холера… – я присел за стол, пододвинув к себе чернильницу и стопку бумаги. – Современные врачи прекрасно её изучили. Я не знаю формул антибиотиков, но и это бы не спасло при отсутствии должного развития технологий и производства. Но число жертв можно значительно уменьшить за счёт своевременной регидратации, то есть восстановления водно-солевого баланса как введением внутривенно растворов специальной рецептуры, так и естественным путём через рот. Вот эти составы. Они не так уж и сложны. Вещества нетрудно будет найти у аптекарей. Главное – стерильность водных растворов. Транспортировка в бутылках – это уже, конечно, проблема. Так как для серьёзной эпидемии нужны тонны таких веществ. Здесь могут спасти порошки для приготовления растворов внутрь. Так называемых, оральных регидратационных солей.

Закончив писать названия и процентные соотношения, я пододвинул листки Вяземскому. У того заметно дрожали руки, но чем больше он вчитывался в строчки, тем шире становилась его улыбка.

– Не всё так легко, как кажется, дорогой Иван Ильич. Существует методика расчётов введения адекватного объёма растворов исходя из веса, примерной потери жидкостей и оценки тяжести состояния больного. Ей я, к сожалению, не владею. Вернее, не помню. Не попалось перед отправкой. Не всё можно предусмотреть. Но, думаю, опытным врачам – инфекционистам и эпидемиологам не составит большого труда со временем доработать методику.

– Но как же…ведь солевой раствор не излечит холеру? – прервал меня коллежский асессор.

– Умирают, Иван Ильич, не от холерного вибриона, а от обезвоживания. Восстановленный баланс позволит окрепнуть организму и в большинстве случаев иммунитету поставить финальную точку в противостоянии с холерной палочкой. Мы не спасём всех, но чудовищной 60 % – ой смертности не будет, уверяю вас. Да, и ещё: ошибочно, и это многажды доказано, вводить этим больным растворы глюкозы, кровь и кровезаменители. В общем, всё, кроме растворов электролитов. Это только убьёт больных! Сложности также могут возникнуть и с порошками для приготовления питьевых растворов. Они склонны впитывать влагу и комковаться, приходя в негодность. Идеальная упаковка – это алюминиевая фольга. Если я не ошибаюсь, то она уже изобретена в североамериканских штатах, но можно по бедности и попробовать использовать вощёную или парафинированную бумагу. Это уже частности.

– Да-а-а, Гаврила, признаться, удивил. Поистине, утро вечера мудренее. Теперь я в нетерпении, что вы предложите с кровью. До сих пор это довольно спорная проблема. Я, конечно, читал работы Ландштейнера с соавторами. И знаком с теорией групп крови.

– В моём времени это давно рутинная практика. Более того, я думаю, вам известно об успешных неоднократных попытках переливания крови за последние пятьдесят лет. Но никто и нигде не занимался этим массово. Уже в следующем годы англичане создадут мобильные передвижные станции переливания крови для своих раненых. А мы что, хуже? Война закончится не завтра, к сожалению…

– Ах, как ты прав, Гаврила! – князь, по своему недавнему обыкновению, постоянно перескакивал в обращении со мной с «вы» на «ты» и обратно.

Я подтянул к себе чистый лист, аккуратно выводя на нём название вещества и процент раствора.

– Парадоксально, но это изобретение уже существует не один год. Не знаю, запатентовано или нет. Скорее да. Плевать. 4 % – й цитрат натрия является великолепным консервантом для донорской крови. Кислотность до нужной можно подгонять раствором какой-нибудь из органических кислот. Теперь её можно будет хранить и переливать гораздо позже времени забора. То есть использовать для спасения жизни при кровопотерях. Методика совместимости донора и реципиента, пусть и примитивная, также известна. Метод перекрёстных сывороток, биопробы. Не сочтите за высокомерие, Иван Ильич, но одна из бед этого времени – информационная разобщённость. Врачи черпают новую информацию из медицинских журналов, сообщений обществ и на конференциях. Но сами врачебные объединения частенько разобщены, в них процветает научный снобизм, зависть и подсиживание. У нас этого тоже хватает. Очень часто огромная временная пропасть разделяет открытие, внедрением и его массовое использование! Вдумайтесь, группы крови открыты в 1900–1901 годах. Сейчас 1915. До сих пор не создано легкодоступного стандартного набора для определения групп крови, хотя к этому есть все научные и практические предпосылки. Переливание донорской крови – это чаще эксперимент с неопределённым исходом. А ведь переливанием крови можно лечить не только кровопотерю… И вообще, Иван Ильич, отношение власть предержащих к подобным вопросам имеет очень широкий диапазон: от бюрократического равнодушия и излишней щепетильности до дремучего средневекового принижения ценности человеческой жизни, простите за излишний пафос.