Текст книги ""Фантастика 2026-204". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Samus

Королева

Что до вечера не дожить, ты знала до рассвета. Словно утром, вместе с зеркалом и водой для омовения принесли приговор и велели молиться – о спасении, об утешении. О мужестве принять судьбу.

К завтраку слабость отступила, словно испугавшись ароматного бекона, горячих овсяных лепешек с медом, вареных яиц… Когда-то ты предпочитала легкий завтрак – до того, как взвалила на плечи страну и неожиданно ощутила, что, пожалуй, легковато будет, можно и колонию-другую прибавить. Только серьезные дела на пустой желудок не делаются.

Напротив сидит Он, беспощадные глаза небесного цвета сверлят насквозь. Постоянный советник когда-то называл тебя блудницей вавилонской, теперь именует дочерью избранного народа. Тяжело придется в этой стране девочкам, решившимся отступить от веретена да подойника. Их будут сравнивать с тобой – скалой над штормовым морем, обнаженной навстречу буре сталью, запахом вереска, что доносит с вершин, с неутомимым зверем… А у тебя только и осталось сил – на один день. Нет, меньше – до раннего вечера. Что ж, этого хватит.

За длинным столом – вОроны да ворОны. Черные камзолы, черные платья. Местная, здесь же, в столице, тканая и крашеная шерсть. Простые – ни рамок, ни подбивок, только войлочная подкладка, чтобы соблазнительные формы меньше вводили мужчин в искушение. И все равно… Ты скачешь по городу – оглядываются. Как бы ни сверлили голубые глаза святого – приятно!

У тебя осталось несколько часов. Нужно многое успеть. Самое важное – сделать так, чтобы смерть матери не стала проклятием для сына. Ты умрешь рано и не сама, несмотря на колотье в боку, такое злое в последние месяцы. Врач? Не знает, и не узнает: ему не позволят вскрытия. Он нужен лишь для того, чтобы время от времени сообщать подданным: Всевышний сохраняет королеву в полном здравии, расцвете сил и красоты. Былая грешница благословлена свыше, отныне хворать – не ей.

Взгляд сына… Серьезный. Взрослый. Хорошо. Здесь – успела. Только мрачен. Обычно – куда более весел. Для него и вездесущий черный цвет, и постоянные разговоры лишь о войне, окоте, урожае, улове, бое китов, новых кораблях на верфи и новых ткацких станках на мануфактурах – привычная, интересная утренняя беседа, а шипящее в подсвечниках сало – признак обычного королевского утра. "В заботе о стране королева встает затемно".

А когда-то засветло ложилась! В канделябрах пылали подожженные с обоих концов свечи, ярчайший воск, не плавясь, обращался в тонкие ароматы. Смех, песни, каскады острот, звуки флейт, скрипок, гобоев. Тогда ты валилась спать без ног – оттанцовывала! Теперь под теми же сводами – никакой чужеземщины. Слышны либо пронзительные трели зори да отбоя, либо негромкий девичий голос, напевающий песнь об увядших навеки цветах. Вечная грусть о рыцарях, не вернувшихся с залитых кровью долин. И о том, кто вернулся – ненадолго. У тебя с ним была неделя – от венчания до отпевания. Вы – знали, как ты теперь. Торопились… Успели! У сына лицо отца, его голос, его стать. От тебя – только глаза: чуть настороженные, чуть усталые, чуть проказливые.

– Мама, тебе грустно? Почему?

При иных дворах сын бы видел мать раз в неделю и титуловал "вашим величеством", в редких порывах душевной близости опускаясь до "дражайшей матушки". Не здесь! У черного цвета, выходит, есть преимущества. Вот, сейчас ты позволишь себе улыбку.

– Сегодня ты останешься один, поэтому. Сегодня ты займешься дипломатической перепиской. А у меня дела в городе.

Обычные слова, наполовину предназначенные голубоглазому проповеднику. Старик честен – ему поверят. Он видит мир состоящим из знаков и откровений и когда – ах, могла бы ты хоть подумать: если! – юноша осиротеет, проповедник скажет пастве: "Королева знала". Может быть, тогда неудача – знамение неправедности, превратится в судьбу – знамение мученичества.

А вОроны встрепенулись. Да, королева желает провести ревизию. Заодно посмотрит новый стопушечник. Но сперва – казначейство, потом… Дел много, а нужно успеть до вечера. Оставить королевство в полном порядке, сдуть последнюю пылинку! Пусть государственная машина, в последний раз проверенная и смазанная, не беспокоит наследника мелочами хотя бы месяц-другой, а если повезет, то и год.

Государство… До тебя его здесь не было, да и ты первые годы обходилась без: была Страна, был Народ, были Знать и Двор. Государства не было. Теперь у тебя в кулаке Армия и Церковь, Казначейство и Армия, Флот, Суд, Почта… Из старого остался народ – и, конечно, горы. Остальное… если уж хватило сил переделать себя, то с чем было не справиться?

Кто не подошел к новой жизни, не захотел меняться – умерли. Со славой, о! Иные, впрочем, бежали. По отголоскам их судеб ты иногда пытаешься угадать, что бы тебя ждало, выбери ты тогда коня, а не меч. Могла бы… наверняка бы выбрала – если бы представляла себе, как жить – без него. А все равно – пришлось.

Без того, что явился тебя вытащить из темницы – не архангелом с огненным мечом, а дурно одетым юношей, отвязывавшем лодки – чтобы задержать погоню. Потом вы гребли – плечо к плечу, потом скакали – бок о бок, до тех пор, пока из-за холма не вырос лагерь армии. Твоей армии, собранной и возглавляемой – не им. И не тобой.

Армия была разбита спустя несколько дней – в хлам, в раздрызг, во прах. При тебе остался он, еще несколько таких же юнцов с влюбленными глазами, и два пути. На чужбину – и на верную смерть.

Как же они на тебя смотрели, когда ты повела их вперед, решившись поменять скучные годы на минуты рядом с любимым. Они были искренни и прекрасны, и любые двое были – увы, увы – вдвое моложе тебя. Это было как в балладе – до первых выстрелов. Потом началась тактика. Утомленному и расстроенному погоней победителю хватило лязга клинков в вечерней мгле, злорадных воплей ведьмы с распущенными рыже-коричневыми патлами – ток ты где-то потеряла, панических воплей и простого неверия, что можно дюжиной напасть на тысячи. Враги рубили ночь и друг друга, но все-таки достали твоего короля. Не второго! Единственного.

Тогда, во тьме и неразберихе, иные бежали, иные – сдавались, иные – предали своих и явились – изъясняться в сомнительной верности. Ты их принимала, улыбалась, шутила, позволяла пятнать щеку иудиным поцелуем – к утру лицо распухло, словно жесткие усы и бороды были отравлены чем-то, кроме неискренности.

Твой рыцарь и король уже не держался в седле, но еще позволял надеяться… ты ведь до конца не верила в худшее, верно? Дралась за него, как кошка бешеная. И, не доверяя предателям, предала.

Свою веру. Святую, католическую, вселенскую. Добрую, снисходительную, утешающую. Отдала, променяла на человечка с лицом отца и твоими глазами. На живое зеркало, в котором вы – вместе.

В те дни тебе были нужны не веселые – верные. Твердые, как скалы. Ты и нашла утес с небесными глазами святого. Упала перед ним на колени – королева! Лгала, что уверовала – после победы. Он говорил… Его слова ты расслышала позже. Многое приняла – не сердцем, умом. С остальным принялась спорить… вы спорите до сих пор, каждый день: пророк и праведница. Сегодня тоже не теряете времени – он крепок в седле, несмотря на восьмой десяток лет, а лучшего ревизора – не измыслить! Возраст и здоровье теперь – лучшее доказательство милости Господней.

Разговор отчего-то уходит с непорочного зачатия и почитания Девы Марии на то утро, когда адская шлюха, которой место на костре, в одночасье стала святой.

– Помнишь?

Такое не забыть. Когда за твоей бессильной спиной, словно крылья, разворачиваются стальные стены, ощеренные лесом пик. Это была твоя армия – из горожан и крестьян, а графам да баронам пришлось поумерить спесь, подравняться – или бежать. Не все успели. К тому же, некоторых ловили действительно старательно.

Ты не стала смотреть прежним друзьям в глаза, слушать мольбы о милости. Довольно было того, что их провели мимо плода их преступления. Истлевшее тело в парче с королевской монограммой ты выставила на площади. Хотела, чтобы видели все! Не ты. Ты хранила новую жизнь, и не стала слушать воплей тех, кто не уберег – или убил?! – твоего первенца, а потом подменил своим ребенком. У маленького не было даже могилы: его замуровали в стене. Кладка рухнула, когда ты въезжала обратно во дворец – в перестуке мечей, грохоте аркебуз, аханье пушек. Тебе хотелось насладиться местью, но ты погладила живот – и четвертование провели за городом, без твоего присутствия. Коронованного младенца … Ты три раза поднимала перо, чтобы поставить подпись под обтекаемым: "Из соображений государственной пользы – устранить", но до бумаги так и не донесла. Твоему потомству придется ждать с гор самозванцев. Что ж, пусть у них будет лишний повод править как следует!

Небо синеет. Черные всадники – твоя свита – звенят подковами по улицам. Осталась только верфь и корабль с твоим именем. Но – из переулка напересечку выскакивает верховой в бело-голубом плаще королевской стражи, шлем-бургиньот закрывает лицо.

– Пожар! Верфи горят!

– Что?!

Охрана на мгновение отвлечена – мгновения достаточно. Гром выстрела – в упор. Тьма.

Потом был свет, сквозь который ты разглядела знакомую комнату. Дворец. Гулкие, словно в бочку говорят, голоса. Ты достаточно знаешь латынь…

– Приходит в чувство.

– Ненадолго, коллега. Мы не можем остановить кровь – задето предсердие. Чудо, что еще жива…

И – не на ученом языке:

– Она знала.

– Мама, не умирай…

Сын уже рыцарь – но такую просьбу может себе позволить всякий, кто любит. Увы, все решено – с утра. Сбылось. Тебе отчего-то совсем не страшно, хотя нагрешила – три раза на преисподнюю хватит, а в чистилище ты больше не веришь. Можно успеть сказать что-то важное, но что?

– Сын, будешь искать невесту, иноземку сюда не тащи. Несчастной будет.

Как была несчастлива ты, кровью принадлежащая этой земле, но воспитанная на чужбине. Что еще?

– Я тебя люблю, помни.

Свет стал ярче, он крутится, заливает глаза. Ты видишь себя со стороны. Странно! Ты привычно замечаешь, что черное платье тебе идет, а еще недурно скрывает кровь – лишь побелевшее лицо выдает, что жизнь в тебе заканчивается. Лицо заострилось, ушли морщины, складки, которые так неприятно считать в зеркале. Сегодня ты прекрасна, такой ты была разве в восемнадцать, когда корабль перенес тебя через море к опустевшему трону. Тебе легко – словно всех этих лет не было!

Тебе хочется, чтобы они – были. Хочешь еще раз – пусть последний – увидеть в сыне того, ради кого была голова умереть, а вместо этого прожила лишних полтора десятка лет.

Запах вереска. Прикосновение. Ты оборачиваешься – и не веришь себе. Рядом – он. Без лат, без ран, в простой деревенской одежде. Такой, каким был, когда ты увидела его впервые. Тогда ты упала в обморок, чтобы отвлечь стражу, теперь… Острая боль разрывает сердце. Короткая, уже прошла. Ты вкладываешь свою ладонь в его – неожиданно теплую. Он жив. Вы вместе. Вы молоды. Впереди – поросшие вереском долины, доносится ржание лошадей… Ты снова – не мудрая правительница, ты юная девочка, отыскавшая любовь, и все, что ты можешь сказать:

– Я счастлива.

Вы идете вперед, в гору, хотя радость сбивает дыхание. Ты уже не слышишь за спиной печального:

– Королева умерла.

И громового:

– Да здравствует король!

Сказ о Немайн и Торе

Как ярл, я знаю побольше других. И знаю, что простые слова люди редко дают себе по настоящему расслышать. А еще реже – обдумать. Ты ведь уже принял решение, так? Ну вот. Так чтоб тебе заново перерешить, двух слов от отца недостаточно. Не ворчи, я тебя не браню. Не ты таков, таковы все люди. Мотай на ус. И слушай сагу о богах… Что вскинулся? Да, там и про невесту твою будет. Чтоб кое-кто понял, к кому свататься надумал.

Нет, песни ты от меня не дождешься. Харальд-скальд поет славно, но я не упомню песен слово в слово. А потому историю расскажу житейским слогом. Как байку про соседей, что могут при ином обороте родней оказаться… Так что слушай.

Дело было при первом Инглинге, иначе говоря – когда Один еще не наскучил этими краями и сам правил в Уппсале. Оттого и именуемой – «Верхние палаты», что там тогда стоял мост в Асгард. Ну а земля наша на то и зовется Мидгардом, что лежит на полдороге от Асгарда до владений огненного Сурта. А великанов тех и тут довольно. Собственно, если б их Тор не истреблял, людям и места для житья б не оставалось. А чем Тор великанов бил? Молотом своим, Мьелльниром. Без молота трудно б ему пришлось: великаны они того. Большие. Тот же Тор, было дело, разок заночевал в великанской варежке – а он и сам не маленький.

И вот случилась такая беда – просыпается однажды Тор. И сразу хвать за молот: пару великанов перед завтраком прибить, чтоб день не с пуста начался. А молота и нет. Утащили. Искать? Искал, конечно – да без толку. Пришлось идти, Фригг кланяться. Она-то все судьбы знает, и все вещи скрытые. Та и говорит – проспал ты свой молот, метатель молний. Етуны его снесли. И своему вождю, Трюму, отдали, чтоб спрятал хорошенько. И пока ты молот не вернешь, будут плодиться, место у людей отнимать.

Скрипнул Тор зубами на обидную правду, а возразить-то нечего. Это с молотом он великанам страшен, а безоружный… Хорошо одно – никто Мьелльнир в руки взять не может, кроме самого Аса-Тора. Иначе великаны уже осаждали б не то, что Уппсалу – Асгард небесный! Отправился Тор к Фрейру, стражу богов. Меч просить. Тот только руками разводит: мол, затеял я сватовство. А меч невеста в залог вытребовала. Пришлось Тору вздыхать, да отправляться к хитрому Локи. Мерзавец, конечно, но сам из великанов. Глядишь, и вызнает: нет ли чего, что великаны ценят больше жизни. Потому как вернись молот к Тору, жизни многие из них и лишатся.

Локи долго Тора вышучивал – так долго, что получил в лоб и стал к разговору непригоден: на лбу шишка, глаза закатились. Ну да, этого великана ас-громовержец побить и без молота способен. Подумал Тор, да отправился в дом Ньерда, морского владыки. Жена-то его, Скади, великанша.

Дорога до палат Ньерда неблизкая. А Скади, как всегда, на охоте. Пришлось Тору и на дно морское спускаться, и в горы карабкаться. Но лучницу он сыскал, беду рассказал. Сказал, мол, Локи помогать отказался. Мудро поступил: ненавидит Скади Локи, убийцу отца своего. Потому отказать не могла. Только лыжи проверила.

– Жди, – сказала.

И была такова. Десять дней и ночей славной охотницы видно не было. Изождался ас. Но вот, наконец, вернулась.

– Молот у Трюма, точно, – сказала. – А хочет он Фрейю в жены, ни больше, ни меньше.

– А Солнце и Луну с неба он не хочет? – поинтересовался Тор, припомнив, что великан Хримтурс за возведение стен Асгарда и это потребовал. И получил, конечно… молотом промеж ушей. Всегда так выходит: Локи напоет, Один уши развесит, а молотом работать Тору. Вспомнил Тор о любимом оружии, и грустно ему стало.

– Может, твой сын мне меч одолжит? – спросил, – Верну молот – отдам.

Скади только плечами пожала.

– Так и одолжил бы. Я бы упросила, чтоб Локи от злости подавился. Но затеял сын мой Фрейр сватовство. И меч невесте отдал – в залог честных намерений.

– А до свадьбы потерпеть не мог? – спросил Тор.

– Знал бы – потерпел бы. Но я не Фригг, наперед не вижу. Я вообще великанша, – напомнила богиня-лыжница, – а мысли етунов темны…

«И безобразны», – додумал Тор, но вслух говорить не стал. И отправился снова к Фрейе. Где застал почти всех асов и ванов, всех асиний и ваний, да половину альвов. Длинноволосую и любопытную. А еще – Локи, очухавшегося и довольного донельзя.

– Ну вот, все в сборе, – объявил отец лжи, – пора. Одевай, Фрейя, свадебный убор: повезем тебя в Етунхайм, замуж выдавать.

Фыркнула Фрейя, топнула так, что весь чертог задрожал.

– По мне, – сказала, – лучше с последним трэлем перепихиваться, чем законной женой в Етунхайм ехать!

Локи открыл было рот, но увидел кулак Тора, пощупал шишку повыше глаз, отошел в сторонку… Но стоило грозе великанов отвернуться – как зашептал пакостник на ухо Хеймдаллю. Тот послушал, покивал, и изрек:

– Сам молот потерял, сам пусть замуж и выходит!

– Вот именно, – поддакнула Фрейя. И Локи сразу подхватил:

– Отличная идея! Платье-то свое ты Тору одолжишь? Где надо – полотно подложим, покрывала погуще намотаем – для великанов за невесту сойдет.

– Это ты десять лет в Етунхайме бабой жил, – возмутился Тор, – детей великанам рожал… Поди понравилось? А я на такие штуки не согласен.

И снова сжал руку в кулак. А на руке, между прочим, перчатка железная.

– А кто молот потерял? – спросил Один, который, пока дело боком не вылезло, всегда Локи слушает, – Тому и отдуваться. Опять же, тебе там с великанами ночками не баловаться. А только добраться до молота. И…

Предатель героев улыбнулся. Не понравилась Тору такая улыбка. И не потому, что кривая и зубастая, а потому, что когда Один так скалится, дела из плохих становятся вовсе никудышными.

Тут прямодушный Тор впервые в жизни – схитрил.

– Я бы сделал, как ты говоришь. Но великаны меня знают больно хорошо. Узнают они меня.

– Лицо замотаем, – напомнил Локи.

– А голос тоже замотаем? – Тор нарочно сгустил бас. – И походку? Да стоит мне с повозки сойти, они поймут, кто к ним пожаловал.

Не пропади Мьелльнир, он бы непременно добавил: «и помрут от страха». Вот только не пропади молот, и разговора б не было… А Локи все не успокаивался, начал что-то нести про песок в сапоги… Мол, это здорово меняет походку. Один смотрел так, словно все уже решено. Фрейя ушла копатья в платьях, искать что-нибудь подлинней, чтоб грововержцу коротко не оказалось.

Отчаяние неплохо пришпоривает мысль. Вот и Тору стукнула идея. И он снова окликнул Одина.

– Слушай, отец побед, у тебя ж завтра пирушка?

– Ну? Хочешь похвастаться, что молот проспал? – Один, конечно, ворчал, но, любящий лесть, ворчал уже не зло.

– Как проспал, так и приспит, – захихикал пакостник Локи. Тору захотелось прибить его на месте, но было не до того. Нужно разговор вести.

– И ты опять соберешь всех асов и ванов, и половину альвов?

– Соберу, – подтвердил Один, – Да многие уже тут.

– Так неужели мы не найдем женщины или девицы, что захочет побыть Фрейей хоть немного? То есть первой в девяти мирах красавицей?

– Такую-то мы сыщем, – согласился Один, – а вот такую, что согласится помереть… Етуны-то, как обман заметят, ох и недобры к ней станут. Да и ладно бы померла – как она тебе молот передаст?

– А я с ней и поеду, – сообщил Тор, – вот именно за молотом. И даже пообещаю вести себя прилично: не пускать ветры, не оскорблять женишка и не убивать никого, если на меня на первого не нападут. Пусть-де только вернут молот. А бить смертным боем я их начну только как вернусь со свадебки.

– Здорово! – сказал Один, – Вот и ты нарушать клятвы научился! И дешево как: Тюр за науку руку в пасти волка оставил. А ты, на-ка, только насмешек великанских на пиру послушаешь. И то недолго.

– Ничего себе только, – буркнул Тор, – мне тут, в Уппсале, одного хватает для неспокойной печени. Локи зовут… А каково на пиру с десятками таких придется?

– Переживешь, – отрезал Один, – а не найдешь подходящей жены или девицы, и сам заневестишься. Даю тебе, на поиски три дня и три ночи. Многовато, да пусть никто не скажет, что Скиталец о чести асов не заботится!

Пришлось Тору подложную невесту искать. Одна беда – все богини и альвини Фрейей побыть не прочь. А вот помирать или под Трюма – если тот отличий от Фрейи не найдет – ложиться не желают. В первый день опросил всех асиний светлых – ни одна и ни в какую. На второй – всех ваний веселых – кругом отказ. На третий до альвинь дошло. Эти только головами мотают.

– Куда нам, – говорят.

– Жить, – говорят, – хочется.

Вот тут, на месте, Тора пожалеть желающих нашлось немало. Только это у Фрейра охота к женскому полу всегда и везде. А у громовержца под мысли черные, тоскливые, безрадостные ничего толком не выйдет. Потому разутешить себя он не дал. Так и лег в ночь на четвертый день – ждать утра да позора. Лег, поворочался. Вышел во двор. Глянь – а к воротам Уппсалы Хеймдалль торопится. Знать, услышал, что стучит кто-то. А раз только он услышал, стук, знать, тихонький, что мышиной лапкой.

Открывает страж богов ворота. И заходит в них… Жена не жена, девица не девица, девчонка не девчонка… Тростинка рыженькая, Аса-Тору до ремня ростом. На голове словно вороны гнездо свили, из медного беспорядка стоячие уши торчат. Но на поясе не ключей связка – меч да праща. На шее ожерелье – да не из золота-серебра, из пуль свинцовых. В руках посох с острым подтоком и тяжелым набалдашником сверху.

– Я не опоздала на пир? – спрашивает. – А то моего коня кобыла в лес заманила, да и пропал скакун, как не было. Пришлось пешком до палат ваших добираться от самого Ванахайма!

Смекнул Тор, что кобылой той был Локи. Видно, понравилось ему в прошлый раз, скотоложцу. А раз Локи пытался задержать рыженькую…

Выскочил ас-богатырь из палат своих девчонке навстречу.

– Я – Тор! – объявил, – И мне нужна твоя помощь.

– Слушаю, – и села, где стояла. И повинилась, – Прости, Аса-Тор, шла долго, шла быстро. Совсем ноги не держат. Но если в бой и поход – встану. Да, меня зовут – Нэмхэйн. Сад осенний, река да болото.

И ладошку протягивает, знакомится. Тогда и понял Тор, что перед ним будущий друг. Не собутыльник, что вместе на пиру братину выжрет. Не жена, хозяйственная днем и ласковая ночью. Но та, к кому можно не только повернуться спиной, но знать – и сама не ударит, и других не допустит. Пока жива.

У Тора дар такой – честного человека видеть.

Рассказал защитник асов, что собирался.

– Да кто ж меня за Фрейю примет? – удивилась Нэмхэйн, – А так-то все неплохо. Посидим на пиру, принесут молот… Тут я песенку великанам и спою. Постараюсь не до смерти, но уж как получится. Молот тебе принесу. И поедем обратно: повозка у тебя крепкая, козлы быстроногие. Только если козу на дороге увидишь – бей ее молотом без жалости. Будет это Локи.

– Пророчествуешь? – спросил довольный Тор.

– Нет. Злюсь на асгардского хитреца.

– Аааа. Ну, это-то я тебе твердо обещаю. Никто нас на обратном пути не остановит. Лишь бы мне молот в руки заполучить, а там мы везде пройдем!

Привел убийца етунов Нэмхэйн к светлым асиньям, велел делать из нее Фрейю. Да такую, чтоб етуны поверили – везут к ним самую красивую невесту в девяти мирах!

Обиделась Фрейя: пришлось ей отдать знамениое свое ожерелье, Брисингамен. Обиделась Сив – ее золотые волосы приладили поверх короткой меди, что у маленькой вании на голове росла. Обиделась Фригг – ее очередь была молодильное яблоко есть – скормили замарашке из Ванахайма. Да ладно б омолодили – так нет, та и так ребенком смотрится. Смочили кровью кстати попавшегося карлика, и вышло зелье, превратившее синюшное лицо в румяное. На десять лет хватило. Теперь-то Нэмхэйн снова синяя. У Фуллы отобрали головную повязку. У Гны – туфли с высоким каблуком.

А Один посматривает, говорит – не маловато бы вышло. А Локи все нашептывает, что не тянет пока коротышка на первую красавицу. Наконец, и он замолк. И кивнул Один, и запряг Тор в боевую колесницу, как свадебная украшенную, козлов своих. И повез «Фрейю» в Етунхайм.

А настоящая богиня любви дома осталась – локти грызть. В Етунхайм сама не захотела. Так вот теперь другой и слава первой красавицы – пусть и не навсегда – и сокровища, со всех богинь собранные – а ей, Фрейе, та же Гна обувку никогда не одалживала. Ободрать же волосья у Сив доселе только Локи и ухитрился. И под бочком у громоверца сопеть тоже другая будет. Целую неделю – таков путь до Етунхайма. Особенно обидно было, что счастье досталось дурище, которая этого и не поймёт, а будет с товарищем под одним одеялом, как сестра с братом, только тепло и делить.

Отец же лжи таков – только подумаешь – рядом. И всего-то ему и надо, что соколиные перья. Чтоб повозку, козлами запряженную, обогнать. Да приготовить сюрприз!

Неделю спустя приехали в Етунхайм. Стены высокие, толстые, из таких глыбищ сложены, что ни одному асу не поднять. Внутри крепости скот ревет, у коров рога золотом выкрашены, у быков бока сурьмой вычернены. Богатством жених хвастает. Только вот где корова – там и навоз. Где много коров… Зажала носик Нэмхэйн, говорит Тору:

– Подимаю Фрейю. Хуже бы бне пришлось с таким женихом, чем Скади со Ньердом.

Но вот и ступени великанской обители. Вышел Тор, выскочила Нэмхэйн. Смотрят великаны: мелковата невеста. Так и сказали.

– У нее в роду вашей крови нет, – отрезал Тор, – а то б не была такой уж красавицей.

Пришли в зал: скамьи высокие, грубые, да подушками выложены. Мягкими. Устроилась «Фрейя» подле жениха. Принялись за пир. Смотрит Трюм – невеста ест немного, да только мясо. К сладостям, для нее заготовленным, и не притронулась. Вместо того уплела половину бараньей ноги – и довольна.

– Странно это мне, – сказал Трюм.

– А ты на зубы мои посмотри, – заявила невеста. Подняла покрывало и зубы показала. Ну, островатые. Да, пожалуй, поплоще чем у великанов будут. Зато личико румяное! Зато косы золотые!

Загудели етуны довольно. Знать, не обманули асы! Но странное заметила Нэмхэйн: говорят великаны каждый сам по себе, не друг с другом. Словно не слышат ничего. Присмотрелась: у всех уши воском залиты. А весь расчет у нее был на пение! И что теперь? Правда замуж выходить? За Трюма вонючего ради молота какого-то дурацкого?

Грустно ей стало. Понурилась. Жених заметил, спросил, отчего невеста не радуется.

– Историю вспомнила, – говорит Нэмхэйн. И историю рассказывает. Много у нее в запасе историй. Одну, да другую, да третью… Вот пригорюнился Трюм. Вот голову на руки уронил и заплакал горько.

Интересно стало етунам, отчего плачет и вождь. И треть всех етунов вынула затычки из ушей. И стала вместе с Трюмом над печальными сказками плакать.

– Неужто в девяти мирах только боль и горе! – возопил Трюм, – Неужто тебе так горько за меня замуж идти?

А Нэмхэйн из-под ресниц по зале зырк, да зырк. Две трети великанов сидят глухими. Песню не споешь… Но что делать, уже придумала. Потому Тору знак подала, чтоб тот на воздух вышел. А тому после трех жбанов пива на воздух и так весьма хотелось! Вышел безоружный громовержец за двери. Тут невеста жениху подмигивает, и говорит – не до веселья было под взглядом тоскливым. А теперь можно и повеселей байки попересказать.

И начала Нэмхэйн етунов смешить-потешать. А веселых историй у нее в запасе ничуть не меньше, чем печальных, оказалось. И еще треть великанов распечатала уши – смех он заразней плача. Смехом-то и самому заболеть охота!

А жених все невесту разглядывает.

– Хорошая ты, говорит, веселая. А отчего у тебя уши лошадиные?

– А чтобы меня, великую богиню, с простыми смертными не путали!

Ну вот и до церемонии дошло. Песни поют. Молот Торов принесли, на колени невесте положили. Та рукоять грозного оружия погладила, по-хозяйски так. У Трюма аж сердце екнуло. Странно, что богиня любви так с оружием сродственна. Но сказал великан не это. А позвал уже не невесту – жену в опочивальню.

А та глазами по залу. Еще у трети етунов уши заклеены. Ни песней напугать, ни оружием пробиться. Но оставалась у Нэмхэйн надежда… Последняя. Слабая.

– Что-то ты, муж, больно холоден, – Трюму сказала, – Не годится так. Мужики в Асгарде да Уппсале-то погорячей будут. Впрочем, сейчас я твой лед растопить попробую…

И стала рассказывать истории срамные про богов и богинь, про альвов и альвинь, про людей – да и про всех сразу. Тут раскраснелись етуны. Стали уже не инеистыми великанами, а раскаленными, словно железо. Иные жен своих похватали – и в сторонку. И уж тут последние затычки вынули. А Нэмхэйн того и надо. Трюм ее на руки, в опочивальню нести. А она – петь! И силу уже не размеряла. Впрочем, чести ее это не обидно: про то, что невесте петь нельзя, никто не уговаривался. По рукам били только про Тора – так он и вовсе снаружи!

Крепким был великаном Трюм. Три шага к опочивальне сделать успел. Потом, правда, помер. Остальные етуны – как стояли, так и полегли. Медлительные они, великаны. Люди-то обычно успевают в окна-двери повыпрыгивать. Вот и обходятся перепачканными штанами.

Но один-единственный и остался. Старый. Глухой не из-за воска. А все одно – великан!

Тут Нэмхэйн его и ударь. Не пустой рукой – молотом Тора! И Мьелльнир не только послушался – вернулся после удара в девичьи руки. Так что не потому молот Тора слушается, что он Тор. А потому, что не солгал в жизни ни разу. И маленькая вания такая же! Только вот ни силы аса, ни перчаток железных у Немхэйн отродясь не водилось. Ухватила она рукоять обеими руками намертво – да и полетела дальше вместе с молотом. Сквозь стену великанского дома, сквозь двор, полный коров златорогоих и быков черных, сквозь стену крепостную. И прямо на торову повозку!

Вся в каменной крошке, щепках, крови коровьей, покрывала потеряла, в волосах сено, а в чем подол платья – говорить не буду. Сидит, озирается.

– Пропало, – говорит, – Фрейино платье.

– Ничего, – отвечает Тор, – Главное, жить в Уппсале будут Асы и люди. А не етуны… За Ванахейм же и беспокоиться нечего – пока там ты живешь.

Тут Немхэйн горевать:

– А позор-то какой мне ехать в грязном и рваном наряде! А еще радует меня, что ни одной живой души не осталось, что слышали как я похабщину несу…

– Ничего, – отвечает Тор, – кто тебя по дороге увидит, я всех убью. Молот-то ко мне вернулся!

Не получилось. Как отъехали от Етунхайма на три дня пути, в небе засвистели крылья соколиные. Снова Локи у богини любви разодолжился. Спустился пониже, кричит:

– Привет тебе, воин, что за баб прячется! И тебе привет, жена навозная!

Тор молот, конечно, метнул. Но не достал молотом. Уж больно высоко летел охальник. А Нэмхэйн, глядишь, пояс разматыает.

– Орлов в лет бью, – говорит, – чего ж тут сокола не достать! Только вот пуль нет. Хотя… Что у меня на шее болтается? Золото, оно не хуже свинца!

А на шее у нее болталось ожерелье Фрейи, Бренсингамен. Ну, вот одна подвеска в Локи полетела, вторая.

Ас-великан, конечно, не сокол. Большой. Что соколу смерть, ему поморщиться. Только морщиться уж больно много пришлось. А главное, снаряды из пращи перья соколиные с него сбивали. По одному, по два… Вот и пониже летит.

Прибавил ходу Локи, а толку: что ни удар, то в точку. Спустился он, наконец, так низко, что в лес свалился – там последние перья и растерял. Пришел в Уппсалу пешком, через месяц. Весь в синяках, злой… Но сразу улыбку напялил, и к Фрейе на порог. Порасспросить, что Тор с Нэмхэйн о поездке рассказывают.

– Молчат, – говорит Фрейя. – Кроме как про ожерелье. Мол, все на пули перевели. Врут?

– Не умеют они врать, – скривился Локи, и потер пониже спины, куда больше всего снарядов золотых попало, – Все крылья выбили, по перышку…