Текст книги ""Фантастика 2025-136". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Виктор Ананишнов

Глава 19

– Где это видано, чтобы за право посмотреть на цесаревича деньги брали? – делился возмущением Емельян Федорович под луковый суп, паштет из гусиной печени и курочку.

У меня, как актера, против продажи билетов желающим на меня посмотреть предубеждений нет, но цесаревича Русский народ лицезреть по возможности бесплатно должен, ибо зрелище сие для него радость великая и редкая, воспитанию патриотизма прямо способствующая. Короче – записываем продажу билетов на мою встречу Теляковскому в «минуса», и пофигу, что не в свой карман он выручку складывал, а в городскую казну.

– Не знал про сие, – ответил я чистую правду.

До вчерашнего дня не знал, пока «список» не получил, иначе сразу бы моральные нормы губернатору выправил. Ишь чего удумали! Теперь те, кто не мог себе позволить выкинуть от двух до двадцати рублей – в зависимости от места на «трибунах» – думают, что инициатива исходила от меня: им просто в голову не придет, что «злые бояре» обнаглели настолько, что монетизируют наследника без уведомления самого наследника. Кого-то напоминает? Не, это ложные аналогии!

– Совсем совесть потерял Леонид Константинович, – вздохнул издатель. – Газету через его вмешательство два года открыть не мог!

– Газету согласовывает Петербург, и, судя по документам, препоны чинились законные, – осадил я Емельяна Федоровича.

Законы для частных газет у нас специфические, но, покуда закон в юридической силе, соблюдать его нужно обязательно, пусть даже он никому не нравится – так государство и работает, это же аппарат принуждения, сиречь – репрессивный, и чем-то добрым и сказочным его считают только закостенелые либералы и ушибленные идеалисты. Государство – это неизбежное малое зло, которое не дает людям творить зло большое.

– Безусловно, Ваше Императорское Высочество! – поспешил согласиться Кудрявцев. – Виноват.

– Продолжайте, Емельян Федорович, – велел я.

– Так точно! До 88 года на центральных улицах фонари стояли со стеариновыми свечами, Леонид Константинович деньги на их содержание из казны запрашивал, да фонари-то не включали – темень стояла. Ныне на керосиновые заменили – под это дело да на закупки керосина також из казны деньги выделялись, но губернатор ими неясно как распорядился – на керосиновые фонари с нас собирал. Мы, Ваше Императорское Высочество, родному городу завсегда помочь рады – сердце радуется оттого, что хорошеет он, на это никаких капиталов не жаль, но казенные-то деньги, получается, не туда пошли!

– Казну грабить – все равно, что царю в карман залезать, – покивал я. – Городское освещение, состояние дорог, мосты да дамбы – все это Империя своим подданным обеспечивать должна, посему ваше возмущение я разделяю.

– Тротуар замены требовал – мы денег собрали, досок закупили, а губернатор доски конфисковал, мол, не подходят для тротуара, – продолжил жаловаться издатель. – Потом из казны другие заказал, по двухкратной цене, у лесопильщика Илларионова – Леонид Константинович его сыну крестным приходится, Илларионов в губернаторский дом с подарками каждую седмицу захаживает.

Классика – госзаказ надо давать человеку, который сможет занести «откат».

– А те доски куда девал? – спросил я.

– В замок тюремный, каторжанам на поделки.

Вчера на выставке видел работы зэков – шкафы, столы да стулья резные очень хорошие производят. Выручка с этого добра по идее должна делиться между тюрьмой и городом – зэкам прибавка к содержимому котла, городу – немножко бюджета.

– А деньги с полицмейстером на двоих поделили! – подтвердил подозрения издатель.

Не английский ли шпион наш Леонид Константинович, с такой-то хитрожопостью? Не, просто один из тысяч высокопоставленных ворюг-чиновников, которые воспринимают вверенный им кусок Империи как дойную корову.

Зэк – он тоже подданный, и многие из них попадать обратно в тюрьму не хотят, после освобождения попытавшись встроиться обратно в нормальную жизнь. Получится не у всех, и голодный паёк в обмен на добросовестный столярный труд им точно энтузиазма не добавит.

– А что за история с электричеством? – спросил я. – В «списке» об этом как-то мутно изложено.

– Виноваты, Ваше Императорское Высочество, – устыдился «мути» Емельян Федорович. – Знакомый вам Николай Герасимович Гадалов электростанцию себе выписал – первую в Сибири, как вам известно.

– Известно, – подтвердил я.

– За свои деньги купил, за свои содержит, – продолжил издатель. – Свободные мощности не жалеет – доброю волею своей присутственные места к своей станции подключил, ни копеечки за то не потребовал.

– Так, – кивнул я.

– А потом Леонид Константинович начал с проверками захаживать, мол, почему машина в грязном состоянии содержится, а провода воздушные, мол, ниже, чем надо провисают.

Тоже классика – до получения взятки такие проверки не прекращаются.

– Пришлось, стало быть, Николаю Герасимовичу и до губернаторского дома провода тянуть, к своей машине подключать, да лампочки системы Эдисона из Америки с запасом выписывать – Леонид Константинович, чай, лампочки сам менять не станет. И пес бы с ним, да вместо дома губернаторского театр подключить должны были – к театру Николай Герасимович большое расположение питает.

А вот это уже скорее всего манипуляция – интегрировали мою любовь к театру в жалобу, чтобы усилить. Что ж, после смены губернатора театр получит электрификацию – сами же напросились, придется делать. Заодно становится ясным личность главного смутьяна – собственно купец Гадалов, который, как ни крути, умница – из своего кармана прогресс в масштабах города обеспечивает. Надо будет ему личное дворянство пробить, за электрификацию присутственных мест – машина-то топливо и расходники жрет. Как минимум «присутственные» лампочки за счет казны закупать надо – это распоряжение тоже отдам, китайских денег на ближайшие пять лет оставлю, а то правда нехорошо получается.

– Достаточно, Емельян Федорович, – прервал я поток жалоб. – Доволен я тем, что честные патриоты Красноярска нашли в себе храбрость донести прискорбные сведения о жадности Леонида Константиновича. Теперь давайте о вашей типографии поговорим. Примерно через месяц прибудет в Красноярск оборудование типографическое. Я его вам передаю, для расширения. Газета у вас замечательная, но ёмкость рынка наращиванию тиражей не способствует. Посему будете книгопечатание осваивать – конкретные произведения я вам укажу, финансирование выдам. Книги из вашей типографии должно будет передавать в библиотеки да школы, подданных Его Величества грамоте учить. Не токмо в Красноярске, но по всему Восточно-Сибирскому генерал-губернаторству. Також прибудет еще одна машина электрическая, оную мы к вашей типографии подключим, избыточные мощности запитают женскую и мужскую гимназии, реальное училище да лечебницу городскую.

– Премного благодарен за доверие, Ваше Императорское Высочество! – поклонился Кудрявцев. – В лепешку расшибусь, но оправдаю!

– Расшибаться не надо, достаточно хорошо работать, – улыбнулся я. – Вы, Емельян Федорович, мне симпатичны, и я верю, что оборудование в надежных и честных руках окажется. Ступайте теперь, передайте уважаемым людям, что произволу губернатора конец приходит.

– Премного благодарен, Ваше Императорское Высочество! – повторил он поклон и покинул ресторан.

Грустно – Гадалов «подарки» в числе первых новому губернатору понесет, в надежде занять место нынешних любимчиков Леонида Константиновича. Но это хрен с ним – свято место пусто не бывает. Проблема в том, что воровство, попилы, откаты и злоупотребления воспринимаются всеми как НОРМА. Вот это выкорчевывать придется долго, с большой кровью и с пересмотром жалования – последнее добавит нагрузке казне, но нижнее чиновничество при попытке пожить на одну зарплату рискует физически умереть с голоду. Губернаторам в этом плане не страшно – жалование позволяет вообще никаких подарков не брать, так что жадность и злоупотребления на такой должности никаких оправданий не заслуживают. Я бы вообще каждого второго снял, чисто в воспитательных целях – может «выжившие» задумаются и немного сбавят аппетиты – но такого сделать мне папа точно не разрешит: весь аппарат, который в целом-то работает, рискует пойти в разнос с плачевными для всех последствиями. Ограничимся единичной поркой с сигналом «неприкасаемых нет», может и будет толк.

Нет, ну каков наглец – билеты на меня продавал и даже не поделился, я вам что, зверушка зоопарковая⁈ Отправлю-ка вдогонку к первой еще одну телеграмму папеньке – пусть указ выпустит, чтобы больше таких умных не было.

* * *

Ответ был получен к ужину следующего дня – хорошая погода позволила телеграфным проводам отработать как положено, а не с привычной задержкой. Окинув взглядом «приложение» с одобренными «возвышениями» – всего два, больше давать здесь никому смысла не вижу – я принялся за чтение телеграммы:

«Согласен с тобою – Леонид Константинович избыточно деятелен. Польза от него, однако, перевешивает вред, но я понимаю, что в силу юности твое сердце пылает жаждой справедливости. Должен тебя предупредить – провинциалы любят преувеличивать и врать, и во всей Империи не сыщешь генерал-губернатора, которым были бы довольны исключительно все. Вред от продажи билетов на встречу с цесаревичем, однако, исключительный, и такого спускать нельзя. Высылаю в Красноярск Петра Андреевича Каханова – он блестяще зарекомендовал себя в качестве вице-губернатора Тифлисской губернии, поэтому пусть его юный возраст тебя не смущает. Вы встретитесь где-то в пути: Петру Андреевичу велено дождаться тебя там, где будет удобнее всего. Николай Иванович Гродеков тоже молод, однако показал и продолжает показывать себя исключительно толковым губернатором. Считаю правильным несколько „омолодить“ губернские власти, но прошу тебя воздержаться от дальнейших решений – смена губернатора несет за собою многие проблемы, разбираться с которыми лучше превентивно. В этом твоей вины нет – мне следовало больше привлекать тебя к государственным делам. Поспешность, Георгий, как говорят у нас в народе, хороша лишь при ловле блох. Любое твое решение обязательно приведет к последствиям. Нередко – последствиям пагубным. Прошу тебя, будь осмотрителен и разумен. Також будет не лишним несколько ускорить твое возвращение в Петербург – нам нужно многое наверстать. Важность твоей поездки по стране, однако, неоспорима, посему постарайся придерживаться золотой середины».

Все царь-батюшка прекрасно понимает: и про воровство чиновников, и про любовь к внерыночной конкуренции и интриги вокруг властной фигуры, и о том, что меня к государственному управлению не шибко-то готовили: запаска, что с меня взять? Понимает и важность выращивания «моей», лично лояльной элиты, иначе не напирал бы на «молодость» нового губернатора. И продолжает аккуратно «вписывать» меня в рамки – этого губернатора скормил, а других трогать, если захочу, можно только после предварительного согласования уже в личных беседах в Петербурге. И, полагаю, без уточнения про «продажу билетов» Александр мог бы и заартачиться – специально строчку про «перевешивающую пользу» добавил. Но продажей билетов Теляковский меня, пусть и не сильно, но подставил – этого прощать нельзя.

Торопить начал – это плохо, потому что я торопиться ох как не хочу. Я бы вообще Петербург объехал, добавив к Восточному путешествию еще и проезд по западным окраинам Родины. Что ж, правоту Царя не признать нельзя – мне действительно необходимо окунуться в государственное управление с головой. Александр даже не подозревает, насколько меня «не учили», но прогресс идет – общаясь с губернскими чиновниками и погружаясь в местные дела, я потихоньку обретаю нужные компетенции.

Тоже своего рода прецедентное право – я что-нибудь придумываю, Александр взвешивает, вроде как подмахивает, но с оговоркою «больше так не делай». Грани в целом уже ясны – как можно меньше топтаться по мозолям губернской верхушки (Питерские «покровители» расстраиваются), не обесценивать высшие дворянские титулы, а в остальном развлекайся как хочешь – хоть золотодобычу форсируй, хоть школы спонсируй, хоть спектакли «расцензуривай». Последний пункт Александр даже обсудить нужным не счел – ну спектакль местечковый, да и пес с ним, не того масштаба проблема, чтобы целый самодержец про нее задумывался.

Имя «сменщика», Петра Андреевича Каханова, мне не знакомо, значит этого исторического деятеля к моим временам река времен уже смыла в небытие. Сколько таких было и будет? Будь я профильным, специализирующимся на второй половине XIX века историком, может и знал бы такого, но увы – придется знакомиться с нуля. Но молодость и повышение – это хорошо, хотя бы первое время будет задницу в служебном рвении изнашивать. Потом, понятное дело, обрастет «друзьями» и полюбит «подарки», но во время встречи с ним я буду толсто намекать на оставленные в Красноярске «уши», которые, если сильно наглеть, стуканут напрямую мне со всеми вытекающими.

Довольный полученными новостями, я переоделся и отправился на ужин в компании подвижника Савенкова – и это вторая наша встреча за день, потому что большую часть дня он проводил для меня и некоторых городских шишек экскурсию по Краеведческому музею, большую часть экспонатов которого из земли выкопали ученики и подручные Ивана Тимофеевича. Ну и сам кое-чего навыкапывал!

Теляковский с нами в музей не ходил – опытный чиновник почуял неладное, и очень вовремя сел на больничный, сославшись на жуткие мигрени. Нервничает Леонид Константинович, давление поди поднялось, так что «мигрени» вполне могут оказаться правдивыми. Лютовать и отправлять пожилого человека с семьей на каторгу не стану – я же не изверг. После ужина зайду к нему, поговорю, попрошу отписать половину состояния в городской бюджет, подать прошение об отставке в связи с преклонным возрастом, и пусть себе живет гражданской жизнью богатого пенсионера – хочет, в Петербурге, а хочет – в Париже, тут уж как сам решит.

– Такие люди как вы, Иван Тимофеевич, – вполне искренне рассказывал я Савенкову после перехода ко вторым блюдам. – Для Империи на вес золота.

– Премного благодарен, Георгий Александрович, – благодарно поклонился он.

– Заслугам вашим несть числа, – продолжил я. – Однако на государственной службе вы не состоите, а посему должного вознаграждения не получаете.

– По зову души тружусь, Георгий Александрович, – ответил Иван Тимофеевич чистой правдой, ибо таким людям интересен сам процесс, а выгода – глубоко вторична. – Из любви к Отечеству. Края у нас интереснейшие, – обвел руками зал. – Кто здесь только не жил!

– Верно, – улыбнулся я. – Но полагаться и далее на ваши и ваших друзей патриотические порывы считаю неразумным – таковые порывы Империей должны поощряться и множиться ко всеобщему благу. Писал о вас Его Величеству, и он оценил ваши заслуги по достоинству. Высочайшим указом вы, Иван Тимофеевич, произведены в действительные статские советники.

Купец Гадалов получил стандартного купеческого «барона».

– Премного благодарен, Ваше Императорское Высочество! – подскочил подвижник.

– Присядьте, – велел я. – Вместе с бумагами получите единовременную выплату пяти тысяч рублей золотом – в качестве вознаграждения за преданность Империи, ее истории и будущему, которое помогаете ковать своими педагогическими прожектами.

Савенков обрадовался еще сильнее – это же сколько экспедиций снарядить можно на такие деньжищи! Прилагающееся к чину жалование, он, надо полагать, тоже пустит на «подвижничество», а погоны на мундире, который ему предстоит пошить, помогут открыть доселе запертые двери.

– От себя, в качестве помощи Енисейской археологии, я внесу десять тысяч рублей, которые надлежит пустить на дальнейшие изыскания – в нашей истории очень много белых пятен, и меня такое положение дел расстраивает.

– Премного благодарны, Георгий Александрович, – поблагодарил он и за это.

Накормив Савенкова десертом, я отправил его восвояси и задержался, чтобы поговорить с прибывшим автором «В краях Сибирских» под чай с ватрушками. Его же теперь заклюют – старый губернатор нейтрализован, но у него же остались друзья-приятели, по которым в своей пьесе неплохо прошелся Филимонов. «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь» – это не пустые слова, и я это хорошо понимаю: я уеду, а враги останутся. Много ли в этом мире существует способов превратить жизнь человека в ад так, чтобы даже самый могущественный заступник не нашел к чему прикопаться? Гораздо больше, чем хотелось бы!

Высказав свои мысли по этому поводу Федору Федоровичу, я выкатил ему предложение:

– Два пути вам предлагаю, Федор Федорович. Первый – отправиться в Иркутск на ближайший год. К тому моменту новый губернатор войдет в силу, и сможет позаботиться о том, чтобы вам не чинили проблем ваши враги. Второй – отправиться в Иркутск на тот же год, но не просто так или с пьесою, которая, без сомнения, у тамошних замечательных людей будет иметь успех, а по делу. Князь Второв, большой умница и гуманист, прожил интересную жизнь. Его я планирую использовать в качестве примера для других купцов с большими капиталами. Вы же видели, какой благотворный эффект на Красноярск оказали новости о пожаловании Второва княжеским титулом?

– Видел, Ваше Императорское Высочество, – подтвердил драматург.

А лицо-то недовольное – чувствует творчески одаренный человек, что придется ему свое перо направить на формирование культа личности Второва.

– Ежели вам оно не претит, я бы хотел, чтобы вы написали пьесу о жизненном пути Александра Федоровича. Разрешается не до конца следовать реальной его биографии – я бы хотел получить от вас художественно ценное, интересное произведение, а не верноподданническое блеянье, навевающее на всех тоску. Истории о «Золушках» – это когда буквально из грязи в князи – у людей пользуются стабильным интересом, а посему, если пьеса получится хорошей, никто не упрекнет вас в работе на заказ.

Вру – все равно пальцем тыкать и губы кривить будут, это ж либералы, они нифига не меняются.

– Сложность задачи я отчасти понимаю, – заверил я. – Фрондеры будут клеймить вас в продаже пера за деньги, и, если откажетесь, я даю вам слово – моего к вам расположения не потеряете. Сейчас ступайте, Федор Федорович, да не спешите с решением – я либо получу через год вашу рукопись, либо не получу.

– Знаю я этих «фрондеров», – презрительно поморщился Федоров. – Клеймить да воздух сотрясать они могут, да только пользы от них никакой. А от Александра Федоровича, пусть и не знаком я с ним, польза великая. Не могу поклясться, Ваше Императорское Высочество – это же не землю пахать, а пьесу добротную сочинять, но все, что в моих силах, сделаю!

– В таком случае буду ждать от вас вестей, – улыбнулся я.

Внезапно в ресторан влетел казак из Конвоя. Решительным шагом добравшись до меня, он козырнул:

– Ваше Императорское Высочество, его Высокопревосходительство Леонид Констанинович умерли-с. Доктор говорили – от удара.

Опешив, я не нашел ничего лучше, нежели спросить:

– От удара чем?

– От сердечного удара, Ваше Императорское Высочество!

Тьфу ты, блин, неженка какая.

Глава 20

Три дня от пребывания в Красноярске я «отрезал» с тяжелым сердцем – полностью согласен с Антоном Павловичем Чеховым, который писал: «Я согласился бы жить в Красноярске. Не понимаю, почему здесь излюбленное место для ссылок». С живым классиком я разминулся на целый год – он уже поди в Петербург вернулся, наполнять копилку отечественной культуры. На ссыльных у меня свой взгляд есть – это как правило грамотные люди из не самых плохих семей. И Россию как правило любят, просто делают это неправильно, попав под влияние всяческих радикалов. В Петербурге, Варшаве и прочих столицах таких держать вредно – заражают окружающих. А вот вглубь страны отправить на поселение – это ж милое дело! Существует немалая вероятность, что ссыльный тупо от скуки начнет приносить пользу – учить детишек, заниматься наукой и прочим, что надежно переплавит его из классического архетипа «лишнего человека» в человека нормального.

Было бы полезным встретиться со ссыльными, поговорить о хорошем и подманить их морковкою полного прощения за принесенную стране пользу, но этого не поймет вообще никто – не исключаю, что не поймут даже сами ссыльные – так что обойдемся без этого, ограничившись регулярными «оговорками» в интервью о том, что покаявшийся толковый человек второго шанса заслуживает.

Урезанное время пребывания в городе не помешало мне ощутить легкий вкус витающей в воздухе анархии – новый губернатор до рабочего места доберется еще ох как не скоро, а потому главными объектами интереса стали вице-губернатор и городская дума, которых местные люди «с интересами» принялись усердно окучивать. Смотрел я на это с тоскою и лицемерным осуждением: тело Леонида Константиновича еще не остыло, а вы уже передел собственности да сфер влияния затеяли!

Мой авторитет в глазах местных взлетел до небес – радовались даже те, кто от губернатора «не потерпел», ибо такого поворота никто не ждал. В глазах местных Теляковский – как обычно, и смешно, и грустно – умер не от вызванного нервным напряжением инфаркта, а натурально от мук совести – чего-то я такого ему сказал, что жить дальше Леонид Константинович не смог. Епископ Тихон во время отпевания губернатора ловко оседлал общественное мнение, объявив, что душа Теляковского конечно же попадет в Рай – он же покаялся, и страшному в гневе, но отходчивому русскому народу это понравилось – смерть же в немалой степени грехи обнуляет, и многие вполне чистосердечно плакали.

Я, в свою очередь, делал примерно то же самое – толкнул на похоронах губернатора короткую речь о том, как много покойный сделал для города. Сделал объективно немало, как бы искупая перегибы в «подарках», и к концу списка даже сильно пострадавшие от Леонида Константиновича люди стыдливо отводили глаза. Стыдиться нечего – смерти губернатору никто не желал, а смерть длины списка прегрешений не укорачивает, просто о покойных у нас принято говорить только хорошее.

Вдова Теляковская жить в Сибири далее не хочет – выполнив необходимый минимум траурных мероприятий, она убыла в Петербург: к детям, родственникам и друзьям. Меня очень неуместно и цинично душила жаба – очень хотелось ополовинить унаследованное ею добро во славу городской казны, но рука не поднялась. Может и зря – она же прекрасно знала, сколько несут ее мужу, и принимала это как должное, но Леонид Константинович, царствие ему небесное и прости-господи, умер очень вовремя: на государевой службе, при чине с наградами и всеобщем уважении. Пес с ними, с Теляковскими.

С полицмейстером зато полезную беседу провел – усовестился, аж пятнадцать тысяч в городскую казну внес и ушел на пенсию, собравшись на остатки состояния построить на озере Шира – это километрах в трехстах от Красноярска – пансионат курортного толка. Воды там соленые, для кожи очень полезные, так что я обеими руками «за», и даже порекомендовал уважаемым местным господам при случае обязательно курорт посетить, поддержать отечественный туризм так сказать.

«Мои» князья все время пребывания в Красноярске привычно где-то пропадали, нарисовавшись у парохода за полчаса до отбытия из Красноярска. Украшенные мешками, отекшие лица, полопавшиеся сосуды на лихорадочно блестящих, мутных глазах и стойкий спиртовый аромат красноречивее слов рассказали о том, что князьям в Красноярске было весело. Не став мучить бедолаг расспросами, я дал им возможность забраться в каюты отсыпаться, и, привычно махая рукой усыпавшим берег людям – и никаких продаж билетов! – отправился быть полезным дальше.

Нашлись в шеренгах провожающих и участники Крестного хода – догнали, но больше им такого счастья не светит: дальнейший маршрут долгого сидения «в гостях» не предполагает: Александр же просил поторопиться, и это вполне подходит под проверку – насколько я прислушиваюсь к нему, насколько я смогу сохранить эффективность, если меня подогнать и так далее. Придется ускориться, чтобы папа и дальше делился со мною толикой самодержавной власти.

Староверы наряжены в модный атрибут – маски, на которых не поленились вышить кресты, лики Святых и прочую религиозную атрибутику. Так-то польза сомнительная – инфлюэнца эти благодатные края обошла стороной, но это же не последняя эпидемия в истории человечества.

Так же до отплытия было получено письмо от Маргариты. В написании этого явно принял участие Вилли, потому что между привычных разговоров на тему «узнаем друг друга поближе» появлялись специфические, прощупывающие меня, строчки. Нет, «давай вместе вжарим по Лондону» там не нашлось – все намного аккуратнее. Например, Маргарита призналась к нелюбви к масонам, что на нее очень непохоже, и в предыдущих письмах масонов не упоминали ни я, ни она. Или – «японцы – варвары, не боитесь ли вы, что они ударят в спину?». Пошла дипломатическая подготовка к моему приезду в Германию, и кайзер пытается нащупать контуры будущих переговоров – он давно понял, что с Александром ему договориться будет сложно, и теперь проверяет меня – царь может сколько угодно бодриться, но слухи о том, как пагубно на него повлияло крушение поезда, по миру гуляют не первый год, а значит договариваться со мной можно попробовать уже сейчас.

Царь-батюшка, зараза такая, сильно мешает – на днях подписал с лягушатниками соглашение, сформировав тем самым союз. Илюха рассказывал, что к этому договору спустя год подписали секретное дополнение – о взаимной военной помощи в случае нападения. Вот этот «секрет» мне не нужен от слова «совсем»! Нет, пересмотреть я его в свое время смогу, но репутация от этого пострадает сильно – международные бумажки в эти времена стараются уважать, и даже главный выгодоприобретатель «пересмотра» – Вилли – начнет задумываться о степени моей надежности как союзника. Ладно, время есть, а значит убедить Александра обойтись без военного союза может получиться.

Франция, тем не менее, союзник вполне качественный: в эту войну они будут воевать добросовестно, годами удобряя собой жирный Верденский чернозем. У Франции хорошая экономика, добротный флот, у них есть колонии. Конфигурация, при которой Германии придется воевать на два фронта, выглядит заманчиво, а ее союзник – Австро-Венгрия – представляет собой стремительно деградирующее образование, которое уже сейчас называют «лоскутным одеялом Европы». Таковым оно и является – «двуединая монархия» держится только на репрессивном аппарате: слишком много народностей и исторически не переваривающих друг друга территорий собралось в одно государство. Пару-тройку лет они повоюют, но немножко подтолкнуть «изнутри», и «лоскутное одеяло» начнет расползаться с душераздирающим треском.

Еще один важный геополитический актор – Османская Империя, «больной человек Европы». Пик ее могущества давно позади, и только географическое положение, которое позволяет в известной степени балансировать между Великими державами, не дает По́рте загнуться окончательно. Англичане видят русские Босфор и Дарданеллы, а тем паче – Суэцкий канал (последний сейчас вообще под прямым английским контролем, потому что в 82 году они отжали у османов Египет), в кошмарных снах. Это – то, что они позволят мне взять только через полную военную победу. Это – то, на чем меня может «кинуть» Вилли, потому что ему моë крышевание трех четвертей морского траффика из колоний в Европу тоже не особо нужно. Придется готовиться тщательно, держа в уме сценарий Крымской войны – когда реально надо, Великие державы очень быстро договариваются.

Очень плохо Османская Империя себя чувствует – в ней живет много людей не больно-то сочетающихся национальностей, которых общая религия «спаивать» в единый субстрат уже неспособна: растет число радикально-оппозиционных, законных и не очень, партий. Регулярно случаются этнические погромы и бунты. Даже если Англия начнет – хотя она уже начала – «накачивать» турков, на внутреннее неспокойствие это повлияет мало, и большой войны Порта рискует не пережить физически. В Османскую империю во времена Крымской войны из нашей Империи сбежали десятки тысяч крымских татар и жителей Кавказа. Иронично – когда я приду освобождать Царьград, им придется бежать куда-то еще. От Империи не спрячешься, рано или поздно все равно догонит!

Англия, как ни странно, беспокоит меня меньше всего. У Британской Империи два стрежня. Первый – это глупость соседей по планете, которые раз за разом, с похвальной необучаемостью, работают английскими «торпедами». Второй – это Гранд Флит. Если с первым стержнем я особо ничего сделать не могу – но некоторые надежды на англофобию Вилли осторожно питаю – то со вторым разобраться при должной подготовке вполне способен.

Вздохнув, я убедился в том, что подданные на берегу кончились, и ушел к себе в каюту. Дав слугам снять с меня верхнюю одежду с сапогами, я прилег на кровать и грустно вздохнул. Голова от этой геополитики болит.

Три дня в Томске, два дня в Нарыме, два – в Сургуте, три – в Тобольске, три – в Омске. Люди сменяли друг дружку бесконечной чехардой, улочки городов почти не отпечатывались в памяти – некогда в атмосферу погружаться, только работа, только прогресс и счастье подданных! Четырнадцать-пятнадцать часов на ногах, вразрез с регламентом перемешивая торжественные и имеющие практическое свойство мероприятия. Пять-шесть многолюдных ужинов каждый день, тут уже не до разговоров в узком кругу, поэтому кидаться деньгами, картами с залежами ресурсов да говорить «программные речи» приходилось почти на бегу, делая в ответ на приглашения остаться подольше печальные глаза и многозначительно вздыхать о том, какая тяжелая доля мне перешла от Никки.

Такой ритм я в целом выдерживал, а вот докторам было гораздо сложнее – едва успевали учить местных коллег пользоваться стрептоцидом. Это, впрочем, чисто для порядка – лекарство нас сильно опередило, и пользоваться им научились все. Маски для лица сюда добраться успели тоже без нас – их носят все, потому что пик эпидемии Томск, Тобольск и Омск – Сургут с Нарымом поселения мелкие и не особо транзитные, так что там обошлось – помнят хорошо и повтора не хотят. Стрептоциду тоже очень рады, и добросовестно полощут им горло для профилактики.

Вторая жертва «ускорения» – это князья. Тяжело бедолагам даются многочисленные приглашения в богатые дома – начинают пить еще до обеда, продолжают за обедом в другом доме, обед «запивают» в доме третьем, и во время ужина в четвертом невменяемое состояние закрепляется окончательно. Лица у них от такого времяпровождения одухотворенные и созерцательные – сомневаюсь, что они вообще понимают, что за время отключки я успеваю перевезти их в другой город, где князья продолжают морально и физически разлагаться. На здоровье – по приезду в столицу приставлю их к делу, и такой вольности терпеть не стану, это мы с ними обговаривали, и они заверили меня в полной преданности Империи. Посмотрим, подтвердят ли они слова делами – я надеюсь на воспитание, которое перевесит склонность к порокам. Ну а нет – добро пожаловать в отставники.