Текст книги ""Фантастика 2025-136". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Виктор Ананишнов

Постучав трубкой, я вздохнул на тусклую, мокрую и зябкую природу и отправился следом. Тоже замерз.

В жарко натопленной – юный король не без пинков привыкшей к теплой и уютной Гатчине жены на отопление не скупится – гостиной центром притяжения служил восседающий в своем кресле (до второго этажа, где мы и находимся, провели временный пандус) Александр. Все уже давно поняли, что реакция на попытки обсудить политические дела у Императора одна – вежливый посыл назойливого визави подальше, в актуальный район моего пребывания. Александр здесь как почти частное лицо, и только нам с ним известно, что эти большие посиделки – последние в жизни Императора.

Блистал он воистину как в последний раз, каждый миг своего пребывания на людях излучая бодрость, гордость и харизму и подкрепляя впечатление неизменно вызывающими громкий хохот, пусть и не лишенные некоторого анатомизма, остроты. Последний бенефис последнего русского самодержца в классическом понимании этого статуса.

Больше всего внимания, разумеется, уделялось Ксюше – соскучились друг по дружке, а она теперь целая Королева и мать Наследника. Тяжело в семнадцать-то лет, и отцовская любовь на глазах превращала ее в ту самую очаровательно-наглую и беспредельно милую девочку-подростка. Лишь на короткие минуты – Ксюшу сильно изменили пережитое на свадьбе, новый статус и новые заботы, беременность, роды и первые, самые страшные дни, когда маленький Эрик, названный так в честь легендарного датского короля по прозвищу «Победоносный», был подозрительно тих и почти не ел, словно решая, остаться на этой планете или нет.

В глазах сестренки поселились доселе неведомые, холодные, волевые искорки. О легкомысленном беге и не больно от него отличающемся, неприлично быстром шаги, которыми она носилась по коридорам такого большого дома, она само собой давно позабыла, взамен обретя почти летающую, гордую походку и соответствующую высокому статусу плавность остальных движений.

Дагмара своей любимицей довольна – все это не из ниоткуда взялось, а кропотливо вкладывалось в принцессину голову чуть ли не с самого рождения, и за прошедшее время всего лишь распаковалось и активировалось.

А вот Кристиан изменился не особо – он уже взрослый мужик, а такие как правило меняются гораздо дольше и незаметнее. Народ своего нового короля любит – с настолько испорченной свадьбой, при учете имевшейся и к старому монарху любви, иначе и быть не могло. Точнее, могло бы, начни Кристиан ломать то, что работает, но он же не идиот, и спокойно продолжает внутри– и внешнеполитический курс своего отца.

Увидев меня, просмеявшийся от очередной шутки Александра британский монарх воспрял духом и с выражением лица «вспомнил о важном!» направился ко мне:

– Милый кузен, я ужасно не хочу влезать в твои дела, но мой назойливый премьер жутко надоедливо просил меня узнать, для чего на Кавказе проводятся какие-то «масштабные работы»?

Вопрос прозвучал «архиуместно» – громко и во время естественной паузы, то есть услышали его все.

– Какой простак, – прочитал я по губам прищурившегося от очередного осознания перспективности такого-то короля Вильгельма.

Согласен.

Глава 13

Никак не могу привыкнуть к этому проклятому запаху.

– Почти и не осталось их, зубров, – голос мой, однако, оставался тих и спокоен, словно без остатка впитываясь в теплый, потрескивающий поленьями из камина, полумрак спальни Александра. – Великая удача, что моему Кирилу удалось отыскать и купить так много: восемь самок и трех самцов. По миру, говорят, уже меньше сотни этого зверя осталось. Бог даст, будут теперь у нас в заповеднике под присмотром плодиться – птичку-Додо изничтожили, так хоть зубров сберечь.

Бледное, изрытое углубившимися морщинами лицо почти дремлющего Императора тронула тень улыбки – вместе со мной радуется новой зверушке, которую сбережет наша гостеприимная Империя.

Самый тяжелый день был вчера – тогда Александр почти ушел, но в последний момент жуткая лихорадка и надсадный, до крови, кашель отступили, а сознание вернулось. Неожиданное облегчение на последнем этапе смертельной болезни штука нередкая. Дагмара, третьи сутки дежурящая у кровати почти ушедшего супруга, в последний раз поблагодарила Господа за то, что не дал Помазаннику угаснуть. Привычка, черт бы ее побрал – это же не первый случай, когда Александр в последний момент приходит в себя и становится свеж и бодр.

Немного поругав напугавшего ее супруга – ласково – Императрица объявила, что уходит отсыпаться, а утром за завтраком собирается поговорить с Александром об избытке во дворце сквозняков – продуло, мол – и отбыла в свои личные покои.

– А потом с Сахалина новости пришли – туда много с Дальнего Востока на промыслы народу прибыло, а с ними ученых всех мастей, которые к каторжанам доселе ехать стеснялись. Им удалось переоткрыть Стеллерову корову – смешной такой зверь, навроде моржа, но без бивней.

– Почему «пере»? – не став утруждать себя произнесением половины звуков, спросил Император.

Я только за – пусть экономит силы для прощания с Дагмарой, Олей и моей «малой» семьей из трех (включая меня) человек. Совсем скоро, и убежать подальше от этой сцены – главное мое желание. Не стану.

– Считалась, что эта зверушка была уничтожена к середине 18 века – вкусная очень, зараза, и мяса в ней много.

– Попробовать бы! – разохотился Александр, посмотрев на меня весело прищуренными, воспаленными глазами.

– Видели три штуки, – и не думая чувствовать вину развел я руками. – Одну мертвую нашли – подрал кто-то сильно, кровью истекали. Приказ наловить и начать заботиться убыл, но кто его знает, как повернется – не то что мы с тобой, а еще и Колька не попробует.

– Не вколешь? – прищур Императора стал подозрительным.

– Даже не представляешь, как сильно хочется, – признался я. – Но я уважаю твое решение и благодарен за то, что столько времени оберегал меня.

– Я ухожу со спокойной душой, – открыл глаза полностью Александр. – Зная, что оставляю Россию в надежных руках.

В горле перехватило, стул словно ушел вместе со мной куда-то вниз, а душу тем временем заливала сладкая патока. Россия! Вся – от Черного до Восточно-Китайского, с бесконечными недрами и миллионами – а за поколения миллионами миллионов! – людей, готовых и даже падких на грандиозные свершения! Эта земля скудна теплом, большая ее часть – болота, леса и заснеженные пустоши (собиратели фольклора к малым народам Севера давно отправлены, их самобытную культуру нужно беречь), но она щедро одаривает своих сынов, которые трудом доказали – берется по-праву! Сейчас, на рубеже веков, Россия с присущей ей неторопливостью карабкается на пик силы, и лишь многочисленные, сокрушительной мощи пинки смогли сбить ее с этого пути – там, в другой, почти уже стершейся из памяти и мыслей реальности. Но даже так – встала, переобулась в новую социально-экономическую формацию и таки вскарабкалась туда, став одной из двух могущественнейших империй в истории. Здесь же… Здесь от перспектив и возможностей кружит голову, ибо я точно знаю, что у меня есть или вскоре появится, и чего из этого у врагов не будет – осталось грамотно разыграть козыри, и моя Империя рванет даже не раскочегаренным паровозом, а высокотехнологичным сверхскоростным поездом.

– Не подведу, – взяв себя в руки, от всего сердца пообещал я.

Ободряюще кивнув, Александр с улыбкой посмотрел в потолок:

– А ловко ты тогда Альберту про Кавказ ответил!

– Про то, какой на берегах Черного моря будет здоровенный курорт я могу рассказывать сколько угодно! – хохотнул я.

Хорошая легенда, политических партнеров прямо ошеломляет своей неожиданностью. Посерьезнев, я с совершенно искренней тоской спросил:

– Может еще поживешь, пап?

– Будет, – отмахнулся Александр. – Когда твое время придет – поймешь меня.

– Когда ребенку говорят «подрастешь – поймешь», он обижается, – улыбнулся я. – Но потом приходит время, когда он и вправду вырастает и понимает.

– Так! – тихо засмеялся Император и попросил. – Позови всех.

– В последний раз исполню ваш приказ, Ваше Императорское Величество! – подскочив со стула, козырнул я.

– Шут!

* * *

Ненавижу похороны.

– Ой на кого ж ты нас поки-и-ину-у-ул… – холодный воздух столицы пронзил еще один полный горя женский плач.

Впрочем, кто их вообще любит?

Семнадцатого ноября 1892-го года покинул наш мир Александр Третий, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса Таврического, Царь Грузинский и прочая, и прочая, и прочая.

Похороны я немного изменил, настояв на допущении к процессии как можно большего количества простолюдинов – хотя бы издалека посмотреть – и один Господь знает, чего мне стоило уговорить вдовствующую Императрицу Марию Федоровну согласиться на такое – не одобри Александр лично, превратив «небывалое» чуть ли не в последнюю волю, хрен бы она «добро» дала. Петербург начал готовиться за три дня до похорон. Привлеченные армейские и гвардейские части были призваны следить за порядком и не допускать давки, были сформированы коридоры и места, где можно легко перекрыть людской поток так, чтобы он не навредил сам себе.

Тем не менее, уменьшать стандартное в таких случаях сопровождение я не стал, и поэтому с нами шествуют Конвой, высшее офицерство Гвардии, армии и Флота, полицейские и гражданские чины высокого уровня, а мрачной торжественности придает здоровенный оркестр при помощи траурных маршей.

Еще один сегмент процессии резко контрастирует с бело-черной, траурной гаммой прости-Господи «мероприятия»: колонною следуют знаменосцы от каждого субъекта Российской Империи. Как бы «присланные», но это только так называется – за два дня из Зауралья до столиц без дирижабля не добраться, поэтому знамена вручили достойным уроженцам или временно прибывшим в эту часть страны жителям регионов.

Все крыши – под наблюдением, все пропущенные на маршрут похоронной процессии обыскиваются, а потому едущие на большой – не хочется называть это «телегой», но это слово подходит лучше всего – телеге, у открытого гроба Императора я, Марго, Дагмара и спешно прибывшая Ксюша чувствовали себя вполне безопасно. Я чувствовал – дамы целиком заняты горем, и я стану последним, кто их за это осудит.

Телегу тащила шестерка белоснежных тяжеловозов, верхушка отечественного духовенства тянула молебны, тяжелые тучи роняли на погруженный в траурный колокольный звон, плач и горькие крики город первый в этом году снег. Слева и справа, вдоль домов, густо перемежаясь с солдатами, стоял крестящийся, снявший шапки, кланяющийся и плачущий народ. Александр уходил торжественно, а вместе с ним словно уходило что-то совсем иное, неосязаемое и невидимое, но прекрасно чувствующееся – сегодня мы провожаем не только покойного Императора, но и целую эпоху. Эпоху, наполненную звоном шпаг, выстрелами однозарядных пистолетов и «карамальтуков», смачными залпами пушек и первыми, но громкими и навсегда изменившими мир лязгами сочленений машин. Эпоха, в которую было принято аккуратными коробочками шагать на картечные и ружейные залпы. Эпоха, когда понятие «честь» являлась основой аристократического бытия, но почему-то совсем не мешала воровать. Эпоха, когда до взрослых лет доживал хорошо если один из пяти младенцев. Эпоха, когда любая царапина могла отправить своего носителя в могилу. Эпоха, когда собравшийся на рыбалку мужик обязательно сначала задабривал Водяного. Многое из этого имеется и сейчас, но на то оно и переходный период.

Скользя взглядом по лицам людей и благодаря их едва заметными кивками, внутри я морщился. Горечь утраты Царя прошла быстрее, чем ожидалось, но лишь потому, что я давно к этому дню готовился и успел эмоционально выгореть, и морщился я не от нее – просто в очередной раз полюбовался на извечное «король умер, да здравствует король». Казалось бы – все, все полномочия и обязанности у меня, Александр демонстративно не лезет, я – стараюсь и рву задницу, но все равно в глазах окружающих я был наследником, но не более. Мало ли что со мной могло случиться – от отцовской опалы до неудачного падения с фатальным исходим. Раз – и нету Жоры, а усилия на завоевание его расположения уже потрачены. Ну неприятно и ненадежно!

Теперь – все, финальная форма изменений в обращенных на меня взглядах. На плечи от этого словно опускается гораздо более тяжелый, чем раньше, груз, но от этого подбородок в горделивом порыве лишь вздымается выше. Слабость? Страх? Сомнения? Не знаю таких слов, господа – у нас здесь Великий План моего авторства, будьте добры его уровню соответствовать – так, как это делаю несгибаемый и упорный я.

А как горько смотреть назад! Там, за небольшой колонной духовенства, провожает в последний путь своего патрона коллективный Александровский «Андреич». У нас тут не древний Египет с его милыми коллективными казнями в честь похорон, но я уверен – кто-то из них предпочел бы умереть именно так. Да, никто из них не останется без работы – кого можно, заберем мы. Кого нельзя, наймут сливки общества, да еще и бодаться за это право друг с дружкой будут. Заиметь камердинера, который раньше заботился о целом Императоре – это огромная удача, и такого слугу будут холить, лелеять и при случае хвастаться им всем знакомым. Тоже гнусность та еще – это же человек, а не бездушный атрибут, но с поправкой на суровое время дальнейшей жизни «коллективного Андреича» можно только позавидовать.

Незаметно вздохнув, я решил отвлечься приятным воспоминанием – мой Коля тогда еще ползать не умел. Дело было в спальне, у колыбели младенца – важно топорщащий бакенбарды Андреич с согласия всех имеющих на это право привел своего старшего сына, Петра. Тридцатилетний мужик унаследовал отцовскую выправку, перенял его бакенбарды и очень мне нравящийся взгляд – в глубине голубых глаз читались добрый характер, прилежность и преданность.

Мы с Марго, будучи заранее согласными, разыграли небольшую сценку – придирчиво осмотрели Петра и задали ему ряд вопросов. Дальше дело за Колей – малыш как раз проснулся, и мы дали Петру его подержать. Похлопав глазами и ощупав незнакомое лицо, он подергал своего будущего «дядьку» за бакенбарды и весело рассмеялся. Собеседование таким образом сочли удачным.

– Служи, Петр, Наследнику Российского Престола так же исправно, как твой отец мне служил, – выдал я тронувшее Андреича и Петра в самое сердце напутствие.

– А лежит-то как живой Царь наш батюшка-а-а… – вернул меня в реальность еще один вопль плакальщицы.

В эти времена считается работой в сфере услуг со всеми вытекающими: к услугам убиенных горем родственников профессиональные плакальщицы любого уровня мастерства, любого тембра голоса, и все как одна будут убедительно убиваться у гроба. Что-то языческое, мне наш духовник объяснял – во многих культурах горевать по покойному родственнику было не принято, вот и приходилось использовать «прокси». У нас вообще такого много – народ в еще более медленные, чем сейчас, эпохи, обильно примешивал к христианским обрядам языческие, и – здесь нужно отдать должное тогдашнему духовенству, которое умело работать тоньше, чем уже даже в эти времена – тем самым заставляя Церковь интегрировать наиболее живучие «пережитки» в Православие.

А вчера, в часовне при Зимнем дворце, я давал присягу на верность Престолу. Не коронация, просто особенность – еще до нее монарх может и должен сделать много всего, и присяга нужна для гарантий отстаивания новым Царем национальных интересов. Скучно было.

Оставляя за собой изумрудные еловые ветви, процессия добралась до вокзала – перед приданием тела Российского Императора земле здесь, в столице, нужно дать с ним попрощаться и Москве, поэтому наше с семьей путешествие только началось. Там же, в старой (и новой) столице пройдет международно-дипломатическая компонента похорон, с участием хорошо знакомых мне и в целом даже симпатичных в чисто личном плане Августейших лиц с поправкой на посольских работников для стран, которые на Высочайшем уровне посетить похороны не захотели – не поедет же султан на похороны злейшего врага? Так-то может, в тех краях тоже некоторая корпоративная солидарность имеется, но не в свете регулярных обменов негативными дипломатическими сигналами и строительства «курорта», который понятно зачем нужен. Но мне-то что? Не пойман – не вор.

В поезде Дагмара позволила себе расслабиться – заплакав в полную силу, она ласково меня обняла:

– Как же народ его любил!

– Было за что любить-то, – тихо ответил я, обняв приемную мать в ответ.

Поезд тронулся от станции к станции, на каждой делая остановку. Гроб с Александром выносили к собравшимся людям, батюшки читали молитвы, слезы подданных и Дагмары текли рекой, а я одним лишь взглядом останавливал вполне понятные и простительные порывы журналюг попробовать попросить у меня комментарии – привыкли, что в любой другой ситуации иногда получается. Все потом, господа – сегодня хочется чисто по-человечески погрустить о человеке, к которому сильно привязался, и которого уже никогда не будет.

Кульминацией стала станция Тарановка – здесь нас встретила коленопреклоненная толпа. Причина проста – здесь, еще в бытность свою цесаревичем, Александр вышел из поезда и долго говорил с народом о его нуждах. Не бог весть как много «нужд» получилось у покойного Императора удовлетворить, но даже минимальное внимание монарха навсегда остается в памяти подданных – я этим активно пользуюсь.

Прибыв в Москву, я перекрестился – за мероприятиями в Петербурге я следил лично и оттого был спокоен, но здесь-то дядя Сережа хлопотал. Ладно, не испортит же прощание с родным братом – недавно назначен, еще не обленился, а значит пригляд держал как надо.

Так и оказалось – по заполоненным народом улицам, слушая крики плакальщиц, процессия добралась до Кремля, где под звон колоколов тело занесли в Архангельский собор. На этом мы с семьей можем оставить пост на время и немного отдохнуть – до завтрашнего утра Императора будут отпевать, а собор будет открыт для всех желающих попрощаться.

Глядя в окно на исполинскую людскую цепочку – очередь на прощание – я вздохнул и не без смущения – чем я вообще занимаюсь? – прошептал:

– Светлая память, Царь-батюшка. Прости, что горюю меньше, чем все эти люди – циничен больно. Прости, нужно работать – и так перед тобою стыдно, так еще и сачкую.

Самозарядившись мотивацией, я встряхнулся и велел Остапу звать дядю Сережу – он пока с Марией Федоровной чаи гоняет с ромашкой, но договорились обсудить дела, раз уж я здесь.

Король умер, а значит жизнь продолжается – такая вот у монархии особенность.

Глава 14

Выбравшийся на крылечко собственноручно возведенной избы, одетый в мануфактурные штаны, неплохие сапоги (две заплаты всего – еще носить да носить!), рубаху и утеплившийся жилетом из овчинки, тридцатидевятилетний глава большой, на девять человек, крестьянской семьи Афанасий Федорович Тыгин (дед был «Мотыгин», но записывавший фамилии в их деревне чинуша экономил чернила, вот и укоротил) был доволен. В отличие от Центральных губерний, здесь, под Москвой, урожай по осени собрали отличный, и к приходу зимы большое и дружное семейство было готово. Два с половиною рублика добавилось в спрятанную под третьей справа половицею сарая банку – почти полсотни там уже, с четырнадцати лет Афанасий копит. И больше бы накопил, но как без сладостей деткам на праздники да ярко-красных бус Наталье обойтись? В отличие от подавляющего большинства соседей, Наталья с Афанасием реально любили друг дружку, вызывая у односельчан не всегда белую зависть.

А два года тому вообще страшное случилось – конь ногу сломал, пришлось забить и на мясо пустить. Ох и горько было из баночки драгоценной двадцать девять аж рубликов вынимать, но куда деваться? Благо по осени дело было – весною всякая скотина дорожает, пришлось бы не меньше сорока отстегивать.

Потянувшись, Афанасий прищурился на темное, усыпанное звездами, едва начавшее бледнеть небо, и решил, что погодка выдалась что надо, а значит можно позволить себе редкое удовольствие – сходить на рыбалку в полном одиночестве. Вернувшись в сени, он взял судок, вырезанное еще отцом и до сих пор верою и правдою служащее удилище, узелок с прикормкою да баночку с червями. Готов!

– Опять поди ниче не принесешь, – привычно приложила его вышедшая из стайки с ведром парного молока в руках Наталья.

– Цыц! – погрозил ей кулаком Афанасий, как бы напомнив, что данная семья работает на патриархальной основе, незаметно для ушедшей в дом жены перекрестился, сплюнул – а ну как сглазила? – и вышел за ворота.

Прикрыв за собой хорошо смазанную калитку – покрасить бы, но краску теперь шиш укупишь. И слава Богу, как ни странно – не от жадности цены крутят, а потому что «нилин» какой-то на лекарство новое уходит – им сельский доктор Андреев младшенького, Федьку, от тяжелой лихорадки прошлой зимою вылечил. Думали уже все, и низкий за Федьку поклон и доктору, и цесаревичу – говорят, он лекарство на самом деле и придумал. Вообще удивительный он какой-то – все время чего-нибудь новое, да отчебучит. Впрочем, Афанасию до этого дела не было – далеко он, цесаревич, а значит и дальше можно рассчитывать только на себя: подати не увеличивает и ладно.

Проходя по темным улочкам села, Афанасий приветливо здоровался с успевшими проснуться соседями, но сохранял бдительность: дура она, Наташка, ей ежели судок не полный, значит «ничего не принес». Все знали о рыбацкой удаче Афанасия, и, ежели он зевнет, быстро узнают его личные «рыбные» места. Нет уж, ищите собственные!

За пределами села крестьянин свернул в рощицу, тянущуюся вдоль череды полей – раньше здесь пусто было, а теперь вот деревца посадили да велели не рубить, покуда не вырастут. Мудреное что-то староста о рощице говорил, как там… «Защитные лесные насаждения», от какой-то там «розии», говорят, поля сберегут. Поля – это здорово, но смысла их защищать от непонятных напастей Афанасий не видел, зато наметил на будущее некоторые березки, с которых можно будет набрать сока. Пригодится!

Прошагав двадцать минут вдоль молодых деревьев, Афанасий добрался до вызывающего у всех местных мистический страх озерца. Заболоченные берега, черная от глубины вода, обилие подводных ям и подземных источников, из-за которых поверхность озера редко оставалась спокойной четко говорили: здесь живет Водяной.

Вынув из узелка кусочек сахару, Афанасий аккуратно подошел к воде и положил гостинец на нее:

– Вот тебе, дедушка, гостинцу. Пошли рабу Божьему Афанасию улова доброго.

Завершив таким образом обряд, довольный рыбак отправился дальше – здесь ловить нечего, Водяной на соседей крепко за жадность обиделся, и в своем озере всю рыбу затихариться заставил – токмо сетью наловить и можно, да только два года тому Степка Рыжий прямо с нею в руках и потонул. А нечего Водяного гневить – говорили же дураку, что ежели на удилище «не идет», лучше и не соваться.

– Царствие небесное, – перекрестился в память о непутевом соседе Афанасий.

Миновав небольшой лесок, еще одну цепочку полей с маленькой рощицей, аккурат к «зорьке» Афанасий добрался до своего излюбленного места. Вот это небольшое озерцо для рыбалки подходит куда как лучше – неглубокое, широкое, и рыба в нем не переводится: для Афанасия, по крайней мере, потому что Водяного уважить не забывает.

Прикормка, наживка, бросок. Удилище опустилось на рогатину, Афанасий – на лично сюда притащенный обломок бревна, и освободившимися руками начал скручивать цигарку, ощущая, как на душу снисходит такой приятный «рыбацкий дзэн». Хорошо!

Пуская терпкий махорочный дым, Афанасий смотрел конечно же на поплавок, но не забывал и наблюдать за округой: не следит ли кто из соседей? Некоторое беспокойство вызывал и противоположный берег – не так давно там огородили кусок территории и возвели парочку бараков. Деревенским о том, что творится внутри, никто ничего не говорил, но заверили, что в озеро сливать никакой дряни не будут. И действительно не сливают – ни единой трубы или канавки в воду не уходит, это Афанасий с мужиками лично проверил. Пытались попа своего отправить туда, на разведку, да не пошел он – не нашего ума дела, говорит. Жалко – страсть как хочется хотя бы одним глазком заглянуть!

Внезапно воздух разорвал надрывный рёв корабельной сирены. Вздрогнув, Афанасий выронил изо рта цигарку, безошибочно определил источник звука – та самая огороженная территория – и успел перекреститься, прежде чем крыша правого барака взлетела в небеса на струе пламени, а самого крестьянина словно лошадь в грудь лягнула – неведомая сила отбросила и протащила по утренней росе с полметра. Где-то посреди пути пришел оглушительный звук взрыва, на время оглушив бедолагу-крестьянина.

Поднявшись на четвереньки, Афанасий потряс головой и посмотрел на полыхающее на загадочной территории пламя. Живых, надо полагать, там не осталось.

– Ох уж эти городские с их бесовщиной! – крякнул крестьянин и на подкашивающихся ногах пошел собирать разлетевшийся по берегу скраб.

Сглазила-таки вредная баба! Ну какой клёв после такого шума?

* * *

Грандиозный, нечеловеческого размера, но, как бы парадоксально не звучало, не больно-то грозящий последствиями «факап»!

«Что значит 'никакой Нобелевской премии не существует?!!» – едва удержал я вопрос в ответ на осторожное напоминание Остапа – «Ваше Императорское Величество, за два года скопилось изрядное количество заявок Нобелевскому комитету на участие наших ученых, и эти господа очень просили меня узнать – когда именно планируется проводить первую церемонию? Полагаю, им просто хочется похвастать перед коллегами, но они стесняются несуществующей премии».

А НАДО БЫЛО СКАЗАТЬ МНЕ!!!

Вот он, главный минус – задавать даже очень осторожные вопросы мне решается высокоранговое меньшинство. Тоскливо посмотрев на календарь – конец ноября – я как ни в чем не бывало заявил:

– В июне 93-го года – веду переговоры со шведскими партнерами.

– Так точно, Георгий Александрович, – кивнул секретарь, записав в блокнот.

– Передай прямо сейчас, – выставил я его из кабинета.

Козырнув, Остап ушел, а я снял трубку телефона и попросил соединить меня с Академией наук. Конкретно – с Августейшим начальником. Покуда шел процесс, успел себя немного поругать – списки лауреатов спустил и велел составлять далее, а премии-то нету! А работа-то велась – там под семь десятков имен уже! Слухи, надо полагать, гуляют специфические, но мне-то что? Если господин Нобель откажется поучаствовать, просто сменю название и скажу, что так вышло – такую мелкую оплошность многие сочтут даже милой и добавляющей мне человечности. Но лучше Нобеля-таки подтянуть. Нобель… А он-то почему ничего мне не сказал?

Хотя нет, с ним все понятно – после того, как мои враги умерли или отправились применять свое образование на благо каторжных работ (Генерал Филиппов, например, один из «кошельков» дяди Леши, вообще профессиональный инженер, может и по УДО выпущу через пару лет), меня все боятся до усрачки. Удивительно даже – меньше двух сотен показательных порок реально высокопоставленных людей, немножко кадровых перестановок, «Изба», которую многие странные личности считают центром подготовки моих опричников, и вуаля – все ходят по струнке и предпочитают договариваться.

Тот же Нобель, например, когда мы не далее чем месяц назад прямо в этом кабинете «решали за нефть», проявил понимание и согласился не докупать нефтеносные земли, взамен получив гарантии неприкосновенности имеющегося, орден Святого апостола Андрея Первозванного и ряд интересных предложений по инвестициям туда и сюда в не сырьевые сферы – как водится, к обоюдной выгоде. Ну и большое человеческое спасибо – очень вредно «кошмарить бизнес», и лишний раз этого делать решительно не хочется.

– У аппарата. Добрый день, Георгий Александрович, – раздался в трубке искаженный помехами голос Великого князя Константина Константиновича.

– Здравствуйте, Константин Константинович. Ежели вы не заняты, приглашаю вас отобедать в Зимнем. Признаюсь откровенно – мне нужны ваши совет и помощь.

– Непременно буду, Георгий Александрович, – порадовал дядюшка.

– Благодарю, – ответил я. – Имеются ли у вас пожелания?

– Ни единого, – заверил «дядя Костя». – И я буду вынужден доложить вам о крайне прискорбном инциденте.

– Крайне? – поморщившись, уточнил я.

– Крайне, – подтвердил он.

– В таком случае жду вас.

– До встречи, Георгий Александрович.

Не любят важные люди по телефону докладывать, так и норовят папочек в моем кабинете прибавить. Так, теперь звонок международный…

– К величайшему сожалению, Его Величество не могут подойти к телефону, Ваше Императорское Величество, – расстроил меня секретарь Оскара. – Будет ли вам угодно, чтобы я сообщил о вашем звонке или передал сообщение?

– Передай, братец, – одобрил я. – Что есть очень хорошая идея, которая принесет нам обоим много почета.

– Непременно передам, Ваше Императорское Величество, – пообещал секретарь. – Приношу свои искренние извинения.

Это за то, что вместо Оскара трубку взял и поговорил с чужим правителем, что вроде как не по рангу.

– Угу, – буркнул я и повесил трубку.

Согласится ли Оскар? Ну конечно же да – лично от него потребуется только висюльки вешать ученым, а это все монархи любят. Кроме того – вслед за Премией Романовых по Европе пошла волна организации аналогичных национальных премий. Кто первым создаст общепризнанную международную – тот соберет исторические репутационные «сливки». Тут скорее другая проблема может возникнуть, в виде игнора «Нобелевки» теми, кто захочет попробовать создать аналог.

* * *

– Сука! – не сдержался я, выслушав доклад Константина Константиновича.

– Весьма, весьма прискорбный случай, – интеллигентно согласился он со мной.

– Расследование? – уточнил я.

– Показало невозможность установить истинную причину произошедшего, – развел руками президент АН.

Минус полигон под Москвой: пара центнеров «сырья», с полста кило готовой продукции – она и сдетонировала – а главное: минус три десятка сотрудников, среди которых половина – архиценные, высокообразованные специалисты, которых терять не хочется настолько, что хоть плачь. Впервые на «моих» предприятиях ЧП такого масштаба случилось, и привыкшему к благорастворению меня от этого сильно параноит: уж не происки врагов-ли? Не прикрытие ли похищения секретных документов? Не, там никто лишний не подберется – пространства считай открытые, в округе лишь пара селений, а сами работники полигона погибли в полном составе, тем самым исключив версию предательства. С другой стороны, нашли-то только обгоревшие фрагменты, которые кое-как удалось сложить для сверки количества жертв.