Текст книги ""Фантастика 2025-136". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Виктор Ананишнов

Глава 14

Всплеск насилия, уже прозванный журналистами «опиумным бунтом», окутал все крупные города России. В Петербурге, как самом населенном и богатом – что почти всегда приводит к засилью деструктивных идей – даже пришлось немного пострелять на поражение. Западные газеты злорадно рассказывали о «захлестнувшей Россию опиумной эпидемии». На себя посмотрите, мать вашу! Нихрена в этом мире не меняется – соринка в русском глазу оправдывает десять тысяч бревен в западном.

Империя привычно ничего с проблемой не делает. Да и что с ней сделаешь? Первое время наркоманы будут лютовать, потом нечистые на руку аптеки осознают перспективы, прикормленные таможенники станут закрывать глаза на некоторые ящики, а потребители научатся «не палиться» – получится почти нормальная жизнь с нюансами. Как бороться? Даже расстрелы не всегда помогают – мы же не Филиппины, у нас три четверти территории сухопутная граница. А поручу-ка я это дело Синоду! Пусть церковные «оперативники» совершают контрольные закупки, открывают специальные монастыри для реабилитации и проводят с населением разъяснительную работу. Решено – отправлю Александру письмо с такой инициативой, он сейчас тоже поди репу чешет и думает, как бороться с ранее неведомой напастью.

В дополнение к телеграмме пришлось ответить на привычную кипу писем от родни. Польза от этого есть – я потихоньку знакомлюсь с Романовыми, и пока впечатления вполне положительные – они меня обильно хвалят, а девичья часть очень переживает за мою внезапно проснувшуюся большую любовь.

Разобравшись с русскоязычной почтой, я пригласил Оболенского, и мы засели за письмо Маргарите Прусской.

– «…постараюсь посетить вашу прекрасную страну при первой же возможности».

– Суховато, – оценил князь.

– Продиктовано тоном ее письма, – развел я руками. – Предполагаю вмешательство сверху – либо Его отцовское Величество, либо Вилли. Признание было принято в качестве дипломатического сигнала, и Маргарита от этого на меня несколько обижена. Нужно сбавить напор и подождать, пока время и собачка сделают свое дело.

– Разумно, – принял он аргумент.

Следующие два часа ушло на изучение немецкого. Мозг – он же немножко мышца, и, если его тренировать, будет работать хорошо. Голова у Георгия тренированная, а я не ленился в прошлой жизни, поэтому пользоваться предоставленными мощностями умею – это дает хороший прогресс. К прибытию в Германию – а это минимум через полгода, я уже смогу почти свободно общаться с будущей супругой.

Уроки были прерваны обедом, после которого мы оставили Иркутск на два дня – гастролировали по окружающим деревням, населенным в основном казаками. Согласно указу Николая I – и спасибо Андреичу за то, что рассказал мне об этом – русский цесаревич является почетным атаманом всех казачьих войск, а значит с казаками мне дружить долго и плотно. На Дальнем Востоке получилось очень удачно, и этого задела мне хватит надолго – достаточно оделять таких универсальных юнитов регулярным вниманием да обучать петь песню «Конь» группы Любэ – мой прошлый отец много эту группу слушал, и теперь я за это ему благодарен.

В Манчжурию отсюда успели уйти многие – снимались с места целыми сёлами. Оставшиеся переделили оставшуюся землю, так что хорошего настроения было хоть отбавляй: засеянными полями, как бы парадоксально для почти крестьян не звучало, переселенцы решили пренебречь. Копытный скот старались уводить с собой, а вот хрюшек продали соседям с хорошей скидкой – удивительной величины «подъемные» легко компенсируют потери. Прикольный эффект получается – делаешь полезное в одном месте, а хорошо от этого становится в нескольких.

Во время непременных на таких встречах маневров казаки из Конвоя хвастались «Японской конной забавой», с легкой душою стреляя по прицепленному к лошади мешку из револьвера. Мне это ОЧЕНЬ не нравится, потому что мы потеряли так пару лошадей – возмещать стрелкам пришлось из своих – и сломали несколько костей. Мужики, однако, слезно просили не запрещать такое веселье, и я пообещал – до первого человеческого трупа. Пока обошлось.

Портфель моих японских акций за эти дни почти удвоил свою цену. Для меня это статистическая погрешность, но механизм понятен – как только подвернется возможность самолично создать «инсайд», сразу же воспользуюсь.

Последние два дня в Иркутске получились продуктивными: я разрезал ленточку понтонного моста, проехался по нему первым и пообещал, что когда-нибудь понтоны заменит нормальная, железобетонная конструкция. Медицина тоже не осталась без внимания – выздоровление Андрея и гнойных больных из местных больниц в целом закончилось, и в газета появились соответствующие статьи. Производство «сибирия», равно как и масок, до моего отъезда наладить успели – масок пошили двадцать тысяч – я на такой объем и не рассчитывал – а остальное будет поступать в западные губернии по мере готовности. Целебного порошка со мною и всей шестеркой докторов поедет четыре килограмма, а остальное, опять же, будет поступать по мере готовности.

Титул князя для Второва обошелся мне дорого – Александр подмахнул, но с условием, что это первый и последний раз. В коллежские асессоры мне «возвышать» можно, но редко и за исключительные заслуги. Что ж, на такую жертву я пойти готов. «Кейс» с Александром Федоровичем, тем не менее, под «исключительные заслуги» подходит – прямо об этом в газетах не писалось, но у читателей все равно сложилось впечатление, будто это именно он, еще до моего прибытия, начал суетиться с масками и давать денег на работу над стрептоцидом. Буду лепить из Александра Федоровича образцово-показательный пример социально ответственного, гуманного и патриотичного купца – мне это понадобится для опосредованного давления на особо жадных его коллег. Будут завидовать, будут стараться ставить палки в колеса, но на то оно и княжеский титул – князю, пусть и не природному, мешать хочется уже не так сильно, как обычному, пусть и очень богатому, купцу. Александр это понял, но больше так делать нельзя – родовитые и бесполезные обижаются. Так же впредь мне надлежит поменьше трубить через СМИ, потому что царь может уже объявленную инициативу «зарубить» в чисто воспитательных целях – чтобы я не зарывался. Принял, учел, зарубил на носу.

Иркутск провожал меня толпами на улицах, которым совсем не мешал теплый летний дождик. Народ, даже наделенный высокими чинами, не стеснялся плакать – для многих из них проведенные неподалеку от цесаревича дни станут самыми яркими в жизни, и лично мне это приятно. Не прощаемся, господа – жизнь длинная, а мир лишь кажется таким большим – на самом деле он уготовил каждому из нас череду встреч и расставаний, часть которых можно с легкой душой приравнять к проведению и внести в собственную личность созидательные изменения.

Аккуратно закрепив церемонию прощания при помощи фотографий и трогательной главы в «летописи», мы со спутниками погрузились на пароход, и, жизнерадостно пуская дымы в темное от тучек небо, отправились дальше, не забывая махать руками оккупировавшим берега людям.

* * *

Письма – это такая штука, которую приходится ждать. Порой – неделями. Однако общаться всем хочется, а потому с какого-то момента возникает забавный эффект: письма приходят и уходят ежедневно, и из-за этого мне приходится держать специальную тетрадку с таблицей: каждое письмо порождает новую строку – дата, адресат, основные тезисы. Избалованному перманентным доступом к сети мне первое время это казалось жутко неудобным и раздражало, а теперь ничего – привык, и даже научился испытывать от эпистолярного жанра удовольствие.

По моим прогнозам, непрерывная «цепочка» с Маргаритой Прусской установится где-то в районе Урала, а пока до меня добралось ее письмо с реакцией на собачку – девушка, как и ожидалось, очень довольна, и даже приложила фотографию, где она держит пекинеса на ручках. Будущая жена выглядит гораздо лучше, чем на имевшихся у меня фотографиях – немцы заморочились со светом, ракурсом и догадались поменять прическу. Моя инициативность явно встретила понимание как минимум у части германского Двора, и это очень хорошо. Увы, это даже не треть дела – 99% проблемы составляет упертость Высочайших родителей. Ничего, сестренки-княжны уже начали потихоньку точить камень – таких союзниц недооценивать не стоит!

Написав ответ, я выбрал собственную карточку – из Иркутского Краеведческого музея (первого за Уралом, кстати), с бивнем мамонта в руках и широкой улыбкой. Сразу и удаль мужская – бивень визуально огромен, и интеллект – подписано, что музей – и красота. Музей, к сожалению, от пожара тоже пострадал, и много ценнейших для родной истории экспонатов мы утратили навсегда. Большое, кирпичное здание под него строить начали и без меня. Оставленный мною автограф поместили под стекло, поклявшись беречь любой ценой – для далекого Иркутска это вполне себе экспонат, который на долгой дистанции обретет историческую ценность. Рядом поместят образец маски и горсточку стрептоцида. Удостоился высокой чести и «первый исцеленный» – Андрей, на фотографии со мной, где он уже окреп и улыбается.

Вложив фото в конверт, оставил на горячем воске оттиск собственной печати и отправил в общий пакет, который Остап унесет на почту по прибытии в уездный город Канск.

Речной пароход этих лет – это тебе не броненосец, а компактное, безбожно тарахтящее и трясущееся деревянное устройство. Первую ночь я страдал, днем, в наземный переход, получилось подремать в карете, но дальше снова были пароход и страдание. Организм, впрочем, приспосабливается, и я отчасти сожалею, что сегодняшнюю ночь проведу в комфорте губернаторского дома.

Выбравшись на палубу, я помахал рукой жителям одной из местных деревень – пришли на цесаревича посмотреть, радуются. Понимаю Николая, царствие ему небесное – поездил по колониям, посмотрел на скудную жизнь тамошних народов, а потом – позднею весною – вернулся на Родину. Тепло, везде зелень, всюду нарядный и радостный народ. Ну как после такого «турне» будут восприниматься тревожные новости? Очевидно – как враки, преувеличение и проделки заграничных врагов. Это подкрепляется свитой придворных лизоблюдов, для которых лейтмотивом жизни является нежелание расстраивать Высочайшего начальника любой ценой. Информационный пузырь – вот как это в мои времена называлось. В эти времена проще – «царь хороший, бояре плохие». Позитивные моменты в отчетах усиливаются, проблемы замалчиваются или маскируются примитивными манипуляциями – например, страшное слово «голод» меняют на «недород». А если «недо-», значит что-то все-таки собрано. Здесь подтягиваем столетиями пестуемые мифы о пронырливости, прижимистости и стремлении прибедняться русских крестьян, и получается изрядная картина: «да нормально все, Твое Величество, просто ноют, а так-то могут перетерпеть „недород“».

Понимание не приравнивается к одобрению – это я такой умный, а изначальный Георгий вместе с Николаем в такой атмосфере выросли. Следовательно – считали такое положение дел даже не нормальным, а единственно правильным. Мне нужны альтернативные цепочки получения информации с мест, причем так, чтобы два-три источника работали автономно, и, желательно, между собою конкурировали – тогда договориться насчет одинакового вранья им будет сложнее. Прав был Сталин – кадры действительно решают все!

Через часик моего стояния на палубе – рука немного устала махать, потому что чем ближе к городу, тем больше деревень попадалось – мы причалили к пристани уездного города Канска. Вид панорамы вызвал смешенные чувства – с одной стороны, в глаза бросился чудовищный дефицит каменных построек: кроме храмов и Триумфальной арки, выстроенной в честь прибытия цесаревича – и так в каждом городе на пути следования, в Иркутске тоже была – каменными стенами могли похвастаться только храмы и пара казенных зданий ближе к центру города.

Пожар – это страшное бедствие, и попасть под него и врагу не пожелаешь, но, если окутаться броней из цинизма, Иркутску он некоторым образом помог – появились каменные здания, планировка изменилась в сторону нормальных, прямых и широких улиц, а здесь, в Канске, которому под стихию попасть не довелось – и слава богу! – дома лепили хрен пойми как сотнями лет, и улицы от этого имели специфическую форму.

Деревянная, исконно-русская архитектура, тем не менее, заставляла испытывать умиление и какую-то ничем не объяснимую правильность такого способа жизни. Вот он – настоящий сибирский город как он есть! Века назад казаки поставили здесь острог. Постепенно кочевые народы были побеждены и отброшены от острога подальше – это позволило мирным русским людям селиться в окрестностях. Двести лет без генерального плана развития города – и получаем уездный город Канск во всем его деревянно-хаотичном великолепии!

Пока я подвергался церемонии встречи – уже спинным мозгом, на голом автоматизме, ибо привык – Остап унес на почту почтовый пакет. Когда мероприятие из публичного перешло в более конструктивный формат – в обед с городскими шишками – я поговорил с местными, и понял, что здесь мне в общем-то делать нечего.

Камерность и лубочность Канска объясняются просто: у города физически нет причин бурно развиваться. Перевалочный пункт на Сибирском тракте и штаб местной торгово-промышленной жизни, и этого вполне достаточно. В округе моют золото, немножко разрабатывают уголь, в самом Канске имеются кожевенный, мыловаренный да пара салотоплельных заводов – этим индустриальные мощности и ограничиваются. Этим же объясняется маленькое население – если в городе нет работы, зачем в нем жить? Подавляющее большинство жителей губернии селится по деревням – даже если климат подгадит, богатые флорой и фауной леса да реки не дадут умереть с голоду. От «не помереть с голоду» до «сытой жизни» огромная пропасть, и иллюзий насчет благосостояния сибиряков я не питаю. В центральных губерниях, тем не менее, дела обстоят хуже – плотность населения большая, земли, пусть и «доброй-угожей» – а какая «доброта», если агротехника в зачаточном состоянии? – не хватает, а живность из природы изымалась поколениями. Морально готовлюсь ко всему, но надеюсь на лучшее – пока такой подход преподносил только приятные сюрпризы.

Заготовленную карту месторождений местным отдавать я не стал – не те капиталы, не тот человеческий ресурс. Жил Канск без меня со времен завоевания Сибири, и дальше проживет. Здесь даже мост пока не нужен – противоположный берег реки Кан целиком отдан буйству природы, Канску для полноценной жизни достаточно одного. Мои изменения в регламент визита ограничились двумя вещами: основанием благотворительного общества (для этого пришлось «замирить» два имеющихся мелких, объединив их в одно нормальное) с непременным щедрым взносом, и лечением нашедшихся в городских больницах гнойных больных силами моих докторов. Они же научили местных врачей пользоваться стрептоцидом, и часть из обученных свалили в длинные круизы по деревням и селам – там тоже требующие внимания больные есть.

Пообщавшись с кем положено, я совершил двухдневный рейд по окрестным казакам – здесь тоже нашлись вызванные переездами в Манчжурию «пустоты». А еще у меня появился повод крепко подумать о почти мистической скорости распространения слухов и «фольклора» – местные петь «Коня» научились еще до моего прибытия.

На этом «канская» программа закончилась, и я на том же пароходе отправился дальше, вглубь Енисейской губернии, в губернский город Красноярск.

Глава 15

Наполненный делами и заботами день заканчивался, и добропорядочные немецкие граждане спешили покинуть заводы, лавки и присутственные места, чтобы провести вечер в кругу семьи или хотя бы в уюте пивнушки. Не были исключением и обитатели Королевского дворца, собравшиеся в небольшой, используемой для ужинов в узком кругу, столовой.

Всего четыре персоны – служившие еще Вильгельму I слуги такого и вспомнить-то не могли: обычно компанию Высочайшей семье составляют видные государственные деятели, аристократическая верхушка, важные дипломаты и прочие уважаемые люди, но последние недели Вильгельм II и его жена, Августа Виктория, предпочитали делить стол исключительно с младшей сестрой Императора – Маргаритой, на которую раньше почти не обращали внимания.

Отсутствие матери Вильгельма, вдовствующей императрицы Виктории Саксен-Кобург-Готской объяснялась просто – так уж сложилось, что Вильгельм II больше всего на свете ненавидел англичан, и это, к сожалению и для Виктории, и для Вильгельма, распространялось и на семью.

Сколько скандалов повидали эти стены! Сколько раз Вильгельм II, потрясая поврежденной во время тяжелого появления на свет, сухой, неразвитой рукой, упрекал мать в том, что она – англичанка! – не смогла родить нормально. Сколько раз он предавался паранойе, обвиняя мать и отца в том, что к родам не были допущены немецкие врачи – уж они бы точно смогли достать своего будущего Императора на свет как полагается, а не превратили в калеку, как это сделали врачи-англичане! Как много копий было сломано во время ругани с отцом-императором, который, сам являясь членом Масонской ложи, зачем-то прислушивался к этому невыносимому старику и очевидной английской марионетке Бисмарку! Нет уж, Вильгельм II точно знал, откуда исходит угроза процветанию Великой Германии – с проклятого острова, который запустил свои жадные щупальца во все дворцы Великих держав и цепким спрутом опутал мир за их пределами.

Маргарита такого отношения к Англии в целом и матери в частности не разделяла. Ей нравился старик Бисмарк – еще совсем маленькой ее порою допускали в отцовский кабинет, и она сидела на коленях Вильгельма I во время длинных разговоров с канцлером. Как бы тяжело ей не давались эти кажущиеся совершенно ужасными мысли, многих решений собственного, ставшего после коронации таким шумным и несносным, брата она не понимала и считала вредными. Германия долгое время жила почти в мире, и проводимая Бисмарком политика позволила ей спокойно развиваться и освободить ряд населенных немцами территорий. Чего ждать еще? Зачем братец строит огромный флот и крепит армию? Неужели он не понимает, что это приведет к совершенно ужасной войне? Свои мысли, впрочем, Маргарита мудро держала при себе – в силу вздорного характера братец не любил, когда кто-то пытался учить его управлять Германией. Последние месяцы молчание давалось Маргарите гораздо легче, чем раньше – совсем скоро она станет Русской Императрицей, и лично у нее никаких сомнений в этом не было.

Император Германии не любил прилюдно показывать свою изуродованную англичанами руку, но в близком кругу не упускал возможности продемонстрировать, что владеет ею не хуже руки здоровой, поэтому, пусть это и стоило ему немалых усилий, подцепил вилкой кусочек мяса и отправил его в рот. Прожевав, он в который раз принялся вспоминать свои поездки в Россию, последняя из которых состоялась меньше года назад – в августе 1890 года.

– Этот мопс совершенно невыносим! – нелестно отозвался о личности актуального русского Царя Вильгельм. – Все, что его интересует – это проклятая рыбалка! Он совершенно не интересуется внешней политикой, отдав ее в лапы этого чванливого англичанина Гирса!

– Просто ужасно, – машинально поддакнула Августа Виктория.

– А мой кузен Никки, мир его праху, – продолжил Вильгельм. – Пусть и был душевным парнем и отменным добряком, трону не подходил совершенно!

Как человек, Николай Вильгельму очень нравился – их роднило гвардейское прошлое, а пара веселых совместных попоек это родство только укрепили. Но полное пренебрежение русского цесаревича к государственным делам не осталось незамеченным для Вилли.

– Ужасная трагедия, – не менее машинально, чем в прошлый раз, поддержала разговор Августа, который что Николай, что Александр были до одного места.

А вот бывшая любовница Вильгельма, Эмили Клопп, волновала ее все время – эта старая курица воспользовалась шансом охмурить молодого и неопытного тогда Вилли, получила от него не очень достойные облика будущего Императора записки, и имеет наглость шантажировать ими Двор, что выливается в траты – с ними смириться Августа могла – и постоянное нервное напряжение – оно Августе не нравилось намного сильнее.

– Признаться, Георгий тоже не произвел на меня никакого впечатления, – продолжил Вилли. – Впрочем, мы не были знакомы близко.

Какой смысл общаться с «запасным» цесаревичем?

– Очень жаль, – вздохнула Маргарита.

– Жаль, – чуть ли не впервые на ее памяти согласился с ней Вильгельм. – Провернуть такую комбинацию… – ухмыльнулся. – Вот с кем мне нужно как следует поговорить об англичанах – он явно не хуже меня знает, что их могуществу нужно положить конец.

«Не хуже, ага!» – мелькнула в голове Маргариты саркастичная, недостойная, но такая приятная мысль. Пока оседлавший любимого конька Вильгельм продолжал рассуждать о коварстве англичан, принцесса незаметно покосилась на Августу. Покосилась с превосходством – будущий жених Маргариты по сравнению с братцем казался принцессе чуть ли не идеалом. И уж он-то точно не позволит какой-то хитрой старухе себя шантажировать! Он – настоящий Император, а не закомплексованный сухорукий вспыльчивый кретин.

Испугавшись собственных мыслей – Вилли же ее брат, и она, как добропорядочная сестра, никогда не должна так о нем думать – Маргарита с трудом дождалась окончания ужина и отправилась в свои покои, отменив несколько ничего не значащих встреч с придворными лизоблюдами и велев фрейлине пригласить графиню фон Келлер, в девичестве – Никитину, душевнейшую пожилую даму, которая с великой радостью согласилась обучать Маргариту русскому языку и временно перебралась жить во дворец.

Прогнав служанок, принцесса закрыла дубовые двери и подошла к украшенной балдахином кровати. Целью была не она, а изящная корзинка с бархатной подушкой, на которой спала Жосефина – Вилли изрядно повеселило ее желание дать бело-золотистой любимице французское имя, но Маргарита выбрала его без задней мысли – просто назвать эту утонченную, восхитительно-пушистую леди иначе ей показалось неправильным.

Взяв собачку на руки, принцесса улыбнулась лизнувшему ее руку языку и с питомицей подошла к правой стене – здесь после получения такого неожиданного, вызвавшего переполох во всем мире, письма от Георгия и газет с его признанием, появилась большая карта Европы.

Вильгельм может сколько угодно воинственно топорщить усы, но воевать вот с этой огромной, подмявшей под себя почти весь материк, державой – кто вообще в здравом уме хочет такого? Да, Россия не раз терпела поражения, главным из которых была Крымская война, но тогда потребовались усилия всей Европы, и даже при таком раскладе мирный договор заключили очень щадящий для проигравшей стороны. Старик Бисмарк много рассуждал о России, и Маргарита хорошо запомнила его фразу о том, как неосмотрительно тыкать палкой русского медведя. А именно этим, пусть и имея на то все основания, занимается Вилли. Перехватив собачку левой рукой, правой Маргарита по очереди коснулась восточных и западных границ Германии. Между двух огней! Если братец продолжит гнуть свою линию, это приведет к войне на два фронта. Да, немецкая армия крепка, флот скоро сможет посоперничать с английским, но какую цену заплатит ее страна в этой войне? Уцелеет ли она вообще?

Вздохнув, Маргарита унесла собачку в гостиную. Усадив питомицу на диван, принцесса подошла к письменному столу, заваленному газетами, фотографиями и книгами о русской истории. Война – это страшно, но, если Георгий вознамерился жениться на ней, значит войны с Германией он не хочет – императрица-немка во время войны будет очень плохо смотреться, и такой удивительный дипломат как Жоржи точно это учел. Не мог не учесть. Кто мог предположить, что доселе незаметный и далекий от государственных дел юноша вдруг откроет в себе множество талантов?

Положив руку на живот, Маргарита поежилась – пример брата заставлял ее бояться сложных родов и проблем с наследником. Умереть родами, если малыш останется жив и здоров, она была готова – в конце концов, главной задачей Императрицы является продолжение династии, и концепцию «долга» младшая принцесса понимала хорошо. Но если она родит урода? Если она вообще не сможет родить, как ее старшая сестра Виктория? Очень, очень, очень страшно!

Глубоко вдохнув, принцесса взяла себя в руки и рассеянно скользнула взглядом по столу. Глаза зацепились за передовицу сегодняшней, еще нечитанной газеты – на ней ее Жоржи обнимал за плечи вылеченного новым русским лекарством мальчика. Внимательно прочитав статью, Маргарита порадовалась за всех, кому новое лекарство спасет жизнь, а под конец, наткнувшись на строчку: «…радикально снижает риски при родах», испытала всепоглощающий душевный подъем: пусть дураки считают, что новое лекарство действительно зародилось в сибирских лесах! Она-то точно знает, что его открыл ее будущий муж! Неведомым образом почувствовав ее сомнения и страхи, он словно протянул руку за тысячи километров и ласково погладил ее по щеке: «Все будет хорошо, любимая!».

Чувство нежности было столь сильно, что Маргарита не выдержала, схватила собачку на руки и начала кружиться, наполняя гостиную счастливым смехом.

* * *

Наполненное уже привычной веселой чепухой письмо Великой Княжны Ксении, обладающей непоседливым характером и некоторой, продиктованной возрастом в шестнадцать лет, а потому – простительной – решительностью в суждениях, ближе к концу приоткрыло мне завесу кипящих по всей Европе женских страстей:

«Несносная, грубая, жадная, бессердечная Аликс! Представляешь, милый братец, эта особа наконец-то явила свой истинный облик, устроив скандал в Берлине! Добрая душа Марго (мои сестренки с Маргаритой Прусской переписываются еще активнее меня – до них почта доходит быстро) пригласила эту заносчивую девицу в свой дом, чтобы выразить соболезнования и попытаться утешить, но Аликс совсем не скорбит по нашему любимому Никки. Ее интересовало только его положение и трон Императрицы! Только подумай, Жоржи, насколько бессердечной нужно быть, чтобы заявить Марго, этому скромному и доброму цветку, прямо в лицо: „Это я должна была стать Императрицей!“. Дядюшка Вилли немедленно погнал эту несносную девицу прочь, но вечер был безнадежно испорчен. p.s. Лиззи сегодня испачкала мордочку в молоке и испортила батюшкины брюки – он очень неудачно проходил по коридору, а ты же знаешь, какая Лиззи любопытная и дружелюбная».

Уж не знаю, на что рассчитывала Аликс, делая подобные заявления. Письма от нее я получал – три штуки, ответы на все писал Остап под диктовку Андреича, и, полагаю, овдовевшая еще до свадьбы Аликс это поняла, потому что дальнейшую переписку прекратила. Что ж, ее положение все равно целиком держалось только на большой и светлой любви Николая, так что нервный срыв из-за большого расстройства случиться мог вполне.

Очень кстати бы сейчас пришелся публичный скандал при участии Елены Орлеанской, но я тут никак не повлияю – и чисто по-человечески жалко, и нужных людей не знаю.

Когда я убрал письмо в конверт, за окошком парохода как раз показались высыпавшие на берег подданные. Подплываем! Выбравшись на согретую летним солнышком палубу, я принялся махать людям, продолжив заниматься этим до самого прибытия.

В «будущем» Красноярске я бывал – здесь, на проспекте Красноярский Рабочий, жила мамина сестра, у которой мы гостили. Проспекта в эти времена не имеется – правый берег Енисея развит скромно по тем же причинам, что и в других сибирских городах: нет нужды, а если нет нужды, нет и мостов. Для логистики используются паромные переправы – это в теплые времена – и толстый слой льда, который покрывает Енисей в холода. Когда я доберусь до электрификации, Енисей перекроют гидроэлектростанции, и река зимой перестанет замерзать, а пока местные готовятся в скором времени начать строительство капитального, «железнодорожного» моста – через него пройдет ветка Транссиба.

Нормальной, квартальной планировкой с широкими прямыми улицами и переулками город, как бы грустно и одновременно иронично это не звучало, как и Иркутск, обязан пожару – здесь о нем ничего не напоминает, ибо случился аж в XVIII веке, уничтожив деревянный острог и большую часть домов. С тех пор Красноярск непрерывно развивался и хорошел: обрел учебные заведения, пожарные и жандармские команды, собственный городской сад – в будущем Центральный парк – библиотеку, заводы и мануфактуры, и даже целый театр!

Погода и атмосфера стояли что надо – дул прохладный, лишающий полуденное солнце убийственной силы, ветерок, в небо то и дело взмывали стайки воробьев, народ радостно шумел. Не существует на Руси города, который не был бы мне рад! Варшава, разве что, но и там будут притворяться. Сойдя на берег и проговорив положенные слова, мы коллективно помолились, и я привычно прошелся под Триумфальной аркой – здесь она раза в три больше, чем в Иркутске. В будущем на этом месте появится Речной вокзал. Слева уже сейчас видно стилизованное под египетское здание Краеведческого музея.

Погрузившись в дрожки, отправились в привычную поездку по улицам, которая окончится конечно же в храме. Исторический центр изменился до дрожи мало – львиная доля стоящих здесь зданий благополучно доживет и до моих времен, в процессе обретя новую штукатурку на фасадах и другие буквы на вывесках. Ну и названия улиц отличаются – стандартная для наших городов «троица» из улиц Мира, Маркса и Ленина в эти времена именуется улицами Воскресенской, Гостинской и Благовещенской. Еще в уважающем себя губернском городе не обойтись без улицы Большой.

– А это, Ваше Императорское Высочество, – указал на просторное деревянное здание губернатор, Леонид Константинович Теляковский. – Наш театр.

В будущем он станет «имени Пушкина» и переедет в нормальное каменное здание.

Леонид Константинович выглядел старше своих пятидесяти семи лет – большую часть лица покрывала аккуратно подстриженная, снежно-белая борода, которая, помимо возраста, придавала губернатору внешнего добродушия.

– Не показывают ли здесь крамолы да либеральных водевилей? – с хорошо спрятанным сарказмом спросил я.

Старику вопрос очень понравился – приосанившись, он разгладил усы и поведал:

– Пытались, Ваше Императорское высочество! Ссыльный у нас есть, поэтишко. Многих уважаемых людей его пьеска обидела, ибо не по делу высмеивал, зло и безвкусно.

– Я бы хотел посмотреть, – улыбнулся я ему. – Просто как на пример безвкусия, чтобы потом лучше чувствовать прелесть хороших спектаклей.

Губернатор отмазку взвесил и среагировал правильно – попытавшись сбить меня с темы: