Текст книги ""Фантастика 2025-136". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Виктор Ананишнов

Глава 16

Императорский поезд мерно стучал колесами, медленно отсчитывая версты. Я бы хотел ехать быстрее, но регламент не позволяет. За окном – Польша, то есть – родная Империя. На обратном пути планируется большая поездка по западным рубежам Родины с положенным официозом, а пока путешествуем проездом. Выбирающийся к железной дороге народ машет не хуже других подданных, и я отвечаю им тем же, временами высовываясь в окно и согревая поляков своей безукоризненной улыбкой. Время от времени прикладываюсь к биноклю, осматривая окружающие просторы и усмехаясь подозрительно свежей краске, почти незаметным кучкам забытого строительного мусора, обновленным доскам заборов и прочим непременным атрибутам уважающей себя Потемкинской деревни.

Поезд регулярно сбавлял ход, чтобы принять высоких местных чиновников и достойных Высочайшего внимания предпринимателей. Первые выкатывали краткий отчет о том, что творится на вверенной им территории, вторые получали веление ждать моих полноценных визитов, во время которых чего-нибудь хорошего ко всеобщей пользе неизбежно придумаем.

Черта оседлости законодательно упразднена, дискриминация по религиозному признаку, соответственно, тоже, но никто в эти густо замешанных на поляках, украинцах (многие из последних о своем «украинстве» в эти времена и не подозревают, а я им не скажу и другим не позволю) и евреях места ехать не спешит – земли богатые, населенные, но все сферы влияния и денежные потоки давным-давно переделены. Отсюда тоже ехать не спешат – в Москве много евреев бизнесом занимается, но братьев по вере они и сами не больно-то горят принять в свои объятия. В Центральных губерниях тоже давненько все поделено, поделен и Урал. В Сибири развернуться попробовать можно, но края там малонаселенные, глухие, а староверы, чей капитал там в большинстве, конкурентам не обрадуются. Самое перспективное направление нынче Дальний Восток – южная его часть, если точнее. Но там ТАКОГО намешано – и староверы, и традиционные христиане, и иностранцы, и будущие подданные китайцы. И у всех во-о-от такие амбиции, капиталы и связи. Зачем ехать с насиженного места туда, где шанс на провал почти стопроцентный?

За окном появилась Варшава – ничего так город, не Питер конечно, но и не деревня-Москва. Все-таки Польша – это промышленная жемчужина Империи, и, хоть я собираюсь все критически важные предприятия впредь развертывать на менее взрывоопасных и доступных нашествиям западных соседей территориях – нашествия обречены на провал, но экономический урон неизбежно нанесут –зачем рисковать, если можно подстелить соломку?

На вокзале у нас запланирована длинная остановка – паровозу нужна пища, сиречь вода и уголь – а потому я не стал обижать набившийся в здание и окрестности народ (на 9/10 состоящий из армии и чиновничества) своим сидением в поезде и вышел толкнуть речи. Первая – о том, как рад оказаться здесь, подкрепленная обещанием вернуться и задержаться подольше. Понимание в наличии – цесаревич едет к любимой невесте, и каждая минута задержки для него мука. Человечность тоже показывать нужно – если кто-то вкалывает за троих ради альтруистических целей, закономерно возникнет вопрос – а он вообще нормальный? Нормальный, господа – вот вам маленькая, романтичная, специально спланированная «слабость».

Речь вторая – конечно же про прогресс и XX век. Напоминаем про важность образования и индустриализации, отвешивая Польше комплимент за развитую сеть железных дорог и промышленность.

Речь третья – комментарии к упразднению черты оседлости. Рассказываем о том, что цесаревич и Император подданных на сорта не делят, признавая важность каждого из них для большого общего дела в виде геополитической доминации в обозримом будущем. Во время «экспресс-совещаний» в поезде я указывал местному начальству на недопустимость любых погромов и провокаций – эту гадость нужно пресекать максимально быстро, не дожидаясь пинка из имперского центра. Пресекать по возможности гуманно и в полном соответствии с законами Империи. В зоне бывшей черты оседлости более чем достаточно военных и полицейских чинов для того, чтобы часа за три ввести в любом городе комендантский час и разогнать всех по домам, чтобы не мешали проводить расследование. Теперь, если начнутся погромы, я смогу с чистой совестью отправить в отставку местное начальство и поставить случившееся на вид министру Дурново: вы что, совсем мышей не ловите? А ну-ка работать!

Дурново – обоих – однажды придется выгнать из госаппарата поганой метлой. Задача менее сложная, чем разобраться с дядей Лешей, но волевым решением этого сделать нельзя – придется копить косяки. Министр Дурново работает где-то в районе двадцати минут в день, если не считать заседания Госсовета и плановые отчеты мне и отцу. За него вкалывает заместитель – Вячеслав Константинович Плеве. С Плеве мне по пути – он не лишен недостатков, но кто вообще их лишен, кроме прекрасного меня? О карьерном росте мы с Вячеславом Константиновичем не говорили. Не говорили и о министре – не этично – но несколько дней подряд говорили о делах МВД, и впечатление у меня сложилось великолепное.

Младший Дурново – который директор полиции – в плане прилежности получше, но коррупцией от него разит за версту, и даже такая неприятная попытка «подвести» ко мне Гинцбурга ничуть Петра Николаевича не исправила – просто взятки берет теперь осторожнее, а отрабатывает их скромнее, упоминаниями имен «доноров» в уместные моменты. Ждем отчеты с мест – проверим, как полиция работает в целом, и если работает плохо, Петр Николаевич отправится на почетную пенсию – к нему Император любви испытывает меньше, чем к министру.

Речь четвертая, новинка – о важности профессиональной этики во всех сферах жизни. Если взялся за дело – делай его хорошо. Зашитый между строками посыл – дисциплина и этика начинаются с начальства, и, раз я тут весь в мыле бегаю в попытках починить то, что порою с Петровских времен сохранилось, значит и другие должны работать на совесть. Особенно – на государственных должностях и там, где решения начальника прямо сказываются на судьбах подчиненных. Империя – это симфония, и именно к ней мы будем стремиться на протяжении моего правления.

Вернувшись в поезд, я зарылся в прибывшую корреспонденцию, и хорошее настроение, продиктованное скорым свершением большого геополитического сдвига и налаживанием личной жизни (наконец-то!), полетело в помойку.

Причиной стала телеграмма с Львом Николаевичем Толстым в главной роли. На Валааме его встретили правильно – как вернувшегося в лоно Церкви блудного сына. Вернувшегося не самостоятельно, а гораздо круче – через мое посредничество. Важность фигуры Льва Николаевича и без того велика – «толстовцы» же не только у нас есть, а по всему миру – а теперь это все превратится в мою «мягкую силу». Мою и РПЦ – последние готовятся к возвращению патриаршества и обретению земель. Выборы патриарха назначены на следующий год, но это сейчас не актуально.

Прибыл значит граф в «санаторий» и благополучно заселился в келью. Мои условия тамошние попы соблюли – жилище для старенького графа подобрали теплое, без сквозняков и вредителей. Да, все еще каменный мешок с тюфяком, но Лев Николаевич хотя бы не простынет. Пост ему выписали не строгий, с частой рыбкой – тоже для сбережения ценного здоровья. Первые дни все было отлично – граф честно отрабатывал епитимью в виде многочисленных молитв, добавляя сверху молитв от души. От пера и бумаги воздерживался, хоть в келье и то и другое имеется. Временное явление – ну не может внутренне переродившийся Толстой просто так взять и завязать с литературой, ибо такие потрясения обязательно потребуют рефлексии и художественного изложения.

Вот финальная фаза «перерождения» у меня горечь и вызывает. Жена Толстого и его дети держались долго, а Ясную поляну мне пришлось охранять казаками, иначе несчастную Софью Андреевну бы попросту линчевали охреневшие от накала оккультного бреда «толстовцы». Ишь ты, бес во плоти! Ату ее! Церковь помогла – осаживали народ, а сами жители Ясной поляны привычно игнорировали очередное «чудачество» «бар». Грамотные они, эти бояре, и через это страсть неистребимую к чудачествам имеют. Лучшим выбором для Софьи Андреевны стал бы уход в женский монастырь, но кто осудит ее за то, что она решила бороться? Она вам не кроткая, на все согласная овечка, а дама с деятельным характером. Как ни крути, она в этой ситуации главная жертва, и обошлись с ней настолько несправедливо, что даже образчик смирения на ее месте начал бы задавать сакральный вопрос – «какого лешего здесь вообще происходит⁈».

Старшие дети, конечно, грустили – а кому такое понравится? – но приняли случившееся смиренно, сосредоточившись на учебе, карьере и собственных семьях. Полагаю, надеялись, что Лев Николаевич «охолонет» или просто успели хорошо изучить папенькин сложный – в полном соответствии с силой таланта – характер, а потому махнули рукой.

Младшие дети такой возможности лишены – они маленькие, им плохо, они не понимают, что вообще случилось, и им очень хочется вернуть домой папу и снова видеть улыбающуюся маму. Собрав младших детей, Софья Андреевна под охраной казаков отправилась туда же – на Валаам, с целью устыдить так сильно нагадившего ей мужа.

Тщетно уговаривали ее попы и тамошние гражданские чиновники передумать – Софья Андреевна перла как танк, в унисон с детьми громко повторяя молитвы, умываясь святой водой и неустанно осеняя себя крестными знамениями. Остановившись у стен монастыря – внутрь не пустили – они с детьми простояли на коленях больше суток перед окном кельи Льва Николаевича с молитвами и увещеваниями. Плакали все, кому «повезло» эту сцену наблюдать – кое-кто, уверен, в «беса» свято и истово верил, но народ у нас сердобольный, и такая картина мало кого может оставить равнодушным. Толстой к мольбам оказался глух и завесил окошко рубахой – отгородился, так сказать.

А ведь осень – холодно, земля сырая, ветер ледяной и дождь. От попыток укрыть их одеялами, напоить горячим и накормить Софья Андреевна с детьми отмахивались, демонстрируя силу духа и любовь к главе семейства. К исходу суток младшие дети: Ване 2 годика, Саше – шесть лет, Алексею – десять, Мише – двенадцать – начали кашлять, чихать и дрожать от закономерной лихорадки.

Попы не выдержали и сходили к Толстому с дипломатической миссией, вернувшись с ответом – детей граф готов взять к себе хоть сейчас, а дурной бес их, получается, в свои проделки втягивает да уморить хочет. Покуда Софья Андреевна не уйдет с глаз долой – прямо в женский монастырь, от беса избавляться – Толстой кельи не покинет, продолжив истово молиться за спасение любимых деток. Такое вот «непротивление» получается, в полном соответствии с собственной Льва Николаевича концепцией – у них с Софьей игра «кто кого пересидит», а отдуваются за это дети.

Участники противостояния к этому моменту устали, морально выгорели, озябли, и предложенный Львом Николаевичем компромисс сочли приемлемым, начав морально давить на Софью Андреевну – ступай, мол, в монастырь, авось и вылечит тебя Господь. Вымотанные до предела дети к этому моменту вовсю клевали носами. Исключением стал двухлетний Ваня – он начал плакать, просить кушать и тянуть к Софье Андреевне ручки, надеясь согреться на теплой материнской груди.

Состояние самой графини тоже было хуже некуда: вопиющая несправедливость, черствость бывшего мужа и окружающих людей, отказ старших детей ехать с ней на Валаам, долгий голод, озноб, общее напряжение последних недель – все это просто обязано было привести либо к аварийному отключению организма (обмороку) либо буйной истерике. Увы, случилось второе – с нечленораздельными криками Софья Андреевна оттолкнула ластящегося к ней Ваню. Мальчик упал очень плохо – затылком на острый камень, перестав плакать навсегда.

Общественное мнение из условно-сочувственного (одержимые же за свои поступки не отвечают, их нужно жалеть и предлагать монастырскую помощь) стало резко осуждающим и гневным. Какая мать станет убивать своего ребенка? Значит ничего в Софье Андреевне человеческого и не осталось уже – бес пожрал ее целиком, оставив лишь оболочку. Остальных детей быстренько втянула в себя толпа, а вот «винтить» графиню было страшно – это же настоящий демон, причем демон агрессивный и неприглядно выглядящий: грязное рубище на теле, растрепанные волосы, бледное от недосыпа и стресса лицо с синяками под лихорадочно горящими глазами. Едва ли она в тот момент вообще понимала, что происходит, рефлекторно реагируя на агрессию шипением, криками, скрежетом зубов и выставленными вперед ногтями. Казаки, тем не менее, чувство долга с испуга не утратили, и, осенив себя крестными знамениями, начали окружать графиню с трех направлений – там берег рядом совсем, крутой и скалистый. Софья Андреевна соответственно начала отступать по естественно сложившемуся «коридору», пока не споткнулась о камень и не рухнула вниз, ударяясь о камни и скрывшись в неспокойной из-за дождя и ветра ледяной воде Монастырской бухты.

Достать ее смогли только через полчаса – некоторые казаки не раздумывая сразу бросились следом за охраняемым объектом, но неровная линия берега, течения, замысловатость траектории и почти шторм сделали свое дело.

Когда тело Софьи достали из воды, тучи на небе разошлись. Очередное совпадение, принятое за ЗНАК – бес убедился в бесперспективности дальнейшего пребывания в жене Толстого, и, устав терпеть агонию – не просто же так ему молитвы и само нахождение в святом месте давались! – со злости убил носительницу. В этот момент Толстой вышел к народу – они с детьми обнимались и плакали (полагаю, будь там старшие, они бы справедливо накостыляли вредному папеньке), Лев Николаевич публично признавался в любви к Софье Андреевне – если бы только в ней не было беса! – и молил Валаамское духовенство похоронить ее по всем правилам, а не как дето– и самоубийцу.

Посовещавшись, батюшки учли масштаб личности Толстого, необычность ситуации, мою записку с просьбой холить и лелеять Льва Николаевича, измерили – когда прямо перед тобой заливающаяся слезами толпа это сделать очень легко – общественное мнение и дали свое разрешение похоронить Софью как добрую христианку, а не грешную самоубийцу.

В газетах всего этого еще нет, но появится неизбежно. Чего стоит такой прецедент в стране, где подавляющее большинство населения в полной мере обладает религиозным мышлением и искренне верит в существование высших сил? Добавляем сюда «мировую практику» в виде патриархата с соответствующим отношением к женщине, и получаем ультимативную схему общественно-одобряемого развода с надоевшей супругой. Сюда примешивается старый добрый капитализм – допустим, приняли в богатую, но лишенную мужского наследника семью нищего, но перспективного хмыря, получившего в приданное огромное состояние. Можно попросту объявить жену «бесом», развестись и спокойно жениться во второй раз, сохранив капиталы и статус. Это же самая настоящая диверсия против института семьи! Потенциальные миллионы сломанных судеб!

Вздохнув, я отложил отчет и вооружился пером и бумагой. Пара часов разговоров со Львом Николаевичем (хороших разговоров, созидательных и очень полезных для Империи!), один ответ «без задней мысли» на показавшийся незначительным вопрос, и на выходе получилась отборнейшая мерзость, которую давить нужно в зародыше и «еще вчера». «Благими намерениями вымощена…» – это не досужая поговорка, а вполне себе правда. Разве я хотел вот такого? Мне просто был нужен Толстой и стоящие за ним люди. Мне было нужно расположение РПЦ. Что ж, масштаб личности нельзя не учитывать – Лев Николаевич же суперзвезда, и «просто» с ним и быть не могло. Какой урок отсюда можно извлечь? К сожалению, никакого – Софью Андреевну и детей очень жалко, прецедент крайне опасный, но, знай я расклады наперед, я бы все равно поступил так же. Правитель должен мыслить рационально, и случившееся Империи на руку. Цинично и противно, но оно того стоило. Теперь нужно купировать проблему разводов по причине «не баба то, а бес всамделишный» как можно быстрее и эффективнее. Здесь уже даже не ради Империи, а ради самого себя, чтобы не грызли совесть и чувство вины за неправильное решение.

Первое – объявить кого-то «бесом» может только Синод единогласным решением и после серии обрядов. «Охоты на ведьм» нам тут не надо, и если обвиняемый способен отстоять воскресную службу не потеряв сознание, может произнести символ веры и наложить на себя крестное знамение, значит его ложно оговорили – здесь в дело включится обычный суд, за ложные свидетельства у нас статья предусмотрена. Потом, когда появится Патриарх, за ним закрепится право «вето» – он слушает Синод, но полноту церковной власти имеет. Такие же «костыли» разработаем для всех актуальных религиозных конфессий Империи – прикажу привлечь профильных служителей. Очень большой порог вхождения в процедуру появляется – до Синода поди достучись, а на местах пусть разбираются батюшки – впятером соберутся, «испытают» обвиняемую или обвиняемого, и, в случае неспособности оного пройти испытания, вопрос поступает сначала на городской уровень, потом – губернский. На каждом этапе испытания повторяются – «на местах» батюшки сговориться с каким-нибудь шибко хитрым купцом смогут, но на уровне губернском взятки резко вырастают, причем без всякой гарантии – последнее слово ведь за Синодом, и заносить уже ему решатся только совсем уж богатые да знатные. Таких не то чтобы много, а значит я лично смогу присмотреть за процессом.

Покачав усами, я перечитал полученный проект указа и решил, что этого достаточно. «Охота на ведьм» так и так будет, и где-нибудь кого-то попросту удавят, но это уже заботы полиции – убийство оно убийство и есть, как бы душегуб его не обосновывал.

Глава 17

Как-то я слышал рассуждения, что, мол, разница в ширине железнодорожной колеи между нашими и европейскими железными дорогами продиктована военными причинами – мол, затруднить потенциальным вторженцам снабжение оккупационных контингентов. Может у какого-нибудь деятеля такие мысли и возникали, но только в качестве дополнительного аргумента. Просто в Европе кое-где до сих пор сохранились еще Римские дороги, и ширину колеи взяли по стандарту колеи древнеримской повозки. У нас – я уже в эти времена справки навел – Римских дорог не было, но было желание экспериментировать, поэтому три первые отечественные железные дороги имели три разные колеи. Впоследствии стандартом стала колея Николаевской железной дороги – ее строили по опыту Америки, которая весь XIX век угробила на создание железнодорожной сети. Гордиться тут нечем – железная дорога она железная дорога и есть – но на парочке приёмов мне удалось повеселить народ шутками о том, что Европа смотрит в античность, а мы – в будущее.

По-хорошему дороги надо бы стандартизировать – экономия на логистике получится огромной, а оккупации я не боюсь, ибо намерен оккупировать кое-чего сам. Но это же офигеть как дорого и долго – сейчас и в ближайшие десятилетия нам такое не по карману.

В общем – еще на западных границах Польши, где нашлись колеи европейского образца и поразивший меня масштабами комплекс специализирующихся на перегрузке добра из европейских составов в наши предприятий – торговый оборот между нами и Европой как ни крути огромен – нам всем пришлось перебраться в предоставленный немцами поезд. Поскромнее, но это не из-за демонстрации пренебрежения к такому важному мне, а потому что немецкая монархия в принципе скромнее живет.

Там же, на западных границах, я немного сошел с пути и посетил «Угол трех Императоров» – треугольник земли в месте слияния рек Черная Пшешма и Белая Пшешма. Рядом стоит городок Освенцим, которому в этой реальности, очень надеюсь, печальной славы заиметь не удастся. Реки делят землю на три кусочка – один берег наш, второй – немецкий, третий – Австро-Венгерский. На своей земле мы провели молебен. Немецкому берегу я улыбнулся, дав себя сфотать. Печально-грозное лицо было подарено австриякам – тоже с фотографиями. Сигнал очевиден, и уже завтра вся Европа будет его обсуждать. Да, немного эскалирую, но это же не камень к австриякам полетел, а стандартный месседж «мы войны не хотим, но ежели дадите повод…».

Во время пересадки к нам присоединились увешенные орденами и страшной силы погонами немцы, которые будут нас сопровождать до Берлина. Прекрасная возможность для меня попрактиковать немецкий – акцент есть, но языкового барьера нет – я понял все, что говорили мне, а визави, соответственно, поняли меня. Многие высокопоставленные господа из «родной» свиты с немцами оказались лично знакомы – аристократия же, столетиями связями обрастали и регулярно путешествуют куда придется.

Отдельного упоминания заслуживает обнаружившийся в группе «проводников» Алексий Петрович Мальцев, протоиерей и настоятель посольской домовой церкви святого Владимира в Берлине. Ему принадлежит успешно воплощенная ныне идея о создании Свято-Князь-Владимирского братства – благотворительной организации, которая помогает оставшимся в Германии без средств к существованию российским подданным любого исповедания и православным христианам любой национальности. Примерно то же самое, что я создал в Индии. Как по мне, строить планы и распоряжаться финансами нужно аккуратнее, чтобы в ситуации «без штанов за бугром» не оказываться в принципе, но с метафорического дивана так рассуждать легко. Одно дело если человек проигрался в карты, и совсем другое – если его в темном переулке «пощипали» лихие людишки. Да много чего может случиться, а консульские услуги и хоть какую-то материальную помощь уважающая себя страна своим подданным должна оказывать в любой точке земного шара.

Алексия сопровождал наш посланник в Германии – Павел Андреевич Шувалов, лысеющий усатый генерал шестидесяти с хвостиком лет. Мы с ним в последние месяцы очень старательно переписывались, и Павел Андреевич, будучи твердым и последовательным сторонником сближения России и Германии, смотрел на меня с величайшим восторгом – наконец-то Августейшая персона поняла, с кем лучше заключать союзы!

При себе Павел Андреевич имел золотую шпагу с алмазами – наградное оружие «За храбрость» у нас проходит по категории «прочие награды». Заслужил полностью, во время крайней Русско-Турецкой войны.

Пока мы все вместе пили кофе под обсуждения погоды – она сегодня отличная – моего пути от Петербурга до сюда, конечно же «изгнания индийского беса» и благополучно попавшей в газеты «трагедии на Валааме», поезд уносил нас вглубь Германии, и я не без удовольствия отмечал, как имеющие сомнительное удовольствие проживать рядом с железной дорогой немцы выстраивались на меня посмотреть и не гнушался махать им рукой. Каждая группка людей обязательно сопровождалась приглядывающими за ними полицаями и солдатами – тут вам не Родина, где народ на мой проезд нередко смотрел без всякой организации, часто – с деревьев и даже телеграфных столбов да крыш, а настоящий «орднунг». Нет, это не хорошо и не плохо – просто особенности менталитета, территорий и всего остального. Европа – это огромное население на достаточно скромных, но весьма плодородных землях. Европа – это перманентная резня с соседями, и в таких условиях без развитого бюрократического и репрессивного аппаратов попросту не выжить. Европейцы любят «приглядывать» друг за дружкой, и привыкли, что за всеми ними приглядывает Большой брат.

Путь до Берлина неблизкий – Германия же только на контрасте с Россией кажется маленькой, а так-то офигеть огромная – и одним днем, учитывая, что сейчас дело уже к вечеру, его преодолеть не получится. Я не против спать в поезде, но дипломатический визит так не работает – придется остановиться на ночлег в городе Франкфурте-на-Одере. Деревеньки на нашем пути выглядели неплохо – опрятно, чистенько, но народ по внешнему благосостоянию – а ведь на наш поезд смотреть выходили, одевшись в лучшее из имеющегося – ничуть от подавляющего большинства наших крестьян не отличался. «Середняки» они и есть «середняки». Город Познань, который мы проехали без остановок, смотрелся очень атмосферно и порадовал взор обилием промышленных предприятий, забегаловок с лавками и классическими, дофига важными бюргерами. Архитектура умиляет – у немцев она весьма уютная. Центральные и важные улицы замощены камнем, в большинстве – земляные, как и везде. Имелись и депрессивные районы – в них все еще чистота и орднунг, но народ и дома несли на себе печать упадка. Нищета – это фон современного мира, и Германия, учитывая чудовищный объем экономики, могла бы справляться и получше. Социально-ориентированное государство – порождение совсем других, несоизмеримо более сытных времен. Что ж, я не против подать всему миру пример, уничтожив такие милые проявления царящего на планете «социал-дарвинизма» как голодная смерть и безграмотность. Нет, кто-то особо умелый несмотря ни на что в канаве помирать будет, но тут уж извините – государство дает инструментарий и способы изменить жизнь к лучшему, но бегать за каждым люмпеном с жалобными просьбами взять «гуманитарку» и устроиться пусть и на тяжелую, низкооплачиваемую, но дающую шанс встать на ноги работу государство не обязано.

Хорошо немцам – им электрификацию не на ⅕ суши проводить, а на относительно компактной территории. Опять же – могли бы справиться и лучше, потому что у них «Сименсы» и прочие электронно-проводные конторы уже много лет работают. В деревнях электричества не было, и даже Франкфурт – большой, процветающий, индустриальный город – электрифицирован целиком не был. Полагаю, глобального плана электрификации у немцев не существует, и они просто «запитывают» кусочки территории по мере необходимости. Мне в этом плане, как ни странно, удобнее – в деньгах и человека-часах получится очень затратно, но электрическая сеть при этом будет предельно унифицированной, с запасом мощности на ближайший век: на моей любимой долгой дистанции получится существенная экономия, а вот немцам придется «подтягивать» устаревающие узлы по мере необходимости.

Телеграммы от любимой невесты и мои ей ответы вышли почти на уровень чата в реальном времени: на каждой встречающейся телеграфной станции в поезд забрасывали аккуратно упакованные конвертики. Там, где до станции далековато, поезд «перехватывал» верховой курьер – Высочайшая почта все же. Напряжение в телеграммах и душах росло – «мы уже так близко! Так скоро мы наконец-то встретимся! Как уснуть этой ночью и найти в себе силы не сбежать во Франкфурт?». Мои ответы были не хуже – «как найти в себе силы не вылезти ночью через окно и не вскочить на первого попавшегося коня, галопом устремившись в Берлин?». Мило и заставляет сердце сбиваться с ритма. Самоконтроль в моменты получения телеграмм я осознанно слал подальше, давая спутникам-немцам полюбоваться моей восторженной, влюбленной рожей.

На площади перед Франкфуртским вокзалом состоялось мое первое прямое обращение к немецкому народу – регламентом не предусмотрено, но никто не осудит: говорил-то я только хорошее, похвалив архитектуру, промышленный комплекс и высоко отозвавшись об управленческих дарованиях правительства. Не преминул и напомнить об историческом бэкграунде, немного передернув факты – «немцами» во времена Петра для простоты называли всех, кто не швед и не англичанин, и собственно немцами в окружении Петра были далеко не все – тогда в России было очень большое голландское лобби. Хроноаборигенам, впрочем, об этом напоминать необязательно. Наши народы – великие и классные, и союз между такими хорошими соседями является естественным и правильным.

Заселившись в гостиницу, занимающую пятиэтажное, непривычно-узкое фасадом здание с видом на Одер и католический собор на том берегу, мы поужинали в гостиничном ресторане – очень достойный «мартинский гусь» с картошечкой, какой-то суп со сложным названием, и, в качестве комплимента русским гостям, ватрушки на десерт.

После ужина я ответил на новенькую телеграмму, мы попрощались с немецкими спутниками, и я отправился в кабинет в своих апартаментах, до поздней ночи разговаривать с посланником и прибывшими со мной шишками из торговых, военных и дипломатических ведомств – проговаривали критически важные моменты с целью закрепить их в памяти, посланник добавлял некоторые черты к местным персоналиям, с которыми мне суждено встретиться, и прорабатывали протокольные нюансы. В частности – мое позиционирование рядом с Вилли, которое крутилось вокруг его искалеченной руки: она ни в коем случае не должна попадать на фотографии и – желательно – даже на глаза простолюдинам. Мне предписывается не обращать на руку внимания, но ненавязчиво прикрывать ее собой в нужные моменты – Вильгельм такое поведение оценит.

Император-инвалид – палка о двух концах. С одной стороны – ультимативная, психо-физическая травма не может не вызывать у Вилли комплексы и желание продемонстрировать, насколько он круче полностью здоровых людей – на этом его можно и нужно ловить так, как мне надо. С другой – та же травма приведет к большим обидам, если я перегну палку. Любое проявление жалости и снисходительности с моей стороны приведет к провалу, ибо ничего хуже для Вильгельма и быть не может. Нельзя и скатываться в длинные лекции «на пальцах» – Вилли старше меня по возрасту, а значит я неизбежно нарвусь на реакцию «чего это малолетка меня жизни учит?». Придется доносить информацию аккуратно, налегая на вопросы и прося советов – Вильгельм многие годы положил на то, чтобы доказать окружающим, что в дипломатии он разбирается не хуже старика-Бисмарка. Да, совсем уж придурком он меня считать не станет – не тупица же, и реальные дипломатические и прочие достижения учесть способен. В его глазах я должен быть кем-то типа него самого – такого, каким он кажется себе самому: энергичным, самостоятельным правителем с собственным видением. В моих глазах он должен видеть уважение и стремление найти ту самую «родственную душу». Не заискивание, не фанатизм и прочие «телячьи» чувства – боже упаси! – а признание его мудрости и опыта. Давать советы мне можно и нужно, но советы – это не позиция «младшего политического партнера». У нас тут типа «союз равных», с возможностью немного поддушивать друг дружку в своих интересах – Вильгельму термин «многовекторность» ух как понравился, и он регулярно им пользуется.

И как бы мне уединиться с Марго еще до свадьбы для предварительной «консумации» брака?