Текст книги ""Фантастика 2026-204". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Samus

Соавторы: Владислав Кузнецов,,
сообщить о нарушении

Текущая страница: 191 (всего у книги 349 страниц)

– Мне еще и в эти дела лезть? Не хочу. Я ленивая! Мне и на войну неохота, да куда денешься…

Уши свесила, посмотрела снизу вверх жалобно. Зал взорвался хохотом. Среди общего веселья из кресла поднялся ирландец – место гленских десси, лицо знакомо. Седьмая вода на киселе нынешней главе клана. Пригладил тонкий темный ус, сверкнул синим взглядом.

– Сиятельные мужи, война – в надежных руках. Теперь я предлагаю решить несколько внутренних вопросов, связанных с тем, чтобы более не допускать ошибок вроде той, которую предотвратила святая и вечная. А еще я предлагаю официально, именем сената, попросить императрицу удалиться.

Помолчал. Прибавил:

– Но, конечно, не требовать. Если она желает унижения власти народа – пусть смотрит.

Немайн встала.

– Я, – сказала, – первая гражданка. Тоже народ! Могла бы и остаться. Но… ругайтесь, мальчики. Хорошая девочка нехорошие слова подслушивать не будет! Если понадоблюсь – я на ипподроме.

Вышла. Сразу за дверями ноги ослабли. Пришлось прислониться к стене. Не стесняясь часовых, вытерла лицо – стянутой со лба диадемой. Знак власти превратился в грубый платок, едва не обдирающий кожу вместе с холодным потом.

– До ипподрома не дойду, – сказала, – посижу немного в приемном зале…

Но пришлось сделать еще несколько шагов и сказать еще несколько слов. Возник начальник караула.

– Святая и вечная, – сказал, – в портике накопились твои люди. Беспокоятся, Цезаря поминают, Брута. Скажи им, что эти бруты не те, хотя, по правде, временами те еще скоты. Грубые ребята…

Брут и значит – «скотина».

– Ничего не грубые, – сказала Немайн, – хотя… я во время прений уши зажала и глаза закрыла. А что, все так плохо?

Словно ответ, из–за дверей донеслось:

– Да я тебе прямо в черепушке кисель замешу с известкой! И скажу, что так и было – с татлумом вместо мозгов и родился!

И ответ:

– А тебе и замешивать не надо!

– Секретность… – вздохнула Немайн, – Скажи им, пусть на двойные двери деньги выделят. И на обивку войлочную.

Воин удивился.

– Зачем? Так, хотя бы, стражу нести не скучно…

Немайн снова вздохнула. Ей командовать этими людьми. Других нет.

Ноги гудят, но усталость от хорошо сделанной работы куда приятней, чем от растраченных нервов. Новенькая колесница на рессорах листовой стали заложила лихой поворот… Ни скрипа, ни скрежета. Все надежно! Новые рессоры нужно красить, нужно смазывать – но их хотя бы не нужно менять раз в три дня, и они не откажут в середине сражения. Стреломет со стальными дугами и винтами при том же весе куда мощней деревянно–веревочного. Лошади укрыты стегаными попонами – саксонский лук если и возьмет, то разве в упор. Это уже не «Пантера» – пусть и зубастая, но ломкая и капризная. Новая машина надежна, проста в обслуживании, и куда как дорога. Еще милиарисий, и их вообще не стоило бы строить.

Сегодня сида не участвует в испытаниях. Других желающих достаточно! Тристана не оттащить от стреломета. Луковка после очередного заезда со стрельбами дотошно проверяет каждый узел, Настя сидит рядом и сочиняет речь. Риторике ее учили, и хорошо! Можно ненароком потянуться, заодно изловчиться и бросить взгляд через плечо… да, хорошо! Только пусть слова попроще использует. Не только в Камбрии, не только перед солдатами или толпой. Каждый слог уменьшает воздействие слова вдвое, меткий образ усиливает вдесятеро. Потому «упрямый» лучше, чем «бескомпромиссный», а «ослиный» лучше, чем «упрямый». В чужую память это врезано намертво, с детства, вместе с книгами Хайнлайна и стихами Киплинга… И ведь работает!

Магистр оффиций спорит с мастерами–камбрийцами о лошадиных доспехах: мол, не лучше ли лакированная бычья кожа? Его слушают, всякий наслышан о римских тяжелых всадниках–катафрактах. Только цена… Брюхо и ноги лошадей все равно не прикрыть, а значит, хочешь, не хочешь, придется терять специально обученных лошадей. Ага!

– Эмилий! Твоя могущественность!

Смолк. Подошел – быстрым шагом, но не торопясь, коротко поклонился.

– Святая и вечная?

Теперь так будет всегда, на людях у императриц друзей нет. Бедная Настя. Бедная Немайн!

– Скажи мне, сколько времени занимает цикл подготовки колесничной лошади?

Вопрос из тех, ответы на которые он в состоянии дать в три утра спросонья.

– Два года, святая и вечная.

– Сколько времени назад мы начали цикл подготовки?

– Три месяца назад.

– Вывод?

Могла и сама сказать, но надо же показать окружающим, что у магистра оффици под шлемом не только кость и… татлум.

– При оценке потерь следует исходить из ценности лошади колесничных статей, но всего лишь наскоро обученной ходить в упряжке, – он чуть приподнял уголки губ, – и из военной целесообразности.

Он вздохнул.

– Все забываю, что здесь – не Африка. Кожи стоят столько же, а ткани куда дешевле… Значит, промежуточный вариант? И только через два года – совершенный?

Немайн кивнула.

– Тогда как назовем? Прошлая была «пантера», для этой нужен не менее мифический зверь. Дракона лучше отложить для машины окончательной…

Да, для местных жителей пантера – всего лишь заморское чудовище, химера с четырьмя рогами, коровьими ушами и длинным красным языком в виде пламени. Только сама Немайн и знает, что ни персонаж книжного бестиария, ни настоящая азиатская кошка здесь ни при чем. Первая колесница получила прозвище в честь немецкого танка – настолько же ходкого, настолько и ненадежного.

Эта машина сырая, но с отличной перспективой, и куда более надежная. Зато уязвимая – по сравнению с собой же будущей. Какое название выбрать – такое, чтобы не было слишком уж загадочным? Жаль, советские танки не обросли именами, а до номеров нынешняя цивилизация пока не доросла. Ну вот хороший вариант: американская самоходная артустановка с вращающейся башней – времен второй мировой войны. В американской армии она не удостоилась отдельного названия, так и воевала под прозвищем TD – от tank destroyer, истребитель танков.

Англичанам самоходка понравилась больше. По крайней мере, имя неплохо вооруженной, но слабо бронированной машине дали громкое.

– Пусть будет «Росомаха», – предложила Немайн, – в Британии этот зверь такой же миф, как и пантера…

Старые колесницы сохранятся, их уже строят – и не только в Камбрии. И все–таки главные мысли теперь о флоте – и о том устройстве, что уже собрано и смазано, но руки никак не доходят проверить в деле. Колесницы для морского боя не нужны. Зато новинка лучше всего покажет себя именно на море… Луки не терпят сырость, зато на корабле много места, яхта – не колесница, в нее войдет многое. И это очень хорошо!

Зато дома плохо.

Так написано в записке, с которой прибежал один из младших приятелей Тристана. Круглый детский почерк – писала Сиан.

«Приходи скорей, пока есть куда!»

– Как там? – спросила Немайн.

– Тихо, – ответил мальчишка, – слишком тихо. Друг с другом не говорят.

Значит, снова надо бежать. Со всех усталых ног! Хотя бы потому, что там маленький! Вокруг него не должно быть нехорошо!

Гвен и Тулла – что два дракона, красный и белый. Ходят друг вокруг друга кругами. Примериваются – как уязвить одной другую. Пока – словом, но кто знает, до чего дойдет? Шипят, точно змеи… А вдруг в волосы вцепятся? А у обеих на поясе оружие. У Туллы – красивый кинжал, у Гвен – сподручный на кухне топорик. Кость перерубить или капустный кочан располовинить.

– Ты желала унизить Сенат? – говорит Тулла. – Получила свое: Немайн поставила народное собрание и заезжий дом выше. Рада?

– Ты просила Немайн стать римлянкой! – откликается Гвен, – Вот тебе целая императрица. Не чья–нибудь – наша, раз Сенат признал! Довольна?

Мама молчит. Почему? Сиан встала между сестрами. Раньше, когда совсем маленькой была, получалось – мирить. Может, и теперь? Посмотреть на обеих – снизу вверх, попросить тоненько:

– Сестрицы… Не ссорьтесь. Пожалуйста!

В ответ:

– Уйди, мелкая! Ты тоже виновата! Тоже Немайн ночами спать не давала, пристала, как репей в волосы: не мельтеши, не мельтеши… Будь собой… Выбери… Выбрала! Стала!

Пришлось голову опустить, отойти к маме. Та – к себе притянула, рукой обхватила.

– Сиан не трогайте, – сказала, – маленькая она.

– А сида маленьких слушает, как взрослых!

– Она вообще не различает, кто большой, кто маленький! Сама наполовину ребенок!

Сестры друг с другом согласны… и это плохо. Потому что согласны они против Сиан, против мамы и против Майни. Хорошо хоть зятьев нет: на одном зал, на другом кухня. Оба отчего–то согласились в семейную свару не встревать.

– Верно, не различает… – соглашается мама, – Зато вы обязаны различать! Потому – помолчите. Немайн – сида, и желания ваши исполнила по–сидовски. Чего просили, того получили, сполна. Здесь ее вины нет… И в том, что от помощи нашей отказалась, по–своему сделала – тоже.

Сестры переглянулись. Теперь они союзницы.

– Мам, ты что, ушастую защищаешь? – удивляется Тулла. – Мы к этой змее всем сердцем… А она…

Сиан фыркнула. Вот уж кто никогда «всем сердцем» не принимал сиду. Всегда видел в ней домашнего дракона, да еще и кусачего!

– Ее дело, – говорит мама. – Мы ее не спросили, она нас. Я старше в семье, она – во власти…

Гвен тяжело дышит, словно бежала или поднимала тяжести. Но голоса хватило – перебить родительницу!

– Если бы она не пришла, отец был бы жив!

И вот тогда мама встала. Медленно пошла на дочь, которая взялась отступать, да так и уперлась в стенку. Глэдис подняла было руку для пощечины – опустила. У дочери глаза ясные, искренние… глупые! Такое болью не перешибешь.

– Если бы она не пришла, мы бы умерли вместе. Благодаря ей мы с вашим отцом счастливы были… еще полгода! Благодаря ей – вы все живы. Ее кровь – наша кровь. Она с этим согласилась. Только поэтому – виновата. Не тем, что навредила тебе или Тулле. Вам – поделом. Но через вашу и ее дурость – страдает род. Мы все – одно, одну зацепишь – другой больно… Сколько раз вам это отец говорил? Сколько мне повторять?

Как только увидела тень понимания – хлестнула по лицу. Несильно, да хлестко.

– Для памяти, доча, – сказала, – а то снова забудешь.

Обернулась – на старшую да младшую. Не улыбаются. Что–то поняли?

– Марш наверх. Старшенькие сегодня лягут без мужей… чтоб выспались, и чтоб те вас не утешали, поддакивая. Подушек хватит. А с Немайн я сама поговорю. Тоже мне холмовая хитрунья, семью сытного места лишила, почестей убавила… Побольше вашего получит!

И вот – одна. Сида на ипподроме, то ли безразличная такая, то ли домой стыдно показываться… Неважно, явится. Придет, как нажравшийся селянских коров дракон к пещере. А ждет ее Глэдис, которая не героиня, не рыцарь. Год назад была в ранге почтенной хозяйки, равной при хорошем муже. Который и оказался – вождем и героем! Он сиду удочерил. Не побоялся древней богини, как теперь не испугался бы и римской императрицы. Его она слушалась… Так может, напомнить?

К встрече пришлось готовиться – будто и правда, в двери вот–вот ворвется истекающая зловонием и ядом змеюка. Пришлось вспомнить все, что муж приберегал для трудных бесед, да и от себя добавить. От старательных сборов сначала стало легче, потом пришел страх. Вот повернется чудище неловко, и семья разлетится, как невзначай сброшенная со стола глиняная кружка…

Разговор с самого начала пошел не так. Голос Немайн был слышен от самых ворот – резкий, уверенный, с сердитыми нотками.

– Могущественный Эмилий, напоминаю тебе, что ты пока еще не часть нашей семьи. С моей сестрой ты только сговорен, не обручен, да и обручение, в отличие от брака, расторжимо. А разговор будет – семейный. Да, именно об ошибке… Потому – чтоб ушей твоих близко не было! Невеста твоя захочет – перескажет. Не захочет…

Тишина, вслед за ней – шорох открывающейся двери. Никакого чудовища, обычная Немайн: только–только достающая до бровей челка, торчащие из беспорядочных прямых прядей уши. Ни вверх, ни вниз – ровно. Белые одежды хранительницы – пелерину порвала, известно где. Трехцветная ленточка – не забыта, пристегнута. Просто так – или она все еще помнит, кто она в этом доме.

– Явилась? – спросила Глэдис, – Что скажешь?

Теперь все, что бы сида не вывалила, будет ответом на вопрос матери. Но приемная дочь оглядывается, словно ищет кого–то. И – молчит. Поторопить?

– В Сенате у тебя было много слов.

Кивнула. Но губы не разжала. При этом – ни улыбки, ни дернувшегося уха, ни прижатых ушей. Ничего. Только уперлась руками в стол… Набегалась, и теперь ей тяжело стоять – несмотря на хитрую обувь.

– А для матери ни одного не находится?

Развела руками.

– Не всякие подойдут. Не дочери мать учить, не за помощь родню упрекать. А получилось неправильно. Так, как быть не должно.

– А отчего оно так получилось, неправильно?

Вновь разведенные руки. Молчание. Напротив – живой знак вопроса. Глэдис скосила глаза на окно – занавески задернуты. Хорошо. Можно встать, подойти – и, как некогда Дэффид, споро ухватить не ожидающую такого оборота сиду за длинное ухо! Крутануть – так, чтобы вышел свободный ход, чтобы голова наклонилась – к самой скатерти!

– Уай!

Ничего, что у этой по лицу ничего не прочла. Сида умная. Поймет. А не поймет – так и так семье пропадать.

– А оттого, что ты о семье не подумала. О Тулле, об Эйлет, о Гвен, Эйре, Сиан. О матери–вдове, о зятьях, о племянниках или племянницах, что у сестер в животах зреют.

В ответ – голос. Тихий, ровный. Угрожающий!

– Отпусти. Немедленно.

Глэдис заломила ухо покруче, и прихватила второй рукой для верности.

– Я мать, кому еще дочерей тягать за уши? Одну по щекам отхлестать пришлось, а тебе, младшенькой, наказание самое то. Или не поделом? Ты даже о собственном сыне не подумала… кукушка и кукушонок разом!

Безмолвие. Ни попытки разорвать захват, ни песни, ни удара клинком. Только дыхание – быстрое, глубокое. Надрывное.

– Ну? Виновата? Я понимаю, ты должна была думать о своей республике и о Камбрии, а то и обо всем христианском мире. Не понравилась наша помощь – отвергла и ладно, дело твое. Но как ты, змея подколодная, посмела забыть, благодаря кому дышишь? Не Дэффид, валялась бы дохлятиной в королевском застенке. Не так?

Ответа не было. Никакого! А слов уже не осталось. Разве повторить главное:

– Зачем род отца позоришь? Зачем наследство расшвыриваешь? Кейр плох? Так другого в семье найди… Сама возьмись, но не набрасывай отцовский плащ на чужого человека!

Потребовать:

– Отвечай!

Слов – не дождалась. А был – тихий всхлип. Была рука, отчего–то отпустившая треугольное ухо, ставшее ярко–пурпурным, будто на него полтысячи красильных ракушек перевели. Поднятое вверх лицо сиды – мокрое от слез. Неудержимое желание эти слезы смахнуть… прижать, повыть вместе над неправильным.

Глэдис удержалась. Даже в голосе удалось удержать строгость.

– Ты поняла?

Кивок. Кажется, еще и онемела…

– Ты запомнила?

Снова наклон головы. Упрямый. Злой, несмотря на залитые слезами глаза.

– Я, – Немайн слова словно выдавливает, – буду… помнить.

С каждым словом выпрямляется спина. Уши прижаты, клыки оскалены. Но Глэдис чувствует – перед ней не «дракон». Дочь. Не съест. Но это не только дочь.

– Запомни и ты. Еще раз, не спросив меня, полезешь в дела республики – построю–таки в Кер–Сиди монастырь. На тебя одну.

За ухо уже не ухватишь. Поздно. Остается напомнить:

– Иные бывшие короли из монастырей возвращаются – правящим детям помогать.

– Ты – не королева. И не императрица. Ты только мать императрицы, – Немайн скривилась, словно уксус попробовала, – так дай себе труд советоваться со мной, прежде чем предпринимать какие–либо шаги. Чтобы не погубить ни людей, за которых отвечаю я, ни достояние рода, к которому и моя должность относится. Ни честь моего отца, которая и от моей чести зависит.

Искушение прижать, приголубить – велико. Глэдис шагнула назад. Еще раз. И еще. Спросила:

– Считаешь, ты хороша настолько, что старухе матери, управляющейся с заезжим домом пятины, тебе и помочь нечем?

Сида снова уперлась в стол кулаками. На лице – мокрые дорожки.

– Втемную – да.

Вот тут Глэдис улыбнулась.

– Честная, – сказала. – Умная. А вот насколько умелая? Докажи. Верни место принцепса в семью – и я приму твои условия. Можешь мне даже пощечину дать… для памяти!

И дочь–гордячка сама склонила спину! Низехонько, в пояс. Согласна! Выпрямилась. А потом с истошным:

– Мама, прости!

Метнулась обниматься.

И были слезы, горькие, соленые и сладкие разом, и мягкое пламя волос под рукой. Правда, наполовину дитя. Куда ей без матери! Что до второй половины… Императрица, богиня – какая разница? Главное, внутри – любящий ребенок. Значит, можно помириться и уговориться, что бы ни стряслось.

До утра Глэдис спала крепко, сны снились истинно майские – молодость, живой Дэффид, залитый солнцем юный мир.

Утро поприветствовало хмурыми лицами дочерей.

– Немайн исчезла, – сообщила Эйлет.

– И Анастасия.

– И Луковка.

– И кроватка маленького – пуста…

Вот и все. Думала, поняла сиду?

Все думали!

И что теперь?

2

Новость об исчезновении сиды в стенах «Головы» удержалась недолго. Город есть город – слух, что вернулся из противоположного предместья, не похож ни на правду, ни на первые пересказы. Да и дома… Ни рассказать, ни объяснить. Как – если и слов–то почти не было?

– Мам, ты что, Майни выгнала? Совсем?

– Так ей и надо!

– Ой, она же и Эйру заберет… Как ученицу!

– А кто нам страшные истории рассказывать будет?

Три дочери хотя бы спрашивают, хотя и для них ответов нет. Эйлет стоит чуть в стороне, слушает – молча. Словно старше. Не возрастом, а опытом и страданиями. Вровень с матерью, и от этого – никуда не деться. Скоро и Эйра будет такая же. Если сида ушла насовсем, править республикой и городом на холме – ей. Хозяйство больше заезжего дома, беспокойней королевства. Девочка достаточно учена и сурова, чтобы не выпустить Кер–Сиди из сильных рук.

Остальные, даром, что замужние и скоро сами матерями будут – обступили, заглядывают в глаза. Мать для них снова – власть и мудрость. Только Глэдис себя сильной и умной не чувствует. Скорее – наоборот. Хорошо, от внезапного известия ноги к полу не приросли. Хватило сил поднять руку, сказать:

– Тише, дочки. Говорите по одной. У меня–то уши не ворочаются! И – заходите.

Пока выговариваются, можно сесть на кровать, обвести комнату взглядом. Не только девочки. Еще и зятья, и жених Эйлет, которая, наконец, решила заговорить. Спокойно, аж мороз по коже. Не вопросы – то ли размышление, то ли уже решенное.

– Я, пожалуй, уговорю мужа вернуться в Африку. Не хочу, чтобы наших детей саксы вырезали!

Магистр оффиций улыбается.

– Там хорошо, где нас нет… Тут саксы, там арабы. А еще в жарком климате женщины быстрей стареют.

Вот она, римская сноровка в обращении со словами. Что дочери какие–то неверные? Не эхо даже – отголосок эха. Эйлет живых саксов не испугалась. Зато морщины страшны и героине… Что такое ранняя дряхлость, девочка знает. Видала и сборщиц ракушек, и тех, что таскают на заболоченные поля навоз, пока их мужья и братья подсыпают песок. За иными могла следить – скажем, на рынке, где тяжелая корзина, которую приходится таскать на голове, превращает девочку в старуху за время, за которое богатая горожанка не успевает толком расцвести.

Подействовало. Дочь поменяла планы. Немного.

– Можно в Мерсию переехать. Там камбрийцев принимают…

Сговоренный жених только пожимает плечами.

– Да, мне стоит поговорить с королем Пендой…

Раньше, когда Эмилий изображал торговца, слова выбирал другие – прямей, резче. Теперь – не так. Кажется, сказал одно, на самом деле – другое. Ведь не согласился с невестой, только сделал вид. На самом деле показал, что у него есть дело к Мерсийцу, и что вовсе не против покинуть место семейной свары. Глэдис сообразила: это хорошо. Отложит главный разговор.

– Так ступай теперь же. Дело есть дело. Кстати, работа есть у всех.

– Так нас ведь тоже будут спрашивать! И еще как!

Хороший вопрос – на него ответить можно.

– Всякого, кто будет задавать вопросы, самого спрашивайте. Помнит ли, что у моей дочери большие глаза и острые уши? Помнит ли, что у нее на пальце – рубин, на лбу – белая повязка, а в руках – ивовый посох? Ответ может оказаться или не по уму, или не по чину.

– Есть и хорошие люди, – заметил Кейр, – уважаемые… Не обиделись бы.

На его слова кивнула не жена – маленькая Сиан.

– Кто обидится – тот или недостаточно хорош, или не заслуживает уважения, – сказала Глэдис. – Считает себя умней сиды и выше… как это называется, совет при императорах?

Она повернулась к Эмилию.

– Консистория, – сообщил римлянин. – В нее совершенно точно вхожу я, патриарх, вторая императрица, наследница, начальник дружины. Все. Другие должности пока не заняты. И раз святая и вечная не созывала нас…

Развел руками.

Мол, если мы не знаем, то остальным тем более знать не положено. Только… Не созывала – не значит, что не говорила. Можно попробовать надавить. Но римлянин не сида, врать умеет. Это раз. Разговор может закончиться демонстрацией того, что место матери святой и вечной отныне ниже, чем у магистра оффиций. Это два. Значит…

– Вот и все. Вечером, как закроемся – договорим. Сейчас у всех есть дело!

У Эмилия – к королю Пенде.

Нельзя заставлять важнейшего союзника беспокоиться… слишком долго. Своевременность – основа дипломатии! Еще хорошо, что одни из ворот заезжего дома смотрят в сторону города. Не нужно петлять по улочкам предместья. Короткая прямая дорога… и на той – люди. Там зло косятся на «Голову» и вслух говорят, что с уходом сиды Британия пала. Случаются и прибавления: мол, если бы рыжая выбрала нашу семью, все вышло бы иначе… Как будто святая и вечная выбирала! Когда защитница христиан спасла город, но свалилась изломанной куклой – кто возмутился, что сида брошена в застенок? Тогда Немайн была лишь нечистью холмовой – для всех, кроме Дэффида ап Ллиувеллина и его семьи.

Зато теперь всклокоченный бард поет песню о третьем великом предательстве. Первое совершил Вортигерн, что призвал саксов на землю Британии. Второе – Мордред, племянник Артура, не ко времени решивший тягаться с дядей за престол. Третье… теперь. После каждой строфы бард переспрашивает, кто виноватее? Кто ударил в спину сиде больней и тяжелей? Поджигатели начали, Кейндрих–ревнивица – добавила, королевские склоки продолжили, Сенат дополнил, семья завершила.

Нехорошая песня. Пришлось шагнуть в сторону певца, народ размыкается. Тем, кто еще не знает Эмилия из Тапса – цвет военного плаща говорит достаточно. Не пестрая расцветка клана, не багрец королевской службы… В Камбрии у белизны одежд немало значений. Белый – цвет священства и друидов, цвет фэйри и ангелов, цвет смерти и жизни вечной. Теперь еще – и цвет службы Республике.

Знак высшего чиновника здесь, в Кер–Мирддине, еще не узнают – но золотой циркуль, вышитый на квадратной вставке, выглядит достаточно внушительно и значимо. Настолько, что певец умолкает, хотя наглость местным фиглярам выдают в утробе матерей. В Камбрии даже у бродячего певца есть надежда встать на дорогу почестей, ведущую к сытному и почетному месту при королевском дворе. Был бы дар затрагивать души ритмом слов, звоном струн, течением голоса – неважно!

Этот – именно бродячий, причем из держащих нос по ветру: поет ни в склад, ни в лад, на земле тарелка для пожертвований. Здесь это ново. Обычно барды сговариваются за ночлег, стол, одежку… Да и нечем было платить уличным певцам – до того, как из Кер–Сиди расползлись маленькие кусочки кожи с отпечатком мизинца святой и вечной. На обороте – никаких обещаний о размене. Просто: «один обол». Но надо же – ходит не хуже, чем в Африке – медяки!

Судя по количеству клочков кожи в деревянной тарелке, этот уже наработал на обед.

– Не заткнешься – именем моей повелительницы снесу голову…

Говорят, старшая императрица в состоянии так посмотреть на человека, что тот седеет на месте. После «не для меня», после Рождественской битвы – верится. Истинно императорский дар. Сказано: «страшно попасть в руки Бога живого». А кому Всевышним доверена власть над христианами, и честь противостоять нечистому – на земле, в миру?

Певец и поэт вскинул голову, дернул ворот:

– Совсем не петь?! Руби! Истинный бард не может жить без песни!

– Совсем – но лишь до завтра. Завтра – можно…

Бродяга держится с достоинством сиятельного мужа.

– Завтра – твое дозволение и одобрение, как человека Немайн, и ее именем? На эту песню.

Немало желает.

– Да.

Можно идти дальше. За городскими воротами – тише, куда тише, а на подворье Пенды – благолепная тишина. Мерсиец снял городской дом одного из кланов. Хоромина в случае осады должна вместить не одну сотню жителей – как из предместья, так и с окрестных холмов, так что посольство разместилось просторно и удобно.

Сегодня – людно. Почти каждый сильный человек заглянул, и короли не исключение. Прямо сейчас у Пенды Гулидиен. Догадался, что все камбрийские союзники к нему пойдут – советоваться, требовать большей доли в невзятой добыче, а то и оставлять ряды. Без сиды – вовсе не то же, что с сидой! Как нясядут…

Зато у Пенды – хорошо. Удобное кресло, кружка пива. Простой разговор – не о делах. Куда и спрятаться молодым? И римлянина заявившегося – сюда же! А что Мерсиец не удержался, и принялся насмешничать над христианами, так над плохими… Хороших он уважает.

– Меня честят язычником, – говорит последний английский король старой веры, – а сами? Сида ушла, судьба свершилась… слушать противно! Я верю в приговоры Норн, но и их нити не прочней стали. Крепкий духом выбирает судьбу сам, а избрав – не бегает от нее! Помните ее песню? Вот. Я верю Немайн, а не в нее. Как товарищу, а не как в божество. Ушла? Значит, надо. Придет время, вернется. Скоро! Флот–то обещала выставить. Что скажешь, Эмилий?

– Что я пришел сказать тебе то, что ты сказал мне. Теперь мне остается пить пиво за здоровье могущественных и великолепных!

По–гречески и латински слово одно, по–камбрийски – два. Можно разделить – первое уместней применить к мужьям, второе к женам. Королям и королевам большего титулования не положено: и это следует сразу за императорским. Другое дело, что восхваления местным властителям привычней воздуха – при каждом дворе есть бард, одна из задач которого – захваливать короля и королеву до полной невосприимчивости к лести…

– Немайн не может уйти просто так, – говорит Кейндрих. – Она мне еще ничего не ответила.

– Трудный вопрос, даже для нее.

– Она умная. Пусть думает. Впрочем… – Кейндрих улыбнулась мужу, – На сей раз она будет воевать в сторонке от тебя, милый, и это хорошо. Пусть никто не говорит, что королева Диведа и наследница Брихейниога из ревности мешает походу на давнего врага. Передай это Ушастой, римлянин. Если она ушла оттого, что ничего не идет в голову – пусть не прячется.

Сдвинула брови, наклонила голову вперед.

– Пока. До того, как мы снова увидимся.

– Передам слово в слово.

Повисшую тишину развеял веселый голос короля мерсийского. Опять незлая насмешка:

– Эмилий, что я вижу: римлянин, и пьет пиво! А я уже собирался приказать принести вина…

Магистр оффиций – то ли маленькой республики, то ли большой империи – оторвался от пенного напитка. Поменять настроение в комнате – дело нужное.

– Камбрийцы числят себя римлянами, а пиво хлещут… Кстати, от их домашнего, без хмеля да без угольной чистки, я и теперь нос отворочу. Лучше пить воду пополам с уксусом, чем сходную с мочой бурду. А это…

Рука поднимает высокую кружку – к льющейся из окна полосе света. Солнечные лучи легко пробивают тонкие стенки цвета морской волны, играют со спешащими кверху пузырьками. Пенная шапка играет, словно невиданный в Африке снег…

– Благородный напиток. Шипит, когда его наливают, пенится, как море в шторм. Живой, как море, как создавшая его страна. Я назвал бы его ячменным вином… Замечу, что и разум оно туманит не хуже вина, а разбавлять водой это – преступление. Камбрии угрожает пьянство!

– Для пьяниц искони есть фруктовое вино, – сказал Гулидиен, – оно еще крепче. И дешево.

– Вот уж чего нельзя пить!

– Тогда можно пить кофе… или просто воду. Очаг или несколько капель яблочного уксуса очистят воду от дряни, которую мы все наблюдали в увеличительное стекло патриарха. Как бы то ни было, лихорадок убавится. Сланцевые крыши покончат с большей частью крыс – им станет негде жить. С теми, что останутся, управятся лисята…

Вспомнил ушастых зверей – вспомнил и ту, что их привезла. Помрачнел.

– Она точно вернется? Короля Артура тоже ждали. Не то, чтобы я не верил. Просто – беспокоюсь.

Ждали. Не ждут.

Неужели – место занято? Местные легенды почти затянули святую и вечную… Хорошо, когда пришло время выбирать, она вырвалась из трясины. Только – не навсегда. На один шаг к берегу.

Эмилий кивнул.

– Вернется. Есть гарантия. Самая надежная из возможных.

– Какая?

Любому римлянину – ясно. Королю Пенде – тоже, улыбается в бороду. Гулидиен тоже поймет, сразу, как свои дети пойдут.

Свояки, зятья и сестры, даже мать – всех можно оставить. Но для сына ты захочешь наилучшей судьбы! Именно поэтому Немайн вернется – в Кер–Мирддин и в Кер–Сиди, именно поэтому она займется делами бескрайней Империи. Только…

– Она где–то ходит без охраны… Три девушки, младенец. А враги у нее есть!

Мерсиец беспокоится. Весьма любезно с его стороны.

– Месяц назад я бы сказал, что в этой стране ее пальцем не тронут, – сказал Гулидиен, – но после поджога – поостерегусь. Немайн сильный боец, и меч у нее волшебный, но ведь и прежних богов убивали! Навалятся кучей, и запеть может не успеть… Опять же, сильные духом и песню перенесут.

– Нам она навредить не хотела, – заметил Пенда, – а обидчикам захочет. Еще как.

Эмилий кивнул. Не просто захочет. Обрадуется! Она такое называет практическими испытаниями… Только не песни она проверять будет. Голос у святой и вечной – архангельский, но его истинная сила – в командах, разносящихся над битвой и в ободрении воинов. Зато странное устройство, которое августа собирала и доводила вечерами, исчезло вместе с ней. Если учесть, что ложе у штуковины отличается от ложа ручной баллисты разве качеством исполнения, нетрудно догадаться, что основным назначением хитрой машины является человекоубийство.

Так она и шагает где–то: на животе переноска с ребенком, на левом плече – сумка с припасами на недолгое путешествие, на правом, на широком ремне – смертоносное оружие. Враг сунется – протянет ноги.

Вслух Эмилий сказал понятное местным:

– Сами говорите: сида стоит армии. Враги у нее есть. И армии у ее врагов есть. Только – далеко. Не здесь. Потому…

Сказать: «не беспокойтесь» – язык почему–то не повернулся. Августа действительно не лжет. Оказывается, это заразно!

– Потому – беспокойтесь умеренно.