Текст книги ""Фантастика 2026-204". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Samus

После чего отправилась в церковь – отбывать наказание. Кланяться. Святым. У которых, вместе взятых, силы, как в левом мизинце Немайн. Вот этого Анна понять не могла.

– Ну – сообщила сида, – это ведь наказание за гордыню. Я заявила, что справилась с делом, которое никто не ожидал возможным исполнить без помощи Господней. И врать не стала. А это хоть и не грех, все мы имеем право на свершения, но я еще и забыла призвать Его помощь в трудный час. Правда трудный. Вот и получилось, что стоит мне напомнить про святых. Для пользы дела. Может, помоги мне кто из них, руку бы не сломала! А больше устану лучше запомню.

За тем, как Немайн отбывает епитимью, пришел понаблюдать сам епископ. В суматошные дни подготовки похода это была его единственная возможность поговорить с самой интересной особой в епархии. Вот только разговор получался односторонним. Епископ говорил, кающаяся молча пыхтела. Боялась сбить дыхание.

Простых поклонов Августине-Ираклии оказалось мало. В том, что перед ним именно она, епископ Дионисий сомневаться не мог. Клирик просчитал епископа в последнюю минуту. И совершил правильную ошибку. Да, признавать императорское происхождение было ошибкой. Но к другому выводу относительно сущности Немайн епископ прийти попросту не мог. Был он грек, и был он греческий аристократ. Даже римлян – латинских римлян, не греков – считал слегка варварами. А уж о холмовых сидах и говорить нечего. Ну не мог, не мог образованный грек поверить в существование чужой культуры, более высокой, чем греческая. В том числе в технике. Особенно в технике.

Тем более Клирик перед этим сослался на эллинские труды. Труды, копии которых в самые лучшие времена можно было пересчитать по пальцам. Труды, копии которых в самые лучшие времена можно было пересчитать по пальцам. Труды, которых – в полном комплекте – не имела ни одна публичная библиотека, ни одна высшая школа Константинополя. Ну и к какому выводу должен был прийти сицилиец? Такой же сицилиец, как Архимед, только христианин? Высшая аристократка. Выросшая в доме с лучшей в империи библиотекой. Добавить несомненное уродство…

Вывод был один, и его стоило подтвердить. Самому. Раньше, чем прелат придет к нему сам. Тем самым продемонстрировать доверие, дружественность, и готовность сотрудничать. Не во всем.

– Не стоит так усердствовать, дочь моя. Епитимия была тебе дана в смирение гордыни. И дабы ты лучше понимала простого человека.

– Стоит. Я не как все. И нет смысла притворяться, что я как все. Это ведь даже не других обманывать – себя. Знаешь, у меня было большое искушение – не признаваться тебе. Это ведь страшно. Сам знаешь почему. Но рано или поздно ты бы понял. И сообщил в Рим. Так лучше рано, чем поздно. Иначе Святой престол узнает вместо правды слухи, распространяемые тем, кто не хочет видеть меня ни на воле, ни среди живых.

– И все-таки… Ты разве не хочешь вернуться?

– В Константинополь? В империю? Совершенно. Там я выродок – здесь я сида. Немного не от мира сего, да и только. Так что есть, то есть! Гораздо лучше, чем "кровосмесительное отродье", а? Но я еще окончательно не решила, как жить. Вот теперь пытаюсь разобраться, думаю. Между делом.

– Но зачем эта ужасная рама? Тебе ведь так труднее класть поклоны. Выползаешь же чуть живая.

Тренажер – пусть и примитивный, деревянный, конечно, сооружение еще то. Особенно в церкви. Но Клирику хотелось совместить необходимое с полезным. И докачать физическую силу хотя бы до среднечеловеческой. А лучше – до среднекельтской. Как писал Цезарь – галл и сам по себе страшен, а если к нему на помощь придет жена, то римляне, хоть всей центурией, кабацкую драку слили. И прибавлял, что война, по счастью, не беспорядочная драка… Обоснование же странности придумано заранее.

– Труднее, да. Ну и что? Что делаешь – делай хорошо. С пользой. Я потом еще и вериги надену.

– Зачем?

– Тело привыкает к труду, и к благочестивому – тоже. Поначалу я как кряхтела? Еле добиралась домой. Да и теперь сотня поклонов для меня немалый труд. Но уже привычный. А дальше? Но ты ведь не учитывал привыкания, когда назначал лекарство моей душе? Значит, его разумнее скомпенсировать.

Три дня Анна могла сойти за гостя – людей из кланов Дэхэйбарта Дэффид был обязан кормить и обеспечивать комнатой три дня в году. Бесплатно. На четвертый возникла проблема. Как ученице, ей было положено жить внизу, на хозяйской половине. Но не с семьей хозяина, а с отбывающими работную обязанность перед кланом людьми. Не все могут – и хотят – выходить на строительство и ремонт дорог да укреплений. И не все при этом хотят терять статус. Вот и пристраиваются. Иные за других работают, за деньги. А кое-кто – за жалованье. Как незаменимый повар. Или пивовар. Числятся, кстати, как личной дружиной Дэффида. Но таких немного, не больше десятка. А самый текучий элемент – вышибалы. Никаких особых навыков не нужно, была б силушка. А уж кого вышвыривать да как – хозяйские дочки разберутся.

Семейные специалисты располагали собственными домами в предместье. Явившиеся помочь жили по четверо в отведенных для того комнатах. Которые были все заняты. Точнее, два места было – но в комнате уже жило двое мужчин. Куда девать дочерину ученицу, Дэффид так и не придумал. Анна, и без того человек нелегкий, начала брать пример с Немайн – на компромиссы не шла. А вот у Глэдис все быстро встало по местам.

– Ученица твоя? Твоя. Загодя не подумала – страдай сама. Сегодня отдашь ей свою постель, поспишь в кресле, в столовой. Завтра пробежишься по предместью и снимешь комнату.

– Нет смысла. Мы в поход уходим. Вернемся – сниму, – рассудительно заметила сида. А в кресле мне спать не впервой.

В столовой семейство Дэффида обычно не обедало. Главной, самой плотной трапезой был завтрак. Обед настигал членов семьи в самых разных местах. А ужин в Камбрии бывал скорее символическим. Не столько поесть, сколько посидеть вместе. Послушать арфу… Раньше играла – весьма изредка – Глэдис. Да при этом еще и попрекала дочерей безрукостью. Но после того, как Клирик свозил арфу к плотнику, а потом долго настраивал чудище с педалями и крючками – без камертона, на одном слухе, ставший проще в обращении, да еще и расширивший звуковой ряд, инструмент освоила Эйра.

Теперь удивленная арфа рассыпалась переливами, напоминающими позднего Вагнера. Остальные сестры, которых исполнившаяся новой надежды мать со всем старанием загоняла за инструмент, продолжали терзать струны и нервы сиды. Никакие уговоры не остановили вялотекущих мучений. Нелегка жизнь с шестью блондинками. Особенно, когда ты рыжая! Глэдис, хотя и подкрасилась луковой шелухой, твердо знала, что благородной даме положено музицировать. Пять девушек, каждая играет по часу. Талант есть у одной. От музыки остальных любой нормальный кавалер в окно сиганет, никакой Немайн не понадобится. О том, что пение Немайн применимо только в бою, ибо приводит к массовой панике, смертям от ужаса и междоусобной резне, Клирик к тому времени уже знал. Как показал расспрос сестер, в прошлый раз их мучили года три. Но тогда перед глазами Глэдис не стоял пример успеха – Эйра. Пришлось прибегнуть к шантажу.

Эйлет как раз наигрывала что-то неблагозвучно-воинственное – очень искореженную походную песню. Немайн, зная первый куплет – слышала пение стражников на стене, принялась подтягивать. Неслышно, тоненько. Звук вышел легкий и хрустальный, как горный ручеек. Потом она взяла чуть громче… И Глэдис сиде заткнула рот ладонью и уши надрать пообещала.

– Но я просто не могу удержаться, – пожаловался Клирик. – Эйра играет красиво, аж дух захватывает. Придумывает мелодии. Забываешь обо всем на свете. А остальные играют знакомые мотивчики. Очень хочется подпеть. Я же хорошо пою, правда…

Никто не взялся утверждать, что плохо.

Анна на сии посиделки допущена не была. Скучала в комнате сиды и пыталась разобраться, что тут от нее, а что от ее сестры. Потом явилась Эйлет.

– Кровать Майни – эта.

Так вот. Кому Неметона, а кому и Майни. Анна задумалась: а хотелось бы ей этак фамильярничать с сидой? Перед тем, как заснуть, припомнила ворону и цапель – но решила, что до утра потерпит. А с самого утра…

– Вот. Разбирайся. Сестра сказала, нужно определить, что из травного дела ты уже знаешь. А сама пока новые штуковины закажет. Которые для подтягивания других штуковин. А, вспомнила! Ворота для торсионов. Или вороты?

Ну вот, только успокоилась и примирилась – новый позор. Перед какой-то малявкой… Разобрав знакомые травы, ведьма оказалась перед неизвестными. Сидела над ними, размышляла – не сбегать ли, пока время есть, за консультацией к мэтру Амвросию. Который в отличие от ведьмы обильно пользовался привозными компонентами зелий…

Появившаяся к полудню Немайн все расставила по местам.

– Я знала меньше, – сообщила, приняв экзамен, – а мэтра навестим вместе… Все равно других важных дел пока нет. Колесница-то вроде в порядке.

Второе испытание сидовской колесницы удалось провести уже через два дня после первого. На этот раз на трибуне ипподрома сидел почти весь отряд, собирающийся выступать в поход на разбойных фэйри. В том числе донельзя довольный сэр Эдгар, решивший лично посмотреть на сиду в деле. Пока Немайн ему нравилась. Не столько тем, что сумела приспособить для боя колесницу, сколько тем, как собирала машину – не в поход, на испытательные круги. Кузов был заполнен умно подобранным походным скарбом, вдоль бортов разместились футляры с сотней стрел – каждая по полтора фунта весом. Но главное не это, а то, что сида готовила колесницу в первую очередь к походу. И осталась довольной, лишь когда в кузове перестало дребезжать и звякать, а укладка – путаться под ногами. А ведь сэр Эдгар встречал и иную манеру. Даже у опытных воинов. Оттого и боялся, что Немайн окажется певуньей и драчуньей, переваливающей все походные заботы на окружающих. Будь она обычной воительницей – не беда. Но как наперед угадать, что понадобится сиде? А значит, и за надежность колесницы беспокоиться не приходилось. Наверняка для каждой из рессор предусмотрено по два запасных мотка веревки. И натянуть или ослабить их столько раз, сколько нужно, сида не забудет. А если Немайн в состоянии обиходить колесницу, сумеет и об остальном позаботиться.

Наблюдая маневры квадриги, комендант все больше понимал военную мощь сидов. Главное – полное использование всякой возможности. Взять Немайн. Героиня: на голову ниже среднего воина, рука сломана – бить из лука не может. Колесничным копьем пользоваться – тоже. Так придумала себе оружие, с которым можно управиться одной рукой и ногами. И теперь вбивает стрелы в мишени – с короткой остановки, и то удивительно. Сам сэр Эдгар с дозволения сиды испробовал «скорпиончика». Многие рыцари тоже полюбопытствовали, но нашли очень уж тяжелым. С коня не постреляешь. А вот прицельная рамка понравилась всем. Жаль, такую нельзя приспособить к луку. Пристрелянную на разные дистанции и аллюры. Но если с дистанциями – при стрельбе с места – все оказалось в порядке, то с хода попадать в мишень удавалось немногим и изредка.

Немайн хорошо стреляла с шага и медленной рыси – уже чудо. С быстрой рыси, а тем более таранного галопа, как при атаке наездом, – чудо безусловное. Это, конечно, не в яблочко, но и не в молоко. Теперь сида стреляла с препятствий. В прыжке через яму. С косогора. Переваливаясь на искусственных кочках… Попадала редко. Но уж если попадала… Спасения от длинных тяжелых стрел не нашлось никакого. Щиты? Прочные, с оковкой, из дерева и одного слоя кожи, стрелы проходили насквозь на трехстах шагах. Там, куда рыцарский лук вообще не добивал. На двух сотнях шагов стрелы пробивали железные умбоны и семь слоев толстой бычьей кожи. Кольчуга, плетеная с захватом одним кольцом четырех других, разорвана. Железный наконечник пришлось вырубать. Ушел в дерево едва не на локоть. Кольчуга с плетением восемь к одному – выдержала. Но стрела вмяла ее в дерево. Эдгар представил себе, какой ушиб получил бы человек. Жить, может, и остался б. А при везении – и воевать смог. В другой раз, в другом месте.

Покинули ипподром. Стража с интересом следит, как Немайн целится в каменный бруствер… Искры! Крепостная стена – не без щербин – сдержала даже выстрел в упор. Зато ворота удалось пробить насквозь. Хотя самим створкам это не слишком повредило, защитникам города пролетающие сквозь ворота стрелы явно не должны доставлять радость.

А с колесничным копьем управлялась Анна. И здесь обретенная плавность хода сыграла роль. Неприятельский всадник, догнав колесницу – что обычно невозможно, оказывался не перед небоеспособным пехотинцем-десантником, обеими руками вцепившимся в бортики, а перед жалом наведенного на него копья. Либо, на худой конец, перед посохом Немайн.

А откладывать поход стало нельзя. Король получил несколько жалоб на похищение девиц. Терпение кланов истощалось, но и подкрепления королевскому отряду с холмов спустились достойные – под два десятка серьезных воинов, хороших и в конном, и в пешем бою. Пусть и не ученых сарматским лучным хитростям. Но дротики да копья тоже хорошее оружие. Чего еще ждать? Сэр Эдгар отдал приказ – и собранная загодя армия ушла из столицы тихо и буднично, опасаясь сглазить победу. Что некоторых очень разочаровало еще с вечера.

Тристан, например, ожидал увидеть на голове Немайн чего-нибудь с крылышками или рогами – как у норманнского вождя или древних героев. На худой конец, примирился бы с римским продольным гребнем или валлийским плюмажем из крашеного в красный цвет конского волоса. И очень разочаровался, увидев на Немайн обыкновенный рыцарский шлем. Тот же, что на испытаниях. Типовой. И даже купленный в оружейной лавке, а не заказанный у Лорна. Полоски железа накрест, оголовье, сверху кожа. И это все?

– Хоть бы личину сделала, – заметил он, – и красиво, и защита. Большая, чем нащечники.

– Заведу парадный шлем – сделаю с личиной, – согласилась Немайн, – а для боя, чем неприметнее, тем лучше. Воины не будут путать простую ополченку с командирами.

На словах "простая ополченка" Тристан громко и возмущенно фыркнул. Боевая колесница, два дружинника-варвара. Вполне достойно для благородной воительницы. Даже для младшей дочери хозяина заезжего дома – хотя такие-то в походы обычно и не ходят. Их дело – трактир оборонять. Обычный же рыцарь довольствуется учеником-оруженосцем или парой легких всадников, наполовину слуг, наполовину товарищей. И пусть норманны – всадники номинальные, драться будут пеше, но уж легкими-то их не назовешь.

– Почему ты не хочешь взять меня в поход? Братья становились оруженосцами в четырнадцать лет – и тогда были меньше и слабее рыцарей настолько же, насколько я мельче и слабее тебя.

Вот и обучай таких вычислению пропорций.

– Моим оруженосцем может быть только девочка.

– Почему это?

– Ну подумай… Могу даже притчу в стихах рассказать. – Клирик мысленно извинился перед Киплингом.

 
Я отошла сделать это не там же, где вся солдатня.
И лучник саксонский меня на тот свет отправил.
Я думаю, вы не правы, высмеивая меня.
Погибшую, не нарушив приличия правил.
 

Тристан засмеялся. Немайн улыбнулась в ответ.

– Ты хочешь сказать, она тебя в это время щитом прикрывать будет?

– А я ее. От стрел, пуль и нескромных взглядов. А заодно спать в одной палатке, трястись весь день бок о бок…

– Но норманнов ты берешь.

– Они воины. Хорошие воины. А тебе нужно еще многому учиться. Не волнуйся. На твой век битв хватит. Успеют надоесть.

– Братьям не надоели.

– А ты у кого постарше спроси. У Лорна. У Дэффида. У сэра Эдгара даже.

– И особенно у сэра Олдингара!

Да, этому лубок еще не скоро снимут. Нога не рука, срастается дольше.

– Особенно… Я тоже, видишь, не избежала. Ну свидимся.

Хоть с мальчишкой можно без обнимок! Сестры чуть не задушили. Ну приятно. Но захотелось остаться. И спать. А почему нет? Колесница идет медленно, римская дорога ровная, а рессоры перетягивать еще не скоро… Немайн поерзала-поерзала, да и засопела. Тихонько и очень заразительно…

Клирик хорошо знал эту ложу. Почему не партер? Уходить не так удобно. И потому, что партер дороговато выкупать целиком.

Против обыкновения, Клирик был один. Хотя как раз переживал высший миг романа с очаровательной блондинкой, ради которой собирался вновь окунуться в подзабытый со студенческих времен мир сетевых ролевых игр. Но иногда мужчине требуется рядом не заботливый щебет женской ласки и даже не молчаливая надежность друга, а всего-навсего – пустые кресла по всей ложе и предвкушение знакомого чуда.

Знакомого, да. Клирик слушал эту оперу не в первый раз, и не в десятый. В пятидесятый было б вернее, а если добавить записи, которые ему присылали знакомые изо всех уголков земного шара, выходило, что и в тысячный. Впрочем, вся опера, знакомая наизусть, волновала его слабо. Он ждал любимых арий как откровения.

Увы, иногда самые невинные капризы, причем оплаченные едва ли не месяцем любимого, восхитительного, но все-таки утомительного и нервного труда, оказываются испорчены грубостью окружающего мира. На секунду Клирик остро пожалел, что не отдал еще двух недель за присутствие у дверей ложи хорошо проплаченного охранника. А лучше нескольких. Потому что через одного эта харя могла и пройти… Затем сообразил, что на разговор у него не менее десяти минут, и успокоился. Пока пели неинтересное.

– Я, кажется, просил и предупреждал, чтобы меня не беспокоили. И именно поэтому снял ложу, – бросил, не повернув головы. – Потому предупреждаю: у вас минута. В чем дело?

Слушал ровно минуту. Не потому, что обладал точным чувством времени. Просто давно определял по музыке хронометраж спектакля. Тогда – в реальности – Клирик позволил себя уговорить, и самолет потащил его в Канберру. Спасать Тасманийский туннель. Но во сне…

– Я вас предупреждал. Предупреждал, что этот день у меня занят, – сообщил он наконец. – Упущенную выгоду, если желаете, отнесите на мой опцион.

Вошедший позеленел. Лицо приняло цвет пиджака. Что ж, приличные люди в зеленых пиджаках – тем более в клетку – в оперу не ходят. И это – замгенерального… Увы, поветрие пятницы как дня неофициальной одежды, захлестнуло даже самые высокие скалы. То, что было задумано как облегчение дресс-кода, привело к формированию дополнительного делового костюма – пятничного. Соблюдение корпоративного правила пытались навязать и Клирику. Тот, разумеется, явился в спецовке, нарочито перепачканной мелом. Причем сначала хотел вымазаться в масле, но вовремя вспомнил, что для многих сотрудников стоимость пятничного костюма ощутима.

– Но…

– Если вследствие нашего разговора генеральный вас уволит, отлично. Я рекомендовал бы ему не заполнять вакансию. Большое количество заместителей часто принимают за свидетельство некомпетентности.

– Хм. Хотел бы я знать, почему мне сейчас смешно? Хотя я должен чувствовать раздражение?

– Это оттого, что я кругом не прав, – объяснил Клирик, – но сейчас я склонен наслаждаться прекрасным. И поступать склонен не правильно, а красиво.

– Там же люди…

– Вешать мне лапшу не надо! Людей в туннеле мало, и для их спасения совсем не необходим я. Говорим люди, подразумеваем оборудование, а? В первую очередь щиты… Кстати, время выходит.

– Генеральный вас весьма ценит, но с моей колокольни – так нам нужны исполнители, а не капризные примадонны!

– Хлестко сказано. Но учитесь ладить с хорошими специалистами. Подумаешь, примадонна. В хороших театрах укрощают или терпят. А вы чем лучше? Укрощать меня не вам, так извольте терпеть… И учтите, если вы будете присутствовать в ложе через минуту, я не продлю контракт. И так работаю на концерн из патриотизма, который подобные вам именуют квасным, в то время как разумные корпорации давно предлагают мне неограниченные опционы. Так и передайте генеральному. Слово в слово. А не ссылкой на очередное сумасбродство примадонны. А теперь вон отсюда.

Замгенерального стушевался. Увы, покой был недолгим. Нет, право, в следующий раз без четверки плечистых молодцов при белых галстуках в оперу ни ногой. Даже во сне. Теперь выпроваживай новое явление. И совершенно незнакомое. Этот-то что забыл? Выглядит приличным человеком. Очень пожилым и очень старомодным. Который в оперу изволит хаживать во фраке с белым галстуком.

– Браво! Впервые за долгое время встречаю хотя б кого-то не просто похожего на "старого русского", но и способного укоротить «нового». Как я вас понимаю!

Немецкий со знакомым торопливым, подчас глотающим звуки акцентом. Южная Франция? Балканы? Тироль?

– В таком случае вы немедленно уйдете.

– О, да. Но непременно вернусь…

Что ж, главное Клирику не испортили. Даже оставили последние минуты на ожидание чуда – которое никогда не наступает до конца. Знакомая ария оставила Клирика восторженным и немного пустым. Это было правильно. Это было почти самое то. Почти. Впрочем, взлелеять смутное удовольствие критикана не удалось. За спиной деликатно прокашлялись.

– Снова вы?

– О, да. Видите ли, я заподозрил в вас родственную душу. Вы часто занимаете эту ложу, всегда в полном одиночестве. Предпочитаете именно этот спектакль. Причем наслаждение вам доставляет одна единственная партия. Это ведь так?

– Так.

– Что ж, в таком случае вы прямо сейчас не откажетесь немного побеседовать? Видите ли, я хочу знать ваше мнение о только что услышанном.

– Легкое разочарование. Я понимаю, это дебют. Но с возрастом верхи у сопрано часто слабеют, а низы у нее и вовсе тусклые. Не самое лучшее исполнение, что мне приходилось слышать. Хотя и в самых блестящих мне что-то говорит: можно и лучше. Как будто я слышу эталон.

– А, так и вы попали в эту ловушку! Мне вот тоже всегда кажется, что можно спеть это лучше. А все как раз из-за того, что композитор решил насолить переборчивой певице. Первый вариант партии ей, видите ли, показался слишком простым.

– Но она справилась.

– О, да. По крайней мере, так ей показалось. И публике. Но… Поставьте-ка себя на место сердитого автора. Нельзя же загубить премьеру собственной оперы! И публика ушла в восторге. Но сам он слышал, как надо… А несовершенство разобрали многие. Музыкальные одержимые вроде меня и Вас… Небольшое, мимолетное отклоненьице от идеала. Шутка в том, что идеала быть не может. Технически.

– Как раз технически бывают исполнения совершенно безупречные.

– Именно! Безупречные колоратурные изыски, заставляющие техникой разрывать чувство. И шутка тут вовсе не в том, что они приходятся на «фа» третьей октавы… Когда я слышу это стаккато внутри головы, я слышу в нем чувство. Вероятно, то самое, которое испытывал автор, когда переписывал и без того безупречную музыку… А там, – кивок в сторону сцены, – никакого чувства. Одна техника. А как должно быть, слышу только я. И ни одна певица!

– Не преувеличивайте. Как должно быть, слышат многие. Ну вот, например, я.

– Вам только кажется. Вы чувствуете, но не слышите. Большая разница.

– Нет, слышу! – Клирик ощутил странную дрожащую ярость. Аж дыханье сперло.

– Докажите.

– Как?

– Спойте эту арию. Так, как надо.

– Издеваетесь?

– Ничуть. Поверьте, я еще ни разу не ошибся, определяя по разговорному голосу певческий. И прекрасно слышу, насколько сильно вы форсируете его вниз. Октавы на две, что совершенно изумительно! Но очень вредно. Да сами же отлично слышите, какие из горла вырываются кошмарные хрипы. Так же можно и связки повредить. Голос потерять. Как Карузо, как Каллас… Разговаривать – так не черт ли с нею, с болтовней – петь ведь не сможете! Немедленно расслабьте связки, я вас не выдам. Нашли кого бояться – старого мертвого венецианца.

– Как – мертвого? И скрывать мне нечего!

От изумления Клирик сбился на серебристый писк. И тут же заметил на руке – полупрозрачной эльфийской ручке – золотое кольцо с рубиновой печатью. И ощутил, как недовольно топорщатся на голове треугольные уши.

– Кто ж еще будет шататься по чужим снам, а? Ну призрак я, призрак. Вполне к вам благоволящий, поверьте. А угадать, чего вы боитесь… Я не слышал всего разговора, да и не понимаю я русского. Но слова "капризная примадонна" вполне доступны итальянцу, прожившему жизнь в Австрии. Как вы высекли этого агента… Он словно лимоны ел! И прячете голос… Соперниц изучаете, а?

Анна вела колесницу, приноравливаясь к скорости верховой колонны, когда сзади раздался тоненький звук, вроде синичьего свиста. Оглянулась. Сида сквозь сон тоненько простонала несколько раз, издавая все более высокие звуки. Потом шевельнулись губы… Анна не на шутку испугалась. Немайн, кажется, собиралась петь. Ей, конечно, снится кошмар. А что будет с остальными? Придется будить… Анна щелкнула хлыстом над ухом сиды.

– Что? – сида схватилась пальцами не зажившей до конца руки за баллисту, второй за посох. – Где стреляли?!

Ну точно. Принять щелчок хлыста за свист стрелы можно только с очень страшного сна. В котором луки или пращи стреляют с громким щелканьем.

– Нигде. Я тебя разбудила. Спи дальше. Только во сне не пой, пожалуйста…

И только когда Немайн снова задышала по-сонному ровно, вспомнила историю с вороной. Ну и ладно – ждала неделю, и еще часок-другой подождет.

Ферму Алана ап Милля злые фэйри не обошли стороной. За шесть десятков лет длинной по средневековым меркам жизни такой напасти еще не случалось – но ведь бывают и редкие события, которые не всякое поколение видит. И лучше бы нашествию нечисти в красном подождать, пока у Милля правнуки заматереют – но судьбе не прикажешь. Фэйри словно взбеленились. Пока, по счастью, никого не убили и не покалечили, скот не портили – зато воровали… Собственно, это поначалу они таились. Теперь, не скрываясь, рылись в амбарах. Спокойно выбирали – и забирали – глянувшуюся скотину все больше свиней. Воевать с ними смысла не было – от стрел негодяи наверняка заговорены, а добрая сталь, которая убьет кого хочешь, редко остается безымянной. За нечистью же явно стояла серьезная сила. Оставалось дать знать королю о творящемся непотребстве – что клан немедленно и сделал – и ждать помощи. Ожидание длилось больше двух недель, и кряжистые плечи Алана начали сгибаться под безнадежной тяжестью. И дело не в короле, на короля всегда была управа – но Гулидиен хороший король, и если он ничего не может придумать, дело действительно скверно.

К концу первой недели набегов Алан дошел до того, что купил у проезжего охранную грамоту от фэйри. Подписанную якобы самой Немайн. Не спасла. То ли не испугались фэйри богини, то ли читать не умели. Как сам хуторянин. А может, грамота была поддельная, и ловкий малый, взявший за нее аж две серебряные монеты, врал, что отпечаток пальца сиды подделать нельзя. Наверняка врал. Когда он обратился к знакомому мудрому человеку, тот важно пожевал губами, хотя по молодости и не должен бы, и заявил, что писана грамотка латинскими буквами по-камбрийски. А Немайн все-таки ирландка и скорее использовала бы огамические письмена. Да и не божеское это дело – закорючки рисовать. С нашествием фэйри тоже помочь отказался. Сказал – не по силе. Не друид же, и не провидец, всего лишь сказитель-филид. Ну лучший в клане. Но лучший филид все равно не друид. Человек, который знает – но не смеет. А грамотку выпрашивал для изучения. Алан не отдал – с филида ради заполучить диковинку и наврать с три короба станется. А вдруг грамотка настоящая? Для верности же решил принести в удачно близкий день почитания Неметоны жертву. По хорошему нужен был бык. А то и человек, если злые силы настроились забрать жизнь кого-то из семьи. Они злые, но подслеповатые, и хороший друид умел сделать так, чтобы они поверили – тот, кто им досадил, умер. Для этого требовалась другая смерть, а представить одного человека другим проще, чем выдать за человека быка. Или тем более овцу. На это нужен великий маг. Как любой воин, Алан имел право на приношение по-воински. Это было и плохо – жреческое сильнее, – и хорошо. Если барана в жертву закопать, мясо пропадет. А если зарезать и слить в воду кровь, только кровь и потеряется. Не так уж много за надежду. Ну и, конечно, на праздничной трапезе поставить перед Неметоной корзину яблок. Или слив? А лучше всего вперемешку…

Алан заглянул на южную половину дома. На него дружно зашипели. У женщин были сложности. Жданные и в тихие времена почти приятные. Женщины помогали двухлетней Майрит наряжать Неметону. Так уж заведено – должна одеть самая младшая девочка в семье. Когда серьезная уже – хорошо. Когда совсем младенец – тоже неплохо. Можно дать подержать в руках каждую тряпочку – да и сделать все как надо. А вот так… От этого, может, жизнь семьи зависит, а несмышленыш обрадовалась своей важности, и вот хочет сделать из ольхового поленца сущее чучело. Ну как Неметона обидится? А заставлять нельзя… А уговоров наглое дите не понимает. Оставалось махнуть рукой да прикрыть дверь поплотнее. Да пойти самому яблок для Неметоны нарвать. Может, оценит? Барана-то уже выбрал. Осталось дождаться послезавтрашней ночи.

Когда на дороге показался раздутый от быстрого аллюра дракон королевского разъезда, захотелось презрительно сплюнуть. Королевские рыцари всегда готовы помочь против разбойников-людей, охотно затравят любого зверя, от волка до виверны, но с фэйри тягаться не брались. Только руками разводили: мол, пользы от нас тут нет. Репутация их осыпалась вниз, как листья кленов по осени…

Но на этот раз вместо плевка вышел свист. Пониже дракона – матерчатой трубы, горизонтально привязанной к копью – вился длинный красно-зеленый вымпел. Да и всадник держался в седле необычайно прочно и ровно. И ноги держал высоко. Не по-людски. Алан споро зашел в дом.

– Поднимай, мать, семью, – сказал жене. – Глазам не верю, но сюда едет светлый сид, да еще и под королевским знаменем. В седле сидит как-то не по-нашему. В ногах валяться будем – а помощь вымолим…

В ногах валяться не пришлось – а вот от кубка вишневой настойки ни командир разъезда, ни его подчиненные не отказались. Причем оказались никакими не сидами, а самым что ни на есть передовым охранением королевского войска. Возглавлял разведку старый знакомец – сэр Кэррадок, многие годы ходящий в дозор вдоль юго-западного тракта. Этого рыцаря Алан пока уважал – при нем подобных безобразий не творилось. Больше того – ходили слухи, что он единственный выступил против негодных тварей. И даже поразил одного стрелой. Выслушав описание бед, Кэррадок хмыкнул. Не поленился – вышел за ворота, где ветер лениво шевелил листок пергамента. Лично вручать охранную грамоту "красным курткам" хозяин побаивался. Принялся читать – быстро, ловко, даже и губами не шевеля, точно священник. Потом весело захохотал.

– Меня надул этот чертов городской? – поник хозяин.