Текст книги ""Фантастика 2025-136". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Виктор Ананишнов

Глава 22

Прапорщик Гаяз Даниярович Бахтияров по происхождению был татарин, и этим гордился: когда-то его предки помогали великому Чингиз-хану построить колоссальных размеров Империю, и это прапорщику и всей его семье было приятно. На лекциях в «Избе», куда Бахтияров попал еще три года назад по рекомендации командира своей армейской роты «за сообразительность и вдумчивость», он прослушал краткий курс лекций по истории Российской Империи, в рамках которых лектор коснулся и периода, когда Русь была полноправной провинцией Золотой Орды, а не оккупированной территорией. Безусловно, времена были суровые, но право сильного никуда не делось, и в том, что Русь платила центральному правительству налоги (обозванные «данью») ничего особенного или унизительного нет. Модель, на которой Чингиз-хан строил свое государство, имела ряд фатальных для нее изъянов, среди которых лектор особенно выделял недостаток системности внутри государственного аппарата, невозможность дальнейшей экспансии и кочевой способ жизни, отказаться от которого «стержневая смесь наций» отказаться не могла и не хотела.

Тем не менее, жизнь внутри Орды на Русь повлияла очень сильно, и главным приобретением лектор называл так называемую «длинную волю». Именно благодаря ей монголо-татары десятками и даже сотнями лет «разбивались» о своих врагов, а когда враги уставали, брали над ними верх. Даже если не получилось с первой, второй, третьей… – подставить нужное число – … попытки, системные усилия в одном и том же направлении неизбежно дадут свои плоды. Так Россия поступила с Кавказом. Так собирается решать вопрос с Османами Георгий I.

Шовинизмом и сепаратизмом прапорщик не страдал – хорошо татарам в нынешней Империи, и называется она не «Русской», а «Российской». Разве не в России многие века жила семья Бахтиярова, спокойно выращивая хлеб и овец? Разве не преемницей Золотой Орды по чисто территориальному признаку стала Россия? Разве не переняла Россия еще чингизидскую, крепчайшую вертикаль власти и желание стать как можно больше, подкрепленное «длинной волей»? Ерунда – всегда на этих землях так было, и неважно, какой разрез глаз и оттенок кожи у того, кто на троне. Сейчас там вообще страшный человек, от которого натурально трясутся от ужаса враги (а за границей только они и есть), а народ готов сдувать пылинки – наконец-то Царь вспомнил о своих прямых обязанностях: защищать простой люд от происков тех, кому повезло больше.

Всю теоретически-идеологическую компоненту учебной программы «Избы» Георгий согласует лично, а значит про «длинную волю» знает и понимает. Не убрал – значит и одобряет, поэтому каждому сотруднику сам Господь (неважно как его зовут, ибо существо принципиально непознаваемое, а значит и нефиг тут религиозный радикализм – форму сатанизма вообще-то! – разводить) не торопиться и спокойно себе работать столько, сколько понадобится.

Именно поэтому, понимая мощь «длинной воли», прапорщик Бахтияров в седьмой уже раз пришел сюда, на «конспиративную квартиру №76», расположенную в самом центре Петербурга – если хочешь что-то спрятать, прячь на самом виду. Перешагнув порог парадной, Гаяз Даниярович приветливо кивнул открывшему ему дверь швейцару, не став подкреплять его ничем материальным – внештатный агент «Избы», поэтому чаевые получает централизованно – и направился вверх по широкой лестнице, на ходу снимая шинель, перчатки и шапку новомодного типа «носок» – в таких однажды прогулялись по Невскому Император с Императрицею, поразив уважаемую публику в самое сердце – и не забывая любоваться фикусами в кадках на свежеокрашенных подоконниках.

На площадке четвертого и последнего этажа прапорщик позволил себе остановиться и вздохнуть – ох и вредный ему «объект» достался, но отступать нельзя, ибо лёд потихоньку раскалывается, а пылающий вполне объяснимым реваншизмом «товарищ» постепенно понимает, насколько многогранен и полон нюансов наш бренный мир.

Вынув из кармана мануфактурных брюк ключ, Бахтияров открыл дверь. В гражданской одежде бывшему военному поначалу было ходить непривычно, но ничего, освоился и научился получать удовольствие от главного навыка всех оперативных работников «Избы» – «сливаться с толпой». Недавно пьянь кабацкая в темном переулке «пощипать» такого солидного джентльмена хотела, и было уже достал табельный «Наган» Гаяз – угроза жизни прямая, имеет право применить «на поражение» – но патруль конный подоспел, пьянчуг повязал, а прапорщика поблагодарил за содействие.

Почти и не осталось бандитов в Петербурге, Москве и других губернских городах – вычистили прибавившие в количестве и качестве сотрудников органы охраны правопорядка. Ну и царские новшества помогают – Россия ныне на историческом минимуме безработицы и нищеты, а человек, который твердо стоит на законной почве, на большую дорогу с кистенем как правило не выходит. Велика Империя, и в глухомани бандитов куры не клюют, но тут уж ничего не поделаешь – всегда в стаде «паршивая овца» имеется, и неизбежно она однажды свое от суровой руки Закона получит.

Квартире никто «жилой» вид придать и не пытался – не для того предназначена. Единственная комната вмещала в себя топчан, шкаф со старенькой, нужной для экстренных переодеваний, одеждой, сейф с «Наганом» и коробкой патронов – «объектам» ключей понятное дело не выдают – а на кухоньке имеется запас консервов и круп: порой оперативникам приходится здесь ночевать, а с полгода назад парочку любителей приводить сюда социально безответственных дам выгнали из «Избы» к чертям собачьим: ишь придумали!

На табурете у приоткрытого окошка гостиной обнаружился нервно курящий папиросу, одетый в приличный, персонального пошива костюмчик, черноволосый молодой человек. Оборачиваться он не стал – характерный, и лично Гаяза презирает. Прапорщику на это всё равно – «личное» включается только во внеслужебное время, а на службе Бахтияров просто шестеренка исполинского механизма. Разве обижается станок на матерящегося на него рабочего? То-то же!

– Добрый день, Владимир Ильич, – поздоровался прапорщик и вынул из принесенного портфеля две небольшие брошюрки «для служебного пользования».

Первая – «Как научить марксиста экономике», вторая – «Как научить фанатика трезвому взгляду на мир».

– Добрый день, Гаяз Даниярович, – попытался отзеркалить безмятежный тон «куратора» Ульянов, выбросил окурок в окно и обернулся, стараясь не смотреть на брошюрки.

Умный человек всегда к рефлексии склонен, и очень Владимиру Ильичу было обидно осознавать, насколько вот эти оскорбительно-тонкие книжонки оказываются правы. Правы, да не во всем – после каждой встречи с прапорщиком адвокат Ульянов закапывался в «канонические» тексты марксистского толка и старательно конспектировал пригодные для диспутов с Бахтияровым тезисы – нападки на «личное» эффективны только тогда, когда это «личное» есть, а у этих проклятых «Избистов» словно и рожи-то отбирают, одно удостоверение и тонкие книжонки на все случаи жизни вместо них выдавая.

– Начнем? – спросил прапорщик, удобно устроившись на топчане и подсунув за спину подушку.

– Начнем! – изобразил воодушевление Ульянов и взял с подоконника плотно исписанную тетрадку.

«Успею» – оценил объем опытный Гаяз, которому после беседы с Владимиром Ильичом нужно было заскочить в церквушку в трех километрах (думать «верстами» отучиться было сложно, но Бахтияров справился) отсюда, представиться в качестве куратора некоему Георгию Аполлоновичу Гапону, недавно переведенному в столицу священнику Русской Православной Церкви. Брошюрку выдали и для него – называется чудно, «Как не нужно в гордыне своей делать из Царя непонятно что».

– Прибавочная стоимость производится рабочими и крестьянами, а отчуждается в пользу капиталиста… – начал Владимир Ильич со стандартного введения.

Бахтияров добросовестно прослушал десять минут картавой речи, вычленил доселе не звучавший тезис о том, что закон сохранения материи работает и на такую штуку как «деньги», и без труда нашел нужный пункт в «экономической» брошюрке:

– Владимир Ильич, количество денег в мире прямо соотносится со всеми материальными и нематериальными благами, в мире имеющимися, и стоимость имеют лишь благодаря этому. Ценностей – изделий и идей – в мире становится больше, и каждая из них увеличивает количество денег в этом самом мире. Отнять у капиталистов капиталы и поделить их промеж трудового народа можно, но только один раз. Далее придется предпринимать известные усилия – заставлять рабочих и крестьян вырабатывать ту самую прибавочную стоимость как и ныне. Вопрос – в справедливости ее распределения, и я в упор не понимаю, отчего вы не хотите поработать на этом направлении в рамках совершенно законного и неоднократно доказавшего свою состоятельность реальным улучшением жизни трудящихся профсоюза «Всеимперское собрание рабочих и крестьян»…

* * *

Китай может терпеть долго – доказано матушкой-историей, время от времени обрушивавшей на Поднебесную столетия гражданских войн. Но терпеть бесконечно не может никто: всегда под конец жизненного цикла актуальной Империи Китай погружался в кровавую баню.

Когда слухи о том, что Император-де совсем не тот приносили странствующие философы, учителя и торговцы, исторический процесс работал медленнее. Теперь, когда появились средства массовой информации, агитационные материалы, большой процент (все еще никчемный, но исторически беспрецедентный) грамотных граждан Китая, а главное – умеющие всем этим пользоваться в нужном для себя ключе люди, большие события существенно ускорились. Там, где раньше требовались многие поколения неприязненно глядящих в сторону Запретного Города крестьян, теперь хватило двух: первое проиграло войну иноземным захватчикам, а второе как следует прочувствовало на своей шкуре последствия того, что в будущем назовут «столетием унижений». Поколение третье, актуальное исходу XIX века, терпеть уже не могло, и по Поднебесной побежали тревожные слухи, шепотки заговоров, набились всем, чем можно попытаться сразить врага, арсеналы, а главное – завелись множественные, прикармливаемые всеми подряд, радикальные «сетки» – главная движущая сила любых социальных потрясений.

Главной «сеткой» стала исполинская организация «Ихэтуаней». Видит Небо, они долго надеялись, что старуха-Цыси поведет их на войну с втаптывающими Поднебесную в грязь захватчиками, но увы – Императрица слишком привыкла к праздной роскоши, а значит все придется делать самим. Зародившись на Севере, организация постепенно сместилась на Юг – северный Китай отчего-то вдруг начал жить лучше южного, чего в истории не случалось, и «кормовой базы» для Ихэтуаней там оказалось мало. Здесь же, на Юге, воцарилась беспросветная нищета, поэтому никто не удивился, когда все южные и центральные провинции полыхнули восстанием.

Не удивился никто и тому, что иноземным захватчикам терять любимую колонию не захотелось – восстание Ихэтуаней пришли давить все Великие Державы с Японией. Все, кроме Российской Империи – последние выставили вдоль границ своих «новых территорий» воинские контингенты и повесили множество табличек: «Мы поддерживаем китайский народ в борьбе за свободу», «Полгода назад между Китаем и Российской Империей был заключен равноправный торговый договор», «Мы рады принять всех, кто придет с миром – вам и вашем семьям будут обеспечены безопасность, пропитание и помощь с возвращением домой, когда туда вернется мир».

Северным варварам верить Ихэтуани отказались, и, как водится, доброту приняли за слабость. Передовой отряд попытался пробиться через границу под предлогом освобождения Манчжурии и поймал лицами пулеметно-ружейно-артиллерийские залпы, вмиг уменьшившись на три четверти и получив невероятной мощи удар по морали всего движения в целом: Ихэтуани ведь на полном серьезе считали себя неуязвимыми для пуль, чему в немалой степени способствовала привычка бледнолицых давать предупредительный залп – после него восставшие воодушевлялись еще сильнее, потому что не понимали самой концепции «предупредительного залпа». Потом, после начала мясорубки, пули разумеется имели эффект, но это уже совсем другой вопрос – когда ты в тесной толпе, на узкой улочке поднимаешь на вилы какого-нибудь англичанина, по сторонам смотреть нет времени, а потом, когда бой заканчивается, на трупы бывших братьев по оружию лишь презрительно смотрят: этим придуркам просто не хватило веры!

Коллективный разум Ихэтуаней после попытки прорыва в Манчжурию проявил похвальную обучаемость и прикрутил к своей мракобесной идеологии «костыль» – настоящие китайцы ценят дружбу и равные торговые договоры, и спасибо Небесам за то, что преподали Ихэтуаням такой ценный урок, не позволив сбиться с пути.

Таким вот нехитрым способом «новые территории» Российской Империи обеспечили себя спокойствием и притоком переселенцев, которые не больно-то хотели записываться в ополчение: им интереснее растить хлеб и пасти скот, а не вот это вот всё.

Ну а Императрица Цыси в Запретном городе билась в истерике – она наконец-то поняла что, как и зачем все эти годы делал демон во плоти, названный Георгием Первым.

Глава 23

Два месяца и один снятый Альбертом Виктором английский Премьер (четвертый уже по счету): столько времени и усилий понадобилось, чтобы король Рама V согласился подписать с Британией большой пакет договоров о дружбе, равной торговле и всем таком. Без контрибуций – этого даже простак-Альберт продавить бы не смог при всем желании, а желания у него не было. Сиамцы не обиделись – войны нет, и слава Богу, а кровью за кровь захватчики отплатили как следует. Можно спокойно жить дальше, почитать Будду и приводить в порядок береговую линию острова Пхукет да осваивать свежую порцию моих инвестиций в те далекие края: ныне на острове строится три большие гостиницы, а билеты на дирижабельные рейсы «Петербург-Пхукет» и «Москва-Пхукет» были моими подданными раскуплены за считанные часы на полгода вперед.

Море и солнце здесь глубоко вторичны, главное – это посмотреть на страну, жители которой настолько сочно надавали по сусалам злокозненным англичанам. Сиам ведь монархия, и уважаемые господа – особенно военного сословия – собираются лично поздравить дворян Рамы и подружиться с ними лично: я же с тамошним королем дружу, значит и другим надо с поправкой на ранг.

Дирижабль третий, тоже «Петербург-Пхукет», необычен: на нем полетят подданные общечеловеческого сословия – дети со всей страны, победившие в проведенной в начале зимы Первой Всеимперской Математической Олимпиады, логично завершившей череду Олимпиад губернских. Месячный отдых для ребят и одного взрослого сопровождающего на каждого (не хочу, чтобы будущих математиков тигры в джунглях съели, пусть лучше под присмотром будут) – это просто сказка, и ребята от такого либо словят терминальную форму гордыни, либо продолжат стараться во славу Империи.

Ох, гордыня! Гордыня пожирает душу и разум, корежит характер, отшибает напрочь способность смотреть на мир трезво и заставляет винить в своих проблемах и ошибках всех, кроме их прямого источника – себя. Покуда «возвышал» я людей к иерархии привычных, образованных, хорошо воспитанных или хотя бы давненько попавших под «медные трубы», было относительно нормально. Ну смешной у нас князь Второв, ну так на то он и «колхозник» провинциальный, что с него взять? Дела делает законно и порядочно, так пускай. Особенно удачно получилось у меня с Кирилом – он вообще какой-то в лучшем смысле этого слова аутист, которому деньги преумножать нравится из любви к самому процессу – материальным благам мой торгпред конечно не совсем чужд, но холоден.

Ну и Остап, само собой – всегда нужен человек, который принципиально не врет и лизоблюдством не страдает: главное такого под горячую руку не зашибить лично и не дать «сожрать» более пронырливым коллегам по аппарату.

Последние годы с «возвышением» я не тороплюсь – многовато возгордившихся от нового положения господ пришлось через вышеупомянутый «аппарат» и провернуть. Ему-то все равно, кого шестеренками мять и выплевывать в районе каторги – бездушный, совершенно казенный, пахнущий махоркою из «козьей ноги» урядника и пыльными бумагами из архивов механизм.

Свою собственную гордыню я пинаю как могу, замазывая образовавшиеся от этого ранки чуть менее деструктивным тщеславием и накрывая сладкими-пресладкими размышлениями о том, что в моих руках – самая настоящая Россия, не надломленная гражданскими войнами и двойным крахом государственности с мучительными периодами восстановления. Такая Россия – это не пресловутый паровоз, это блин лишенный всякого комизма «Железный капут» из пожилой юмористической передачи.

Ну а чужая гордыня сегодня привела меня сюда – в Верховный уголовный суд. Изначально создававшийся для разбора особо крупных политических «кейсов» орган мною давненько доработан, и теперь разбирает дела, прямо или косвенно касающиеся сильно уважаемых господ, в том числе – монарших фаворитов.

Мне бы сейчас в оперативном штабе сидеть, держать руку на пульсе колониальных кампаний и следить за досрочно стартовавшем в Китае «Боксерским восстанием», но нужно лично поприсутствовать в создании парочки важных прецедентов.

Первый – прямо дипломатически-политический: немного покопавшись в бумагах, посвященных семейству Кувшиновых и трагическому кораблекрушению, унесшего жизнь последнего прямого потомка по мужской линии, я заметил вопиющую несправедливость. Да, «наш» капитан отделался общественной обструкцией, а вот капитан итальянского судна был благополучно отпущен домой, где к нему не применили вообще никаких санкций. Непорядок – погибли мои подданные, катастрофа случилась близ нашего, предками завоеванного – то есть легитимно нашего! – Севастополя, а итоги вот такие. Нет уж – за такое карать буду по праву, дарованному мне теми же предками, отгрохавшими вот это вот эпичнейшее и неубиваемое территориально-административное образование.

Немного агентурного напряжения, и вот он – капитан Пеше, работавший начальником парохода Columbia. Нашего парохода, на правах приглашенного иностранного специалиста. Похищен, немного помят оперативниками ради пущей сговорчивости, и теперь на скамье подсудимых. Подданство у него родное, итальянское, и вчера я на эту тему имел неприятный телефонный разговор с королем Италии, Умберто I.

– Умберто, друг мой, я прекрасно понимаю твое возмущение, но ты и меня пойми – погибли люди, и твой капитан виноват в этом не меньше, чем мой! Я очень дорожу нашей дружбою, но в соответствии с нашей традицией Царь прежде всего заступник простого люда. С высоты тысячелетней истории Российской Империи и моего в ней положения, таковыми в моих глазах являются все подданные без исключения. После суда я готов обменять господина Пеше. Например, на поручика Майера.

– Друг мой, я прекрасно понимаю твое возмущение! – парировал Умберто. – Но так дела не делаются – это ведь похищение, которое полностью попадает под установленные Интерполом определения «международное преступление»! А поручик Майер, если я не ошибаюсь, был осужден за убийство! Неужели ты собираешься множить зло в нашем непростом мире ради каторжан?

– Поручик Майер действовал вопреки букве закона, но в духе патриотизма, – ответил я. – Не убийство он совершил, а из патриотических чувств, по собственной инициативе, проломил голову крысе и предателю, укравшему ряд совершенно секретных, но при этом мирных коммерческих наработок. Обещаю, Умберто – поручик Майер не будет мною прощен, и понесет наказание как нанесший урон престижу Русской Короны за рубежом.

Строгий выговор и домашний арест в районе Ялты. На полгодика – как раз отдохнет, отъестся, и поедет куда-нибудь в глубинку рулить филиалом «Избы» с засекреченными лет на пять орденами на груди. Тяжело быть героем России, но я эту ношу в меру сил облегчаю – неправильно это, когда человек за Родину жизнь и свободу отдать готов, а она в ответ стыдливо отводит взгляд и мямлит про «политическую необходимость». Но так тоже бывает, увы.

– Я решительнейшим образом возмущен, Георгий! – высказал недовольство Умберто и повесил трубку.

Что ж, с ним мы нормально поговорим в марте 1896-го года, когда с другими европейскими «главнюками» соберемся в Берлине, обсуждать и учреждать потешный орган «Лига Наций». Быстро время летит, и как будто с каждым днем ускоряется. Запах Большой войны в воздухе уже даже не чувствуется, а словно пропитал собой каждый атом планеты и головы людей. Надежды на мир всего лишь надежды, и все теперь окончательно перестали ждать и принялись усердно готовиться, надрывая все жилы и высасывая из колоний и податного населения все соки. Все, кроме меня – у меня же потрясающе-бесконечные недра дедами оставленные, и я ими пользуюсь как надо.

«Кейс» разобрали быстро – адвокат и обвинитель препирались меньше часа, что в судах нынешних времен огромная редкость. «Состязательность» – это как бы шоу, и нужно крепко постараться, чтобы впечатлить присяжных. Здесь неактуально – политическая воля на наших землях исторически доминирует над юридическими бумажками, и капитан Пеше был благополучно приговорен к «десяточке» на каторге. Полгодика посидит, а потом Умберто его-таки обменяет на моего оперативника, получив политических очков для себя.

Второй «кейс» для меня гораздо неприятнее, потому что я косвенно виноват в гибели настоящего мастодонта мировой фантастики и одного из ее отцов-основателей. Не совладал с собой Герберт наш Уэллс, не вынес тяжелой ноши личного учителя Великого Князя Михаила. Миша – здесь же, в зале, рядом со мной на втором этаже среди других зрителей сидит. Уже не подросток, а молодой мужчина, неплохо прокачавшийся на пути промышленника и сильно мне помогающий курировать набравшую обороты индустриализацию. Лицо недовольное, потому что мистера Уэллса Миша честно любил за харизму, интеллект и отменное чувство юмора.

Увы – большие деньги, статус и популярность у «сливок общества» рано или поздно не могли не довести стремительно деградирующего от всего этого англичанина «до ручки». Покуда он наставлял рога тем, кто мог это терпеть, все было нормально, но потом он добрался до супруги гвардии полковника Федина. И не то чтобы красотой или умом дама отличалась – просто перепил Герберт, а полковник очень удачно был в командировке в славном городе Твери.

И сошла бы интрижка Герберту и падкой на пошловатые комплименты даме с рук, да только полковник Федин у нас отличается повышенной работоспособностью, отчего из командировки и вернулся на три дня раньше запланированного. Увидев известную картину, безнадежно опорочившую супружеское ложе в частности и дом семейства Фединых в целом, полковник для начала свернул Герберту шею как цыпленку, а потом вышвырнул труп в окно. Вышвырнул бы сразу, да этажность мала – со второго этажа любовников выкидывают у нас только младшие чины да разночинцы, а полковникам такая легкомысленность невместна.

Офицерская честь рогов не терпит, но, к счастью, табельный револьвер Федина дал осечку. Будучи человеком верующим, полковник счел это знаком свыше, и немного, чисто адреналин сжечь, поколотил жену. Успокоившись, он сунул ее в мешок, взвалил на плечо и так отправился в военную комендатуру – сдаваться на милость Ее Величества Системы.

И вот мы здесь – подвергаем выживших героев повеселивших всю страну «светских хроник» справедливому и беспристрастному суду. Жалко Федина, но закон есть закон, поэтому срок ему определили минимальный за «бытовое убийство в состоянии аффекта» плюс полгодика запаса. С сохранением наград, но утратой мундира – полковник «юнит» архиважный, и личное для него должно быть менее важно, чем казенное, а значит в армию для него возврата нет.

Супруга отделалась постригом в монахини до конца ее дней. На Валааме будет грех прелюбодеяния замаливать. Статья была подобрана такая, чтобы народ сей безвредный для моей репутации «кейс» обсуждал долго и с интересом: «Измена Родине». Пункт – «Подрыв обороноспособности Империи». Ажитация обещает быть изрядной, и по существу набор правильный: у нас на одного толкового полковника меньше стало, а его сменщики какое-то время будут до эффективности Федина дорастать.

Все вышеперечисленное в препираниях обвинителя и защитника имелось, органично распределившись и разбавившись изрядной порцией «воды», отчего процесс занял добрых четыре часа. Среди опрошенных свидетелей имелись как другие пострадавшие от происков Герберта и собственных супруг «рогоносцы», так и любители англичанина – последних мне пришлось пригласить личным письмом, потому что боялись. Чистый театр, но мне, как актеру, это приятно.

Вишенками на свидетельском торте выступили я и братец Миша – к немалому удовольствию присутствующих на суде господ, ибо редкость великая – со времен череды судов над реально большими шишками и не менее больших чисток государственного аппарата от воров и ублюдков не случалось, а здесь еще и такой конфуз!

– Ваше Императорское Величество, будет ли мне дозволено поинтересоваться Вашим мнением как частного лица и Вашего Императорского Величества по существу разбираемого ныне дела? – задал мне вопрос обвинитель.

– Частность моего лица сильно преувеличена, – с улыбкой ответил я, и зал охотно заржал. – Посему такового мнения не имею, и отвечу как Император. Институт семьи – один из важнейших и древнейших в истории человечества, и мне больно видеть новые и новые подтверждения того, как тяжело ему становится на пороге XXвека. Измены, бытовое насилие, ненависть к богоданной половинке – все это точит меня сильнее, чем решение застарелых проблем государственного масштаба. Власть у меня земная, и государственные проблемы я решать прямо обязан, а вот души и сердца исцелять не умею. Но это все материи отстраненные, и я прошу уважаемый Суд вынести честное и беспристрастное решение, невзирая на ранг и прошлые заслуги фигурантов дела.

Высказался и Миша:

– Мистер Уэллс за проведенные рядом с ним годы стал для меня добрым приятелем. В отличие от моего старшего брата, я «частность» своего лица берегу, и посему хотел бы сурового наказания для уважаемого полковника Федина. Тем не менее, институт семьи – свят, а посему свою «частность» сегодня я убираю подальше и прошу уважаемый Суд пренебречь такой бесполезной в ключе юриспруденции вещью, как мое личное мнение.

Этому зал поаплодировал – красиво, трогательно, справедливо.

Домой с Мишей мы ехали вместе – младший брат хандрил, а я смотрел в окошко, с удовлетворением отмечая «свои» новинки: как правило кулинарного толка, но таблички «Кинематограф» радовали сильнее. «Покуда народ безграмотен…» недооценивать нельзя, и ныне, на здоровенном полигоне около столицы, снимают первый в истории художественный фильм «Александр Невский», который просто не может не вызвать у причастившихся прилив очень нужного в преддверии Большой Войны патриотизма. Засунуть звук на пленку мы пока не смогли, поэтому аудио будет запускаться отдельно. Легкий рассинхрон неизбежен, но хроноаборигенам сравнивать не с чем – с «короткого метра» все без всякого звукового сопровождения в полнейшем восторге, а эпичное трехчасовое полотно со звоном мечей, симфоническим саундтреком и разговорами персонажей вообще башню снесет. Проектик кружков исторической реконструкции под это дело уже составлен и ждет своего часа – ковать доспехи с мечами и постигать основы тактики, а также изучение родной истории для своих подданных считаю архиполезным.

– Знаешь, – вырвал меня из раздумий смущенный голос Михаила. – Герберт много рассуждал о природе времени и глубоко восхищался тобой.

– Не знал, – честно признался я.

Миша грустно улыбнулся:

– Восхищался настолько, что на полном серьезе распускал слухи о том, что ты – пришелец из далекого будущего. За это его пару раз колотили.

По спине пробежал холодок. Ничего такого – ну кому на полном серьезе такая стопроцентная правда в голову придет, кроме так и не написавшего ни единой стоящей внимания вещи фантаста?

– Любит народ кумиров сотворять, – вздохнул я. – Лепят из меня богоизбранного. Оно, конечно, полезно для поддержания сакральности Короны, но колотить усомнившихся все-таки лишнее.

– Верно, – хохотнул Миша и еще более смущенно признался. – Я повесть написал, мистер Уэллс свой рассказ «Аргонавты времени» разрешил в качестве основы взять. Назову «Машина времени». Там о том, как путешественник из наших времен благодаря машине попал в 802701 год…

Свято место пусто не бывает.