Текст книги ""Фантастика 2026-204". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Samus

Последний рыцарь: Чужой

Чужой.

Сорок третий воин во втором ряду. Это я, Хорса, сын Оффы. Сорок третий, если справа считать, с почетной стороны. Почему тяжело дышу? А через пять рядов протискивался. А перед тем с коня соскочил, а до того скакал всю ночь. Одного коня загнал, второй в пене. Неважно! Важно: успел. Сюда вот. В строй. Теперь все будет просто: вокруг – товарищи. Впереди враг. За спиной – сперва обоз, дальше бург, а потом армия Пенды Мерсийского, чтоб ему пусто было.

Что он мстит за сестру, это понятно. А вот что спелся с бриттами, нехорошо. Все таки англ. Нам, саксам, родич. А ведь ударит в спину, не раздумывая, и гнать-рубить станет без пощады. Бург его не задержит. У мерсийцев машины есть, лучше римских. Самый крепкий город выстоит не дольше, чем понадобится времени на постройку. А зовутся-то как! Стены Дорчестера почтили" волком". Винчестер пал иначе – три "лисицы" снесли защитников со стен, а там и до лестниц дошло. Простым же бургам хватает "крыс" да "мышей". Что за штуки, не скажу, не видел – а, верно, придется познакомиться. Если Пенда успеет дойти до бурга раньше, чем мы здесь управимся.

Не будь этого самого бурга, взял бы ноги в руки, да через пролив подался. Где армия погибнет, один человек вполне проберется. Я не телохранитель, мне умирать рядом с вождем резона нет. Срок вассальной службы за год выходил. Земли у меня нет. Денег не видно. Одно название, что тэн. Что думал король? Понятно, что. Волков приручить хотел. Сказал, на новых землях кэрлов не будет, только тэны и молодая дружина, а пашут пусть бритты. Но раздавать тех рабами по хозяйствам не захотел. Велел саксам жить в бургах, а выезжать только за данью. И на охоту, конечно. Мол, так безопасней.

Первые годы все шло пристойно. А числиться тэном, человеком с доходом от пяти полей, приятно. Хотя и поля не свои, и сеньор – не король, а эрл думнонийской марки. Но лебедь-Саннива на кэрла или простого наемника и не глянула б! А если б не цепнула взглядом, как осадным ножом, пробирался б я теперь к южному побережью. Но и счастья бы не знал.

Она, мое сокровище, подарков не принимающее, в бурге. Интересно, что делает? Впрочем, понятно, что. Или водой стены да крыши поливает, или к стрелам оперение мастерит. К прялке да веретену вернется нескоро. Даже если все пойдет хорошо.

То есть, если победим. Проиграть – хуже некуда. Пенда обещал всех больших людей повесить. За обиду сестры. Вот те и собираются драться. А для верности и народ уверяют, что – не пощадят. Люди слушают. Верят. Что с Хвикке случилось, слышали уже. Из самых первых рук – иные рядом стоят, со щитами да копьями. Да, не своими руками мстит Пенда. Руками бриттов. А тех уговаривать не надо. Звери. Умные, хитрые, способные притвориться, что покорились. А потом все равно бросающиеся.

Взять, например, лесных всадников. Годами сидели тихо. Ну, брали кое-чего у рабов, но и нам оставляли. Эрл даже хотел с вождем их договориться, на службу взять. Чтоб не грабили, а свое требовали, спокойно, без оглядки. В обмен на обычные дни службы. А живут пусть, как хотят. Хоть в бурге, а хоть и в лесу, раз больше на волков похожи, чем на людей. Не согласились. Воровать им милей, чем служить.

И все равно эрл велел их не трогать. Ловить конных по лесам – муторное занятие, проще крестьян потрясти, нет ли лишней захоронки. Бритты жадные, у них всегда лишняя есть. Так что не перемрут с голода.

Может, с того приказа и начались у меня опоздания. Как на хутор ни заедешь, все лесные прошлись впереди. Все, говорят, забрали. И не проверишь. Да и зачем? Те много не увезут, во вьюках-то. Какой год удался, сколько земля родит, саксы не хуже бриттов знают. Сколько оставить на посев и на пропитание оставить – тоже.

Нет, все равно молчат, упрямые, не выдают зерно. Даже с ножом у горла. А самим искать…

– Ладно, – говорю, – тогда девок давайте. Завезу в порт, продам франкам. Как раз ярмарки! Так и недоимку покроем. Годится?

Как правило, не годится. Иные, взбесясь, на копья бросались с голыми руками. Иные выдавали зерно – с таких я малость лишку брал. Пусть малость пояса подтянут. Полезно для соображения. Может, через год и поймут, что нам нужна наша доля урожая, а заглядывали к ним лесные, не заглядывали – неважно.

Были случаи, когда – годится. Мол, лучше раба у франков, чем умершая от голода. Мало, но были… Первый раз я опешил даже.

– Ладно, говорю. Вижу – правда зерна нет. Живите вместе…

Тут они мне в ноги, бабы плачут, иные знаки свои христианские делают. Мол, защиту своего бога на меня призывают. Я сам чуть слезу не пустил, но сдержался, и вместо того пустил коня рысью. Еще раза два такое случилось, и я попривык. Странный народ. Мужчины кривляются и руками машут, как бабы. А женщины… Как ива в бурю. Куда подует, туда и мечутся. И радость и горе показывают так ярко, что внутри ничего не остается. Остаются пустые оболочки. В Саксонии, говорят, такие встречались: по виду девка, а на деле – пустой кожаный мешок. Спереди не видно, сзади заметно. Вот мужчин таких не бывало. А у бриттов весь народ такой. Полый внутри.

Когда я это понял? А как стал по второму году дань собирать. Когда первый же хутор девок отдать согласился, еще удивлялся – мол, надо же, не повезло. На втором – задумался. Но недоимку простил. На третьем – понял, дурят меня. Добротой пользуются. Тут желчь во мне вскипела…

Потом в бурге эрл мне выговаривал. Мол, нельзя забирать много девок и детей. Мол, приплод нужен. Некому станет землю пахать. С тех пор я больше одной души из семьи не выдергивал. Ну, тут тоже всяко бывало. Вот и в тот раз – тоже. Эрл сказал – проверь, как там добытчики, задерживаются. А как вернешься, еще дело будет. Важное.

Возвращение же возьми и подзатянись. Там, на хуторе, лежала вся команда фуражиров. Ни единого живого. Бритты, напуганные, даже не сочинили ничего. "Режьте", – говорят, – "зато уж мы насмотрелись, как вам смерть пришла. Рыцарь Артура проснулся. А там, глядишь, и сам король Британии встанет!" Трясутся, как ясеневые сережки в бурю. Но час назад наверняка добивали раненых. Впрочем, какая разница? Взбунтоваться они могли. Потрепать фуражиров – нет. Ну, случайно, при везении – ранить или убить одного. Но всех?

Стал я смотреть следы боя. Хорошо, лисы и мертвых волков боятся, все осталось нетронутое. Даже кошели! Значит, думаю, крестьянам – жить. Это потом понял, что на этой войне серебра не берут, а стрелы в раны руками поглубже вбивают. Надо было всех в мечи, по крышам солнышко пустить, и карьером – в бург! А я провозился. Больно следы оказались странные. Враг и правда пришел один, пеший. Наши спокойные были, за спинами следили плохо. Скучились спинами к лесу, разговаривали, не спускаясь из седел… Ну кто мог подумать, что один лучник может вышибить из седел пятерых закованных в латы всадников раньше, чем двое оставшихся его догонят. Кстати, все были побиты короткими стрелами, обычными для конного лучника. Потом он взялся за меч. Один, пеший против двоих конных. Вот парит туша лошади с распоротым брюхом. Всаднику придавило ногу, и его Проснувшийся добил чуть позже. Копьем товарища…

В общем, дурные вести принес я эрлу. И помчался на новое задание. Охранять старую бриттскую руину, Тинтагель. Там жрецы Вотана затеяли жертву приносить. Закрывать место бриттской богини. Я еще подумал: точно, пора. На деле вышло – поздно.

День скачки – для чего? Чтобы увидеть трупы лучших людей Уэссекса? Погибли жрецы Вотана – старейшины лучших родов. Начальник охраны лежал рядом, с собственным мечом в груди. Дружинники жались в кучку, будто обугленная верба вот-вот в дракона превратится. Они и рассказали, как из огня проклятого дерева, вылетел всадник, посыпались стрелы. Уверяли, что страшный лук метал стрелы по десятку разом, меч тлел багровым огнем, а добрые мечи жрецов не могли продырявить кровавого покрова на плечах чудовища.

В таком образе Проснувшегося и не угадать было. Сначала я узнал лошадь. Ту, что еще позавчера ходила под товарищем, уходящим на фуражировку. Потом заметил и нитки от красного плаща, ободранного о кусты, и оперение стрел. Чудовище оказалось человеком, но оттого оно было только опасней.

Воины оцепления в глаза смотреть не смели, хотя стыдиться им нечего. У них был приказ: смотреть наружу. И, что бы ни происходило внутри, не вмешиваться. Кто его отдал, осудил себя сам. А спас он не Проснувшегося, ка сказал эрл, а шкуры своих людей. Если уж они увидели древнего бритта таким – толку б с них не было.

Впрочем, некоторые из них познакомились с Проснувшимся чуть позже. Чудовище-то не успокоилось. Правда, перешло на ростовый лук. Как? Просто. Стреляло уже не оно. Стреляли наши "рабы". Те же, что кланялись и плакали. Днем одни, ночью другие. Лук спрятать куда легче, чем зерно. Но стрелы были подкрашены красным и зеленым. И никогда в дело не шел топор, или бил-кусторез. Никогда не поднималась дубина, не свистел камень из пращи. Только стрелы. Только меч. Только копье. И мы верили, что воюем с одним человеком, когда против нас сражалась армия. Армия эта росла – а мы гонялись по лесам за парочкой. Рыцарь и ведьма с его знаменем. Она нам глаза и отводила. Хотя помощники у нее были. Например, тот человек, что явился перебежчиком от лесных всадников. Сказал, что не одобряет излишних жестокостей. А потому согласен выдать лагерь бывших товарищей.

– Каких еще жестокостей? – удивился эрл. Лесные не Проснувшийся, если кого и убивали, так заартачившихся крестьян, не желающих платить две дани разом.

– Когда женщин так убивают. Тем более, благородных. Вчера, на римском тракте. Всю ночь коня гнал, не поверите.

По несчастному животному видно было, что перебежчик не врет. Но даже если там засада, какая разница, когда идет вся дружина? Эрл ждал невесту как раз по этой дороге, а потому я оказался в седле. Хотя на сей раз и не во главе. Мы взяли по две заводных – и обе были в мыле, когда я вернулся в бург. И пока начальник рассказывал эрлу о страшном и непоправимом – попался в цепкие ручки зазнобы.

Не хотел я ужасы пересказывать, а толку? Если Санни чего втемяшится, выбирай: или ты с ней не знаком, или все будет, как она скажет. По крайней мере, до свадьбы. Да и после, подозреваю, будет она покорнейше из мужа веревки вить. Пришлось рассказать. Ненаглядная раздумывать долго не стала.

– Женщина, – говорит, – Мужчина до такого не додумается…

Тут рога прокричали. Мол, все в седло. Что тут думать? Нужно мстить! Есть перебежчик, что обязуется прямо к лагерю лесных вывести. Говорит, его прежняя жизнь устраивала. А резаться с нами насмерть он не жалает. Я-то знал уже, что такое бритты. Не верил. И эрл бы не поверил. Если бы подумал. Но за него приказы отдавала ярость.

Что умница-Саннива подсказать пыталась, я понял не сразу. Догадался, уже когда рубился с "лесными". Поезд вырубил все тот же проклятый богатырь. А с невестой эрла жрица богини расправилась. А сам Проснувшийся, верней всего, этого и не увидел. Иначе б поправил. Не нужно было уродовать лицо. За мертвую красавицу мужчине отомстить захочется сильней, чем за кусок мяса…

Опять вышел нам убыток. Одно название, что победа. Отбили у врага поляну, разогнали. Так другую найдут. Соберутся. Убили многих? Так и у нас не все вернулись. Мне вот ногу поцарапали. Главное же – от лесных станет много больше беспокойства. Я к десятнику, а толку? После того, как перебежчик точно вывел на лагерь лесных, за ним не следили. Зря. Исчез, как не бывало.

Тогда и стало ясно – двум народам на одной земле не ужиться. Что ж, снопы метать копьями да молотить топорами нам привычно. А что рабы в кучу собрались – так оно и проще выйдет, чем по чащобам их ловить. Жаль только было, что меня, как подранка, в бурге оставили. Оказалось – не случайно. На второй день, как эрл против мятежников выступил, вести пришли.

Мерсиец Пенда повернул на нас. На севере оказалось хуже, чем нам в кошмаре примниться могло. Ополчение и собрать не успели, король сбежал, куда глаза глядят. Винчестер с Дорчестером, столицы славные, обе на дым ушли. Забыл я про больную ногу, гонцом вызвался. Дурные вести эрлу привез. Боялся – прискачу, а господина моего лисицы доедают. Но нет, лагерь стоит, стяги вьются, рога поют, войско строится.

Эрл выслушал, поиграл желваками… Глянул на мою довольную рожу, и хлопнул по плечу.

– Вот молодец, не уныл! Ну, ступай, отдыхай.

– Господин мой, – говорю, – разреши в строй встать.

А то, думаю, боги за опоздание сочтут. И отнимут у наших победу.

Эрл и вовсе рад. Сказал, что с такими молодцами ему и Пенда не страшен. А еще велел в первый ряд, как тэну положено, не становиться. Мол, случись чего, ему и живые храбрецы понадобятся. Вот потому я и во втором ряду. Стараюсь дышалку унять, да через плечи и щиты первого ряда туман впереди разглядываю. Оттуда топать должно, лязгать. А то и вопить. Бритты стоять на месте не умеют. Если стоят – проигрывают. Они должны наброситься на нас, отойти, ударить снова… Но вот туман опускается, открывая чужой строй. Недвижный, странно приземистый. В первом ряду – удивленные голоса:

– Да они на коленях!

– Пощады просить вздумали? Не дождутся!

Ну, из второго ряда тоже неплохо видно.

Точно. Все войско штаны травой красит. И знамена склонены. Глупые самодельные знамена без наверший. Неотбеленые тряпки с тремя угольными чертами. Только не могут они сдаваться. От чужого строя шибает чувством, и это – не страх. Сосед справа бормочет под нос:

– Зря радуются. Бритты молятся. Ох, чую, жарко сегодня будет.

– Ничего, – говорю, – попотеть при всякой болезни полезно.

Мне сегодня никакими бриттскими молитвами настрой не сбить. Сегодня я, наконец, успел. А значит, еще посмотрим, чья возьмет.

Письмо магистра Амвросия

Другая сказка в это время только нарождалась.

Через бурные воды Океана уже шло обычное торговое судёнышко, на борту которого в почтовой кожаной сумке путешествовало письмо.

«Амвросий Аврелий, магистр коллегии медиков цивитата Моридун, провинция Валентия – сиятельному Сигерику, комиту процветающей Мериды, шлёт приветствия и почтение.

Да будет ведомо твоему сиятельству, что в нашем хранимом Господом городе случилось прелюбопытное и редкое событие. В начале июня явилась в город девица, происходящая из народа холмов, коий доселе многие почитали то ли сказкой, то ли искажёнными пересказами о временах весьма отдалённых. Тем не менее, деву сию я узрел собственными глазами, и убедился, что она не является поддельной диковиной, на которые плебеи столь охотно глазеют на ярмарках, но является действительно крайне отличающимся от прочих людей своей наружностью наделённым бессмертной душой живым смертным существом, то есть, в определении преосвященного Исидора Севильского, истинной монстрой, подобной описанным им антиподам или блеммиям, что делают набеги на южные области Египта.

Монстра сия оказалась в меру общительна, благонравна и не чужда наукам и искусствам, а потому согласилась побеседовать с избранными медиками, коих я тщательно отобрал, и позволила нам себя осмотреть.

С Божьей помощью я исследовал её со всем тщанием, какого требует наука о природе вещей. Сия дева, именующая себя Флавия Немайн, есть действительно существо иного рода, коего сказители британской древности именовали сидами. И есть она не из числа мелкой да проказливой черни сего народа, но, по всей видимости, одна из Старших сидов – тех, кого в языческой древности глупцы принимали за богов.

Внешний её облик, хоть и приятен глазу, обманчив. Ибо хотя сложен он по подобию обычной юной летами человеческой девы, но отличен ясными, хорошо различимыми чертами. Самой заметной из сих черт являются подвижные, как бы жеребячьи уши. Ушные раковины длинные, заострённые, хрящ необычайно упруг и твёрд. Сие не есть уродство, но совершенное иное устройство, обостряющее слух до пределов, недоступных человеку, дабы слышать ей шёпот листьев, дуновение ветров и шаг зверей лесных. Впрочем, в городской жизни это позволяет услышать вскипевший котёл, отгороженный несколькими стенами, или расслышать проповедь в храме, несмотря на болтающих неподалёку кумушек. Глаза её велики и почти не имеют белков, почему зрачки их способны увеличиваться до пределов, человеку недоступных, и вбирать в себя самый скудный свет – как звёзд и луны, так и обычной масляной лампы, при тусклом свете которой сида не только хорошо ориентируется, но и может разбирать мелкий рукописный текст. Подобное устройство несёт в себе и недостатки: зрение её в сумерках острее, нежели при свете дня, когда зрачки монстры сжимаются в неразличимые точки. Глаза у неё обычного для людей серого цвета, но исполнены нечеловеческой глубины, ибо монстры посылаются нам свыше в качестве предзнаменований и в указание воли Господню. Я, как скромный медик, не осмеливаюсь толковать значение явления сего существа.

Слёзы монстры отличаются своим составом от слёз обычных людей, зато испарения сока репчатого лука действуют на их глаза примерно так же, как и на наши. Сим образом мы, собственно, и обрели рекомую субстанцию, хотя кантатор Второго Августова легиона и предоставил свою помощь в более человеколюбивом способе извлечения слёз посредством рассказывания сиде печальных историй. Увы, большинство сказаний, достойно изложенных кантатором, коих в местном народе именуют также бардами, вызвали у монстры снисходительные улыбки или насмешливые комментарии. К примеру, новомоднейшее сказание о битве при Катраэте, ещё даже не завершённое самим Анейрином и известное лишь в черновой версии, она охарактеризовала словами «убили себя об стену», изложенными на крайне вульгарной латыни, хотя сама монстра изъясняется на совершенно классической, какую одобрил бы и сам Цицерон.

С другой стороны, большинство центурионов, младших командиров и солдат-ветеранов Второго Августова полагают, что если подавить в душе своей сочувствие обречённому мужеству героев, то атака недостаточными силами превосходящего противника опирающегося на хорошо отремонтированный римский форт, вполне может быть описана именно этими словами. При том известно, что монстра обладает не только достойным старого воина душевным огрубением, но и некоей формой сентиментальности: она навзрыд плакала над могилой чужого младенца, умершего, как многие, вскоре после родов.

Слухи о подземном образе жизни «народа холмов», по всей видимости, правдивы – монстра обладает кожей, по бледности превосходящей что свинцовую глазурь, что белую глиняную посуду из Думнонии. Структура кожи безупречно гладкая, без видимых волосков, родимые пятна присутствуют, но в незначительном числе и небольшие и не могут означать никакого особого знамения. На конечностях и теле присутствует несколько тончайших, трудноразличимых человеческим глазом шрамов. Очевидно, раны, которые получала монстра, затягивались без воспалений, нагноений и прочих осложнений, которые не только уродуют обычных людей, но и низводят их во гробы.

Пульс у монстры в спокойном состоянии редкий, ровный, слабого наполнения. Вот удержать её в этом самом спокойном состоянии практически невозможно – если всё прочее тело сиды замирает, покорное её разумной воле, то уши её двигаются самопроизвольно, резко, быстро. По этим движениям легко понять, каково настроение Флавии Немайн, и можно было бы строить обоснованные предположения о том, говорит она правду либо нет, если бы не ещё одно её свойство, кое вводит меня в особенное изумление и внушает почтение к Творцу мира сего, каковой даровал человекам свободный выбор между возвышением и падением, святостию и грехом, правдой и ложью. Дело в том, сиятельный комит, что монстра сия не может лгать, и это, на мой скромный взгляд, отличает её от прочих людей много больше, чем большие глаза или подвижные уши, кои, после некоторой привычки, кажутся даже не лишёнными известной приятности.

Здесь я должен повторить и особо обратить твоё внимание, что лгать сия холмовая сида не в состоянии именно физиологически, но не по наивности или, к примеру, по причине принесённого обета. В момент, когда она произносит утверждение, которое сама считает безусловно ложным, её горло перехватывает мучительнейший спазм. В случаях, когда она произносит утверждение, каковое считает лишь предположительно ложным, на неё нападают заикание и сильный кашель.

Удивительно, забавно и достойно отдельного примечания то, что свойство сие почти не мешает монстре жить среди обычных людей. Оказывается, мы, грешные, не так уж и много лжём напрямую, но при попытке перенять нашу манеру общения покашливать холмовой деве приходится нередко.

Вопреки басням, сказываемым о народе холмов, коему приписывают склонность к мясной пище, особенно свинине, и овсяной муке, она обнаруживает заметное пристрастие к рыбе, и в сём несть противоречия, ибо мудрейшие из тварей морских, дельфины да косатки, что питаются рыбой, славятся умом своим. Также любит серый смесевой хлеб, какой употребляется между благородными людьми для промакивания соусов, превыше пшеничного, а ещё с заметным удовольствием ест сушёные с прошлого урожая яблоки и пьёт охотно отвар из оных.

Как верный ученик Гиппократа и Галена, я должен подытожить собранные сведения. Итак, наша монстра безусловно – человек, но сильно отличается от нас, а значит, несёт в себе некое знамение.

Основные жидкости в её теле находятся в совершенно ином балансе, но это, безусловно, именно баланс, то есть состояние здоровья, а не болезни.

Отсутствие всякого румянца, замедленный и слабый пульс, сухая и холодная кожа свидетельствуют о том, что крови в монстре от природы мало и она холодная.

Способность видеть в темноте, отсутствие воспаления ран, кое есть продукт избытка жара, указывают, напротив, на обилие флегмы в теле монстры. Можно сказать, применив народное словцо, что она истинно мозговита. Это объясняет легенды об удивительном долголетии сидов, не уступающем библейским патриархам – флегма, известно, замедляет всякие процессы, не исключая и жизненное угасание.

«Пищеварительный огонь», жёлтая жёлчь монстры, очевидно, тоже слаб, но не в той степени, как и кровь: сида подвижна, реагирует на события быстро, живо и ярко – но яркость эта не огненная, а, скорей, как у хорошо окрашенной ткани. Глаз радует, но не жжёт. Очевидно, что это связано с её предпочтениями в питании, которые в общем напоминают питание обычного грека, за исключением потребности в благословенном соке оливы. Растительное масло сида употребляет очень умеренно. Это позволяет предположить, что, подобно римлянам, сиды действительно пришли в Британию и Гибернию извне и до сих пор страдают от недостатка средиземноморской пищи.

Чёрная жёлчь, очевидно, присутствует в монстре в достаточном по человеческим меркам, но не чрезмерном количестве. Тело монстры не высохшее, не грубое, но склонность к задумчивости и невосторженному взгляду на окружающий мир свидетельствуют, что меланхолия сиде всё-таки свойственна, хотя и проявляется, скорее, через невесёлые шутки и напоминания о бренности и несовершенства мира сего.

Посему я строжайше упредил монстру, что ей не должно дозволять себя лечить некоторыми вполне полезными для пользования людей средствами. Не показаны ей прогревания и рвотные, кровопускание существенно опасно. Не рекомендуется баня. С другой стороны, она должна много лучше обычных людей переносить холодные компрессы и ванны, может дольше переносить стягивающие повязки. Для улучшения баланса я рекомендовал ей принимать доброе вино не только на причастии, но и за обычной трапезой, просто разводить немного сильней, чем это принято. Из мяса рекомендовал водоплавающую птицу, но ни в коем случае не злоупотреблять перцем. Что касается лечения простыми действиями, то рекомендовал сбрасывать возможный избыток чёрной жёлчи через созерцания, к примеру, природы и воды – однако как истинно верующая, сида предпочитает этому сосредоточенную молитву в храме.

Вообще, баланс жидкостей в теле монстры более хрупок, нежели в человеческом, именно из-за слабости в ней двух начал из четырёх – потому жизнь её держится на хрупком равновесии всего двух элементов.

Я убедился, комит, что предо мной не обманщица и не бесноватая, но живая реликвия иного века, впрочем, искренне принявшая христианскую веру и придерживающаяся того же символа веры, что и мы с тобой.

К письму прилагаю зарисовки, на коих в меру своих скромных сил изобразил особенности её тела, а также их размерения и пропорции,

Да хранит тебя Господь.

Амвросий Аврелий, магистр коллегии медиков города Моридун, цивитата Деметия, провинция Валентия.»