Текст книги ""Фантастика 2026-204". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Samus

Сказ о том, как Пирр Геру крестил

За эту историю Пирру было мучительно стыдно. Столько лет прошло. Так старался забыть. Так хорошо получилось – не вспоминать. Но оказалось, прошлое склонно возвращаться, причем неожиданно. Его, тогда простого епископа, и простого пассажира, занесло в ту бухту вместе с кораблем, бурей. Шли на Сицилию от самой Антиохии. У Пирра тогда и голова болела не столько от шторма, сколько от мыслей об идеальном. Никак от диспута отойти не мог. И тут, волей слепой стихии – или провидением Божиим? – зеркальная лазурь. На берегу белеют развалины некогда великого города Метапонта. Команда отправилась набирать воду и охотить свежатину в лесу, уже затягивающем следы бренной человеческой славы. Варвары, пираты, чума… Пыль, ветер – и человек, зубилом и молотом, выламывающий из стены старинной базилики мраморную панель.

– В храм, – объяснил, – покровительницу города порадовать.

– Метапонт жив? – удивился Пирр.

– Метапонт вот, – обвел рукой руины каменотес, – как и вся слава Великой Греции, но люди живы. Выше, в холмах, мы поставили новый город. Живем… Вот только корабли проходят мимо. Вижу, вы не разбойники. Может, заглянете, расскажете новости?

Моряки согласились. А зря. Пусть столы уставлены яствами – но трапеза все больше напоминает пир у людоеда. Пока Пирр со спутниками – гости. Но, того и гляди, обернутся блюдом. А некоторые просто рвутся в котел или на вертел. Хотя Церковь века с третьего не одобряет спровоцированного мученичества. Если некто дергает льва за хвост, он не мученик, а дурак. Увы, слова уже прозвучали. И – "язычники". И – "ваша Гера – демон". Рано или поздно, но горожане поймут, что такие путешественники натравят на прилепившийся к горному склону городишко пиратов. Которые только рады будут совместить грабеж и резню с благочестивым деянием. И не отпустят неосмотрительных и грубых гостей. Но как выкрутиться, думает, похоже, только капитан. У этого на лице написано желание вырвать команде языки. Остальные нетерпеливо смотрят на епископа. Мол, чего не обличаешь язычников?

– Не стоит сразу бросаться словами, – голос Пирра был шелковым, – не вникнув в существо вопроса. Любезные хозяева, я не оскорблю вас просьбой показать храм?

– Я тоже хотел бы взглянуть… – капитан корабля понял, что решается судьба его команды, и не пожелал оставаться в стороне.

К чести метапонтцев, они вовсе не жаждали крови. А голос Пирра ссоры не обещал. Потому несколько минут спустя они с капитаном корабля рассматривали прекрасную женщину белоснежного мрамора. Платье – золото, в короне – самоцветы. Лицо исполнено спокойного достоинства. Да, Гера-Юнона. Ну и что ней делать? Проводник-горожанин что-то говорит…

– …у нас и жрецов нет. И быков мы не бьем. Бедные слишком. Разве девушки цветами украсят – так что ж в этом плохого? Но пойми, мы не можем в нее не верить. Не можем не благодарить. Гера велела уходить – и вот город сгорел, а мы живы. И ты говоришь, что Гера демон?

Пирр еще раз посмотрел на статую. В мраморе, иссеченном с великим мастерством, не было зла. В нем был дар скульптора. Дар Божий, даже если мастер был язычником. А кто не был язычником до Завета?

– Если она не демон, значит, человек, – отрезал Пирр, – Волшебница, чья душа осталась здесь. И теперь либо искупает былые грехи, либо просто помогает людям. И если она спасла город… То сама заслуживает спасения.

– Не весь, – напомнил капитан.

– Всех, кто ее послушал, – отрубил Пирр. Резковато для смиренного пастыря, да уж больно жить хотелось.

И обратился к статуе:

– Желаешь принять святое крещение? Если нет, дай знак.

О том, что молчание – знак согласия, все знали. Старый, римский способ переселения греческих богов в Италию. Только суровые легаты спрашивали: "Желаешь отправиться в Рим?"

В самом обряде ничего сложного не было. Гера дама рослая, но полить ей голову из ковшика, на римский манер, оказалось нетрудно.

– Статуя, – объяснял горожанам красноречивый от страха епископ, – не есть ни сама Гера, ни ее обиталище. Кусок камня, да – но это кусок камня, который связывает нас с ее представлением. С ее душой, если угодно. Кто бы она ни была. А представление может заменить объект, если сам объект не против. Церковь допускает венчание по доверенности, когда жениха или невесту заменяет иное лицо. Здесь представление иное, но…

Но горожане забыли о бедности и заклали таки бычка. Не в жертву, но ради доброй пирушки. И кого потчевали первым? Когда потрепанный зерновоз увез Пирра на Сицилию, болело у него исключительно брюхо. Совесть проснулась денька на три попозже.

Продолжение истории Пирр узнал из писем доброго знакомого, делавшего карьеру в папских архивах. Когда в прилепившееся к скалам селение добралась миссия из Рима, святые отцы застали не идола богини, но статую весьма почитаемой дамы с тем же именем. Благородная матрона, явно по откровению свыше, спасла множество людей. Стоявший во главе миссии ирландец подробно записал легенду на своей чудной гибернийской латыни. Как писал канцелярист, "непривычной, но ясной".

Ирландец провел короткий опрос. Выяснил, когда был сожжен Метапонт. Уточнил подробности жизни выдающейся дамы: несчастливый брак, благочестие, ссоры с пасынком, и, наконец, крещение.

Убедившись, что легендам не меньше столетия, а его новая паства не помнит за почтенной Герой после крещения никаких грехов, запустил процедуру беатификации… Мельницы Церкви неторопливы, но Пирр нисколько не сомневался, что Гера станет по крайней мере местночтимой святой. А молодого епископа, спасавшего жизнь свою – и моряков, а потом не пожелавшего сознаться в крещении куска мрамора, Господь наверняка простил. Иначе с чего б ему выйти в патриархи?

Сказ о разрушении Рима

Как водится – с начала. То есть, с того невеселого дня, в который светлая Дон, королева Гвинеда, овдовела. А вокруг королевства – варвары злые да соседи жадные. Ну, чем соседство с Кунедой закончилось, все знают. Решила Дон, что лучше и достойней перед императорской короной склониться, чем стать чьей-нибудь добычей. Гвинед же владение богатое, для императора – вассал завидный.

Чтобы защиты просить – нужно посольство посылать. А что может быть почетней, чем свою кровинку послать? Опять же, какой союз без заложников?

Вздохнула Дон, призвала старшего сына, Гвина. «Так и так, – говорит, – Езжай в Рим за подмогой. Скажи – поля в Гвинеде жирные, стада тучные, да ирладцы-нехристи на западе волками глядят…

Не по сердцу Гвину было отправляться на чужбину, да оставаться там в заложниках. Но делать нечего, кликнул своих моряков, сел в колесницу, и так погнал, что пыль над дорогами острова Придайн поднялась втрое выше башен Кер-Легиона!

Долго ли он ехал, коротко ли, да встретилась ему на дороге старуха-нищенка, что денежку просила на пропитание. Бросил ей Гвин горсть золотых солидов, ибо привык к морской добыче и деньги считать не умел.

«Богат, – подумала старуха, – ох, богат. Пусть он сид – рискнуть стоит, мои детки тоже не из простых. Как раз по моему старшенькому работенка».

И встретил Гвина на дороге ее старший сын, богатырь-разбойник, да трижды девять лесных молодцов. Схватились дружины на копьях и мечах, и бились три дня. И все дружинники Гвина были изранены, и все разбойники равно. Только Гвин оставался без царапины – но в последней схватке разбойник ему руку копьем рассек. Сам же разбойник вовсе кровью истекал.

«Ты храбрый воин, – сказал тут ему Гвин. – Ступай ко мне в дружину вместе со своими молодцами, и тоже не будешь считать золота!»

Разбойник согласился. Так окончился этот бой. Но Гвин был ранен, и вся его дружина, подросшая, тоже. Вернулся он к матери, повинился, что не доехал, и стал рану залечивать. И очень был доволен, как все вышло. Уж очень он в Рим ехать не хотел.

Тогда позвала светлая Дон среднего сына, Гвидиона. «Старшенький не справился, – сказала ему. – Придется ехать в Рим тебе!»

Собрал тот придворных, гуляк да охотников. Прыгнул в седло – и только пыль столбом, повыше, чем башни Кер-Легиона, раза так в два.

Долго ли он ехал, коротко ли, да встретилась ему на дороге та же старуха, что и старшему брату. Ну, он в кошель да сыпанул серебром, как привык по трактирам, отличая бардов.

«Этот победней, – подумала старуха. – Ну да не беда. Вон, со старшеньким моим худа не вышло. Рискнем и теперь».

И вышел на дорогу второй сын, сида встречать, и было с ним дважды девять лесных молодцов. Разбойники за самострелы да дубинки, охотники – за луки да плети. Два дня бились, все в синяках, руки и ноги поломаны-прострелены. Тут – куница. Гвидион не выдержал, выстрелил – в глаз. Глядь, а в другом глазу разбойничья стрела торчит.

«Славный выстрел, – говорит Гвидион. – Не хочу с таким молодцом драться. А хочу такого стрелка пивом угостить».

Тот и согласись: так, выходит, серебро сида к нему и попадет, пусть не в кошель, а в желудок. Напировались, сдружились… Одна беда – переели и перепили так, что заболели. Даже сид! Опять некому на континент ехать.

А у Дон сыновья закончились. То есть был еще младший, но тот уехал на север, к Кунеде. Там, кстати, и с женой кунединой впервые повидался. А Дон пришлось старшую дочь звать. То есть – ушастую нашу.

Эта как раз библиотеку приемного отца дочитала и скучать начала.

«Охотно, – говорит, – съезжу в Рим. Там, наверное, книг много и людей мудрых. Глядишь, и жениха себе найду. Умного!»

Нацепила рясу походную, прыгнула в колесницу – и только пыль вровень с башнями Кер-Легиона.

Долго ли она ехала, коротко ли, да ту старуху, что с братьями встречалась, не минула. А на просьбы только фыркнула и предложила припасами поделиться. Мол, могу половину того, что в дорогу собрала, отдать. Старуха отнекиваться не стала, а сама подумала: «Эта не богата, но кони у нее хорошие. Выпущу-ка своего меньшого, пусть лошадей уведет да с девкой побалуется».

Тот и встретил. Улыбнулся ласково, набился в попутчики. Разговорились. Слово за слово, и расхотелось тому сиду обольщать и грабить. Захотелось стать таким же умным! Так что проводил он ее до порта. Там и разошлись. Сида на континент, парень – в школу при монастыре. Хороший, говорят, поэт из разбойника вышел…

Во Франкии она потеряла коней – как миновала Бретань, франки пошлину потребовали. Не деньгами или конями, зазорным. Что ж, отвела лошадок назад, оставила одному бретонцу. Велела не обижать, иначе… Ну, чего иначе, остроухой объяснять нечего. Да и хороший хозяин лошадь не обидит. А пешей мимо мытарей королевских пройти – не волшба вовсе. Лесом, кустами, холмами, болотами… Так и шла. Рыба у нее всегда была, а хлеб по трактирам зарабатывала. Сами знаете, стоит грамотному человеку присесть за стол, да перышко с чернильницей достать – так сразу и неписьменный находится, кому письмецо нужно набросать или грамотку.

Скорей долго, чем коротко, а добралась Немайн до Рима. На кого она была похожа? Ну, на себя. Я вот мальцом отца слушал, а не понимал. Сказано: сида – ну, значит, высокая, в белом с золотом платье. А на деле? Ни дать, ни взять, больной ребенок да в рясе, да после пешего похода… Не гляделась она ни сидой тысячелетней, ни дочерью королевской. Да к ней, наверное, даже солдаты на улице не приставали!

Но грамоту с буквами золочеными – Немайн сохранила. Показала, кому следует. Ждала, сколько положено. Жила писчей деньгой, на сей раз – книги переписывала. По ней ремесло! И так переписывала быстро и ладно, что все скриптории Рима без заказов остались! Владельцы подумали, собрали денег немало, да и поклонились, кому следует, чтоб император принял ее поскорей.

Тот и принял. И увидел, понятно, не посла богатой страны, а нищую странницу. Потому и отказал в защите. «Защищайтесь сами!», – сказал.

Немайн как стояла, так и села. На пол, в императорском дворце.

Очень уж настроилась попасть в заложницы да всласть порыться в римских библиотеках. Ну, а когда Немайн несчастна, пожалеть ее недолго. Император и пожалел – разрешил искать средство от варваров в старых книгах. В собственной, в императорской, библиотеке! Заодно велел кормить, сколько попросит. А буде загостится, и рясу новую каждый год выдавать.

Немайн и принялась за дело. Читала, почитай, все подряд. И как в голову влезло! Впрочем, лоб у нее высокий.

Прошел год. Три года, и трижды три года. Вестей от Немайн не было. Вот до самых артуровских времен. А как Артура в холм забрали, так и не видели ее. До тех самых пор, пока наш нынешний принцепс не привез ее в Кер-Мирддин. Тоже не вдруг поверил, что сида, да еще та самая! Хоть и не совсем та, раз крестилась.

Минуло, эээ… трижды двадцать лет. Не легендарное число, но в жизни не все и не всегда случается триадами.

Немайн сидела в библиотеке. Привычная, как моль. Кормить – кормили. Рясы выдавать забыли. Потому ей изредка приходилось-таки книги переписывать. Проще, чем с чиновниками ссориться. Книги, они недешевые, одной в год вполне хватало на пристойную одежку. Впрочем, как и во что заворачиваются модницы, Немайн не следила. Синяя, чтоб о Британии напоминала, ряса. Пара рубашек. Ну и чернила с перьями. Что еще надо?

Но вот с улиц донесся шум. Немайн выглянула. Дворец грабила толпа странных воинов в дурацких вышитых штанах. Книги их не интересовали. Главный, впрочем, в библиотеку заглянул. Увидел Немайн. «Кто ты и что ты делаешь?» – спросил. Услышав ответ, хмыкнул. «Вся мудрость Рима не защитила его от войска славных готов! От воли Алариха! Моей воли! – провозгласил. – Но если желаешь глотать пыль, продолжай».

«Продолжу, – отвечала Немайн. – Но скажи, король готов, ты видишь тут римлян?» Аларих огляделся. Сида была одинока среди свитков и фолиантов. «Не вижу» – «Значит, римляне просто забыли прежнюю мудрость. Которая делала их непобедимыми…»

Дворец сгорел – кроме библиотеки. Но старая бумага с росписью имперских расходов осталась. И император Майориан не озаботился отменить мелкую статью расходов. Кого только не перевидала библиотека! Заглядывал вождь славян Одоакр. Как регент и полководец империи он счел ушастую книжницу одной из имперских регалий. Гот Теодорих улыбался ее цели. Говорил, что лучшее средство от варваров – готы. Двадцать лет спустя великий полководец Востока, Нарзес, долго беседовал с сидой. Именем Юстиниана подтвердил ее маленькую привилегию. Так и шло время. Пока однажды не прицепился чей-то язык к длинным ушам. Демон, мол. Набежала толпа, разъярилась. Иные священники пытались охладить, но не преуспели. Ворвались римляне в библиотеку…

А им навстречу – песенка. Так разбежались горожане, что и теперь их не больше, чем десятая часть от прежнего числа. А не нужно мешать умным людям работать! Что дальше было – не знаю. Архивисты, видите ли, тоже разбежались. А кто вернулся, сиду не застал. То ли нашла она старое римское средство, то ли нет – а больше в Риме ее не видали.

Несестра

Вместо побудки – тревога. Фанфары кричат на разрыв, заходится боем колокол. Сотни тел бездумно и споро готовятся исполнять гражданский долг. Привычно: рубаха-штаны-пояс-сапоги-куртка. Пояс с оружием. На все – минута. Бегом через оружейную, построение на плацу… Префект – руки сложены за спиной, морда каменная – меряет взглядом часы на венчающей Училище башне. Факелы дают достаточно света, чтобы различить секунды. Разумеется, норма будет исполнена с запасом, а что дальше – зависит от начальства. То ли:

– Неплохо управились… Благодарю!

И – марш досыпать!

То ли ночной бросок на два десятка миль. Тоже привычно. Так почему души полощет, как белье на стиральной мельнице? Вот и плац. Из брусчатки – искры! Тяжелая пехота не легкая, сапоги не уширены – по торфяникам ходить, зато на подошвы набиты стальные пластинки. И гвоздей – по семь десятков в сапоге! Префект, за спиной троица трибунов, синеющие от натуги корникулярии… Смотрит не поверх голов, в глаза. Острый взгляд режет сердца пониманием: тревога не учебная. Спокойные, неторопливые слова:

– Сигнал с побережья: пользуясь дурной погодой, бандформирование преодолело Барьер, идет на Лландиврдуи. На перехват успеваем только мы…

Дальше – бег по предутренней тьме, лязг оружия, подбадривающие выкрики командиров. Все так же, как на учебе, и дорога та же… только на этот раз всё всерьез. Префект бежит рядом, пешком, как все. Мелькает в сумраке белое пятно венчающего шлем султана. Отличие: единственное послабление, которое себе позволяет Ангарат Флавия Августиниана во время бросков учебных – бежать с непокрытой головой. Теперь… помоги ей, Господи: в городе у нее шестеро детей, не доросших до опоясывания. Помоги, Господи, мужу ее, если вернется живой с моря – его корабль часть Барьера, и, значит, в высадке варваров виноват он. "Не он один…", "он тоже…" – не извинение. Она доли вины циркулем мерить не будет. Она такая!

– Девочки, скорей! Скорей! Вы дочери Империи, или кто?

Дочери Империи…

Что они помнят – самое первое?

Холод. Если Империя – мать, то повитухи Флот да Почта. Колыбельки – рядком. На корабле качает море, в повозке – веревочная рессора. Кричи, не кричи – пока кормилица не решит, что пора, молока не дождешься. Много вас у нее… Много! Даже у римлян когда-то был обычай – как женщина родит ребенка, подносит его главе семейства. Чтоб решил: нужен семье лишний рот или нет. Если не нужен – младенчика отнесут на перекресток, там и бросят. Вдруг кто подберет? И несли. Обычно девочек. Варвары поступали – и продолжают поступать – так же. У норгов, например, больше двух дочерей в семье не держат. Вот сыновей-воинов – сколько угодно!

Первый Рим обычай почитал цивилизованным. Второй Рим – терпел. Третий решил попросту забирать детей себе. Кормить, поить, растить. Дать шанс… Сумеют ли стать кем-то – их забота. А еще стали забирать ненужных детей у варваров. Дешево, а девок совсем за бесценок. Как шутят в Империи – уж девочку-то может себе позволить каждый.

Они получают общую фамилию и общее прозвище: Флавий Августиниан мальчики, Флавия Августиниана девочки. Так принято – да и сирот меньше обижают, когда за их слабенькими спинами маячит тень императрицы. Потом – ясли, школа. Училище: прежде, чем бросить в бой, три года учат убивать и не умирать. Увы, сейчас в бой бегут недоучки.

В одной колонне – черноволосые красавицы с прямым носом – ожившие профили с античных ваз, русые-курносые-круглолицые синеглазки, что не украсят славянские селения, рыжие-зеленоглазые проказницы – те, от кого отказались здесь, в Валентии. Есть и такие же как Ангарат: белобрысые, с тяжелым подбородком – этих привез Флот, из разбойничьей Норвегии. Теперь – все римлянки, и точка! Смуглянок, от которых отказались в песках Сахары, горбоносых карфагенянок, да просто тех, кто поздновато дорос до тележной оси, направляют в другие училища: легкая пехота, конница, боевые машины… Тяжелая пехота – гром-девки. Рост, стать, сила. Нужно таскать на себе поддоспешник, кольчугу, зерцало, шлем, копье, ростовый лук, колчан со стрелами, окованный железом щит, равно округлый со всех сторон, клевец – лучше не один, булаву, дротики, лопатку… Легионеры Цезаря звали себя мулами. Дочери Империи, которых судьба занесла в ряды тяжелой пехоты – кобылы ломовой породы.

Правда, кобылам иногда жеребцы положены, а девочки обходятся. Вот оно, христианское милосердие! Что говорят простые римлянки? Что женщин в стране и так больше, чем мужчин, а за казенный счет со стороны тащат! Бытие определяет нравы – до восемнадцати лет ни-ни, гражданка ты прирожденная или дочь республики. Соседки придавят. Ножку показать не смей, шею открыть не смей… А за то, что тебя выкормили сытно, выучили грамоте, счету, языкам – отслужи! Тогда тебе и гражданство, и право купить дом в том городе, который пишется с большой буквы: Город. Три года училища, три года активной службы. Выжила – гражданка, но без гроша, своего – что надето. Голову сложила… жаль, но оплачут только соседки по строю. Почётная отставка – это через десять лет. Освобождение от налогов и телесных наказаний, кольцо с печатью, доля в хорошем деле или поместье. И – можно, наконец, замуж!

Грохочут сапоги будущих невестушек… останутся живы – нарасхват пойдут. Сильные, умные, при деньгах. Красавицы…кому морду не посекло. Выйдет такая на улицу, волосы распустит – все мальчики ее. Так Ангарат мужа нашла… ну и что, что на пять лет моложе? Ангарат – девять лет службы, Университет, свадьба – и снова служба, наставницей в училище. Росли чины: центенарий, трибун, префект. Ангарат, несмотря на годы, считает себя неотразимой, и права. В третьем Риме эталон женской красоты включает способность пробежать десяток миль и не помереть на финише…

Тяжело девочкам бежать, тяжело. Женщине вообще трудно нести воинскую службу, слабей они… но тут дочерям империи чуть легче. Они сильные. Слабые – не пережили возки, холода, их животы не приняли козьего молока. Выживших с мала приучают к кольчуге, мечу, копью и луку, а учебное оружие не в пример увесистей боевого… Но впереди – их первый бой, и привычная экипировка втройне тяжелей.

На холмах взлетают факелы. Враг впереди! Колонна разворачивается в боевой строй. Сначала луки, потом, как враг подойдет, дротики. Потом – щит к щиту, копье в копье. А женщины, как ни крути, слабее мужчин… Ничего. Строй стоит не силой одного бойца.

Так думала префект Ангарат. Почти не ошиблась. Строй стоял мертво, умывался кровью, отбивая атаки, девочки из задних рядов становились на место павших… Грабителям-норгам тоже пришлось несладко. Все, кто грыз край щита до пены на губах, бросался вперед в одиночку – полегли. Да и стена щитов поредела. Взошедшее солнце осветило две тонкие шеренги. Без резерва за спиной. С вождями – в линии.

Солнце превратило стоящих напротив – руку протяни – врагов из ночных демонов в людей. Людей, которые знают, что единственный надежный способ выжить – это победить.

Еще одна стычка. Ангарат не повезло с противником… слишком ловок, слишком умел. Ее щит расколот, меч отбит древком булавы. Сейчас меч ударит… Падет не одна Ангарат Флавия, падет весь строй Дочерей. Позади – никого. Норманнская ярость захлестнет волной – и живых еще девочек, и укрытый их спинами город. Привыкли там к мирной жизни, стен не построили. Успеют ли поднять ополчение?

Враг медлит, рука с мечом опускается. Открылся. Ударить! Увы, левая висит тряпкой, в правой предательская дрожь, еле меч держит. А враг говорит – рокочет, словно камни ворочает. Языкам врагов дочерей империи учат неплохо, слова понятны. Каждое по отдельности. Вместе – нет.

– У тебя лицо моей матери.

Ангара молчит. В левой руке просыпается боль, в правой – сила. Еще чуть… Пасть или победить!

– У меня было две сестры, – говорит варвар, – но одну забрала оспа, другую набег… А боги дарят третью! Посмотри на меня… Мы одной крови. Иди с нами!

Улыбается… Меч входит пониже улыбки, между воротом кольчуги и ремешком шлема.

– Моя мать – Рим, – шепчет Ангарат Флавия.

Дочь Республики делает первый в этом бою шаг вперед – по телу того, кто мог бы быть ее братом. Если…