Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 77 (всего у книги 78 страниц)

Глава двадцать вторая

– Как ты думаешь, кто я?

Гусс не отваживался отвечать. Он не двигался, не открывал глаз, слушал свое дыхание.

Боль ушла. С ней покинули его тело и все прочие чувства, кроме смутного ощущения тепла.

Он медленно, нерешительно разлепил глаза – и ничего не смог разглядеть.

Пылающий золотой свет ударил по глазам, ослепил, Гусс прищурился.

Свет сиял прямо перед ним, взгляд на него причинял боль, хотелось отвернуться.

– Не знаю, – ответил Гусс и поразился звуку собственного голоса.

Хрипловатость, оставшаяся с тех пор, как его подержал за горло кровавый бык, теперь исчезла. Теперь раны не болели, но все тело саднило, словно нарождалась новая кожа.

– Правда не знаешь?

Голос звучал еле слышно и был явно человеческий, хотя непонятно, мужской или женский. Гусс пытался рассмотреть странного собеседника, но мешал яркий свет. Мельком виделись развевающиеся волосы, белые одежды – и все.

– Я однажды встретил такую душу, как ты, – сказал он робко. – В одном поселении. На него напали ходячие мертвецы. Она была там одна.

– И что дальше?

– Я хотел прогнать ее от себя. Но она не желала уходить.

Свет тихо зашелестел, словно смеялся.

– И что потом?

– Потом она погибла, – произнес Гусс, и воспоминания причинили сердцу боль. – У меня не хватило сил уберечь ее.

– Смерть – это просто переход. Любую границу можно пересечь, если хватит сил. Если захотеть.

Гусс снова попытался рассмотреть, кто же с ним разговаривает, но не получалось – свет сиял ярче солнца, глаза застилали непрошеные слезы.

– Кто ты?

Снова раздался смех.

– Ты знаешь, кем я была. Ты знаешь, что я такое сейчас. Ты всегда это знал, даже когда твой разум брал верх над чувствами и говорил тебе обратное.

Гусс опустил взгляд на меч, что держал в руке, – старый, видавший виды, сделанный отнюдь не мастерски. Такие носили небогатые солдаты армии Империи. Клинок явно побывал не в одной переделке, длинное лезвие совсем затупилось и выщербилось.

Самое обычное оружие, не то что боевой молот. Каждый день в деревенских кузницах ковали тысячи таких клинков, и каждый день люди брали их в руки, шли защищать свой дом и погибали.

Гусс все же крепко сжал рукоять.

– Почему ты здесь? – спросил он.

Смех оборвался. Мгновение спустя ангел заговорил уже грустно:

– Один человек когда-то сказал тебе: «Мир весьма велик. В нем есть и бесы, и чудовища, и небесные духи, и милосердные ангелы благодати». Он говорил правду. В мире есть силы, противостоящие потустороннему влиянию, так что настоящие герои на самом деле никогда не остаются одни.

Гусс почувствовал, что благодатное тепло потихоньку покидает его, и услышал словно издалека звон оружия – где-то шла битва.

– Ты прошел испытание, Лютор Гусс, – сказал ангел. – Ты стоял перед выбором своей судьбы.

– Я чуть не поддался искушению.

– Да. А кто бы не поддался?

Золотой свет рассеивался, Гусса овевал холодный воздух, горький, пахнущий гарью.

– Ты сопротивлялся, – сказал ангел. – И это уже много.

Тишина сменилась странно приглушенными воплями сражающихся людей и зверей. Шум нарастал, как вой ветра в горах, и окружал Гусса плотной воронкой. Он словно падал в эту воронку с огромной высоты.

Свет тускнел, уже получалось глядеть прямо перед собой. Все терялось в тающей золотой дымке, но Гусс успел заметить, что на него смотрят яркие глаза, веселые, совершенно земные. Потом и они исчезли.

– Почему? – снова спросил он. Он хотел знать точно. Он не сомневался, что услышал правду, но подозревал, что не всю.

Ангел снова засмеялся, уже издалека, из исчезающего золотого ореола, похожего на закатное солнце.

– Почему я вернулась за тобой, Лютор Гусс? – переспросил голос терпеливо, чуть сердито, нежно. – Потому что когда-то, в прежней жизни, ты вернулся за мной.

Эйхманн, Удо и их маленький отряд – все, кто уцелел, меньше сотни, – беспорядочной толпой неслись к каменному столбу. На бегу приходилось еще и отбиваться от свирепо наседающих врагов. Звери явно не собирались пропускать людей к центральному камню, и ряды измотанных солдат редели на глазах. Эйхманн захлебывался прогорклым воздухом, силы подходили к концу.

– Что это там? – крикнул Удо, придерживая раненую руку.

Эйхманн посмотрел внимательнее.

Вертикальный камень возвышался до неба, а основание окружал полупрозрачный кокон. Внутри его мутных, как изо льда, стенок угадывались неясные силуэты. Эйхманн словно различил кого-то сгорбленного, уродливого, как крыса, и это существо убегало, размахивая руками, от высокой мощной фигуры. От купола расходились ощутимые потоки темной энергии.

– О кровь Зигмара! Я…

Эйхманн не закончил. Купол внезапно раскололся с оглушительным звоном, словно разом лопнула сотня больших церковных витражей. Выпуклые обломки магической материи разлетелись, сверкая и крутясь, далеко в стороны.

Пространство между каменными столбами снова пронизали неистовые молнии. Земля с грохотом содрогнулась и пошла трещинами, из них заструился дым. И люди, и зверолюды попадали на землю, закрывая головы.

Эйхманн тоже бросился лицом вниз, неловко нашаривая под собой рапиру, и тут что-то ударило его по голове – в глазах потемнело, по виску стекла струйка крови.

Он все же поднял отяжелевшую голову, стряхивая дурноту.

На месте, где только что темнел купол, показались два сошедшихся в схватке противника. В одном он узнал Лютора Гусса. Он был страшно изранен. Разломанные пластины доспехов бесполезно болтались. От каждого движения в стороны разлетались брызги крови. Непонятно, как он держался на ногах.

Только глаза сверкали яростью, как звезды, – кровь стыла в жилах от этого взгляда. В одной руке священник держал огромный молот, которым сражался еще в Эйзенахе, в другой – неизвестный старый меч с выщербленным лезвием. Вокруг него колыхался золотой ореол, при каждом взмахе мощных рук движущийся вместе с ними наподобие сияющих рукавов.

Перед Гуссом съежилось диковинное создание, покрытое шерстью и лохмотьями. Оно защищалось – лихорадочно, обеими руками орудовало посохом, изрыгающим магический огонь, явно слабее золотого щита священника.

Отряд Эйхманна потихоньку поднимался и приходил в себя. Удо морщился – кровотечение снова открылось. Он не отрываясь смотрел на Гусса, как и все солдаты. Даже зверолюды раздумали драться – многих ранили осколки купола, но куда больше их поразило невиданное зрелище. Священник-воин действительно внушал благоговейный ужас. Казалось, его совсем не беспокоили страшные раны – он с невероятной скоростью и мощью обрушивал на странное существо удар за ударом, круша защитные чары.

Наконец посох не выдержал натиска и раскололся на множество кусков. Мутанту, оставшемуся без колдовской брони, оставалось только спасаться бегством. С диким криком, не человеческим и не звериным, существо бросилось прочь, но Гусс настиг врага и обрушил на него убийственный удар молота.

Навершие вошло в спину мутанта и повергло его на землю. Гусс же продолжал наносить такие мощные удары, что все вокруг содрогалось. Молот прочерчивал в воздухе золотые линии, мускулы священника бугрились при каждом взмахе, на лице застыли гнев и боль, и он молотил уже бездыханного врага, словно не мог остановиться.

Чудовище превратилось в крошево из плоти и шерсти, перемешанное с влажной землей, но Гусс, казалось, хотел размолоть в кашу каждую мелкую косточку и прекратил бить, только когда осталась одна кровавая пена.

Тогда священник обернулся и словно впервые увидел всех, кто стоял и лежал вокруг. Непримиримая ярость снова зажглась в его глазах.

– Во имя крови Зигмара! – взревел он и взмахнул руками. Могучий голос разнесся по всей котловине, в нем слышались боль, вызов, неистовый гнев.

Даже ужасные зверолюды съежились в страхе. Золотое свечение величественным ореолом окружало Гусса и становилось все ярче.

Взметнулся вверх боевой молот, и пурпурные молнии, пронзавшие пространство между столбами, погасли. Тут же повалились на землю все шаманы, они хватались за виски и вопили, словно в мучительной агонии. По толпе зверолюдов пробежал неуверенный, испуганный ропот.

Корона золотого света вокруг головы Гусса слепила, как блики летнего солнца. Он по-прежнему был весь в крови, сверток с манускриптом на его лбу разорвался и теперь висел вокруг шеи, словно ожерелье.

Гусс приблизился, и Эйхманн поднялся на ноги, хоть и не без труда. Он многое повидал на своем веку, но этот живой святой в своем праведном гневе потряс его до глубины души.

С молотом и мечом в руках и с той же блаженной яростью на лице Гусс шагнул к Эйхманну и его отряду, и воины без приказа повалились ниц.

Эйхманн тоже стал на колени, смиренно глядя на слепящий ореол.

– Господь мой…

Гусс не услышал. Он не отрываясь смотрел на зверолюдов. Их осталось много, гораздо больше, чем способных биться людей, но это вдруг перестало иметь значение.

– Вставайте! – взревел Гусс, и его голос услышала каждая живая душа в этом котле тьмы. – Вставайте и забудьте о страхе! Забудьте о вашей немощи! Вставайте и покройте себя славой!

Потрепанные остатки войска Эйхманна поднялись и пошли за золотым сиянием, и стало вдруг неважно, что многие ранены; что всех их только что сковывал страх. Теперь они воодушевленно потрясали оружием.

Они забыли о страхе. Теперь у них появилась надежда, и она придала им сил.

Гусс устремился в атаку на зверолюдов, и ряды их дрогнули. Молот снова описывал смертоносные дуги и поражал противников.

Эйхманн посмотрел, как сражается этот удивительный человек, и вдруг ясно понял, что они выберутся. Впервые с тех пор, как он увидел Висельникберг во всей его ужасающей красе, он поверил, что не останется здесь навсегда.

– Во имя Зигмара! – возопил он вслед за своими бойцами и ринулся в битву с верной рапирой наперевес.

В глазах его вновь полыхал огонь, успевший остыть за долгие годы службы. Огонь истинной веры.

Глава двадцать третья

– Ну как ты, лучше? – спросил Горбах, откинулся на спинку стула и привычным жестом сцепил руки перед собой.

Зимнее солнце клонилось к вечеру, в покоях Горбаха стоял полумрак. В очаге потрескивал огонь и давал хоть немного тепла и света. С момента возвращения Эйхманна в Мидденхейм прошло два месяца, и уже всерьез похолодало.

– Гораздо лучше, шеф, благодарю, – ответил охотник на ведьм.

Он сидел у обширного стола напротив начальника, ровно на том же месте, что и три, месяца назад, когда получил приказ не трогать фон Хесслера. Большая часть ран почти зажила, но по всему телу остались на память шрамы, некоторые еще были красными и саднили.

– Ты и выглядишь получше, – похвалил его Горбах. – Больше спишь?

– Да, иногда получается.

– Ну, расскажи, как дело было.

Эйхманн замялся.

– Я сдал вам отчет, шеф.

– Знаю. Он прекрасен. Но я хочу услышать, что там случилось на самом деле, от тебя лично.

Эйхманн собрался с мыслями. Он решал, с чего начать.

– Не уверен, что сам понимаю. Я уже думал, что нам не суждено оттуда вернуться. Большая часть бойцов погибла, лес просто истекал враждебной магией. Я бы сам в такое не поверил, если бы не увидел своими глазами…

– Только факты, будь добр.

– Это все священник-воин, Лютор Гусс. Я в жизни своей не видал человека, способного так драться. Это он вытащил нас оттуда – можно сказать, в одиночку. Перед этим он надолго исчез, потом появился из какого-то колдовского места. Вероятно, он там с кем-то или с чем-то сражался. И что бы это ни было, оно явно чуть вконец его не добило.

– Он не сказал, что это было?

Эйхманн помолчал, стараясь точнее вспомнить разговор с Гуссом.

– Он уклонился от ответа. Вернее, на обратном пути через Драквальд, когда худшее осталось позади, он начал что-то рассказывать о святом предназначении и о некоем священнике, предавшемся скверне. А потом вроде как передумал. Сказал, что существо, которое он убил, – это шаман, так что он не уверен, что пережил все это на самом деле, а не поддался колдовству. И больше ни слова услышать не удалось. Я стал расспрашивать – он вспылил, и я не рискнул продолжить.

– А следовало выяснить всю правду, – заметил Горбах.

– Не спорю. Может, стоило проявить настойчивость. Но тогда мы еще не пришли в себя от того простого факта, что остались в живых. Кроме того, если честно, я думаю, что он не знает правду. К тому времени, как я оправился от потрясений и мог снова говорить об этом, его уже с нами не было. Он ушел.

– Даже так?

– Да, без всякого предупреждения. Судя по немногому, что мне известно об этом человеке, он всегда так делает. Когда мы вышли из леса и самое страшное осталось позади, он от нас ушел. Взял с собой старый меч – с начала битвы он обращался с ним как со святой реликвией, совершенно непонятно почему.

Эйхманн помолчал, вспоминая.

– В последний раз я видел его ночью перед самым уходом. Он стоял в одиночестве и смотрел на лес, из которого мы только что убрались. Я подошел. Хотелось что-то ему сказать, хотя я и не знал, что именно. Мы долго за ним гонялись, а поговорить толком так и не удалось. Я испытывал неловкость от того, как я к нему относился раньше, особенно после того, как увидел, на что он способен. Наконец я спросил, что он собирается делать дальше, по возвращении в Мидденхейм.

– И что он ответил?

– Сначала ничего. Он ведь был ранен, вероятно, его мучила боль, и я подумал, что он отмолчится, а мне не стоит напирать. Я уже повернулся, чтоб уйти, и тут услышал ответ. Если это можно считать ответом.

– А точнее?

Эйхманн вспомнил все до единого слова и улыбнулся.

– Он сказал, что ничего не изменилось. Что охотиться на ведьм легко, а вот искать святых – трудно, и в этом отношении он еще не все закончил. И тут я догадался, что он дальше с нами не пойдет, а вернется в это дикое место, как только восстановит силы. И последнее, что он мне сказал: надо помнить, что настоящая святость – не в деяниях всякой высокородной и испорченной ученостью публики, а в обычной жизни простых людей. Это их Господь наш Зигмар любил всей душой еще в своей земной жизни. Это они станут спасением Империи, если ей суждено устоять. Он так искренне говорил…

Горбах скорчил скептическую гримасу.

– Хорошо бы узнать об этом человеке побольше. Надо распорядиться в архиве, чтобы нашли записи, где он учился и нес служение.

– Можете попробовать, шеф. Но я искал сведения о нем с того дня, как вернулся, и ничего не нашел. Если он и несет служение, то единственное в своем роде.

– Похоже на то, – хмыкнул Горбах. – Чего только в мире не бывает.

Он встал и подошел к столику, где стояли хрустальный графин и два бокала.

– Выпьешь?

Эйхманн мотнул головой, отказываясь. Горбах налил себе и вернулся к столу.

– К твоему сведению, фон Хесслер-то пропал, – сообщил он. – Куда-то делся вскоре после того, как вы направились в Драквальд. Может, его захватили приверженцы культа, который ты раскрыл, или он удрал сам, почувствовав, что пахнет жареным.

– Я могу это выяснить, если, конечно, вы мне позволите.

Горбах посмотрел на него пристально.

– Ты уверен, Лукас? Я бы скорее предложил…

Начальник помолчал, подбирая слова.

– Ты уже долгое время выглядишь не лучшим образом. Жизнь охотника на ведьм много требует от человека. Может, тебе стоит подумать о…

– Я ценю вашу заботу, шеф, – тихо, но твердо ответил Эйхманн. – Но в этом нет необходимости. Я готов исполнять свой долг.

Горбах окинул подчиненного пытливым взглядом.

– Да, надо признать, что ты стал бодрее, – неохотно признал он. – В прошлый раз я едва удержался, чтобы не отправить тебя в отпуск. Причем бессрочный.

– Да я гораздо лучше себя чувствую! Даже Удо заметил!

– А, этот твой помощник… – с кислой миной бросил Горбах. – Я-то надеялся, что он выбыл из строя.

– Пока нет, шеф. Я передам ему ваше сочувствие.

Горбах в задумчивости сделал глоток.

– Ну и что это было? – поинтересовался он. – Ты испытал такое, от чего многие мои люди просто спятили бы. А ты бодр и весел, я тебя давно таким не видел. Как мне это понимать?

– Не знаю, – честно ответил Эйхманн и дернул плечом. – Я сам до конца не понимаю. Если бы вы стали допытываться, я рассудил бы, что, видимо, все дело в священнике. Он сумел взбудоражить сердца всех вокруг. Когда люди видели его в гуще битвы, они забывали о страхе. И даже когда больше не видели, частичка этой храбрости словно оставалась с ними. Он, наверное, знает, какую власть имеет над людьми, а может, и не знает. Кажется, он не заботится о том, чтобы проследить, какое впечатление он производит.

– Так он и на тебя произвел такое впечатление?

– Можно и так сказать.

Эйхманн зачем-то посмотрел на свои руки и тут же представил мощного, грозного Лютора Гусса, в справедливом гневе сметающего на своем пути всех врагов Империи.

– Какое-то впечатление, конечно, произвел. По крайней мере, я снова увидел, какие подвиги может совершить человек, одержимый твердой верой.

Горбах бросил на него проницательный взгляд.

– А разве твоя вера не тверда, Лукас? Без этого нельзя служить храмовником Зигмара.

Эйхманн уверенно выдержал взгляд патрона. На его лице, испещренном шрамами и ранними морщинами, отразилась гордость – совсем как в те давние дни, когда он впервые увидел над горизонтом белые башни Альтдорфа, освещенные ярким солнцем.

– Наверное, в какой-то момент моя вера пошатнулась, – произнес он. Перед глазами вновь возник образ Лютора Гусса – золотой ореол вокруг головы, праведная ярость в глазах. – Но теперь все по-прежнему. Это так приятно, шеф, – снова верить.

МАРШ СМЕРТИ

Матильда кричала.

Рыхлое тело тряслось, губы дрожали, брызгали мутной слюной, и она разлеталась по воздуху, поблескивая. Мужчины и женщины вокруг Матильды тоже кричали. Со всех сторон вздымались кулаки в ссадинах, выпростанные из перепачканных всякой дрянью лохмотьев, из ошметков кожи и шкур. Белели содранные костяшки, вены на шеях набухли, как канаты.

Они не боялись. Они забыли, как это – чувствовать страх. Они помнили только, что еще живы, помнили свою ненависть и гордость. Вся их жизнь воплотилась в этом крике – долгом, бесконечном крике ярости и решимости.

И вот они побежали. Вперед, вверх, по слякотному скользкому склону, они месили грязь, спотыкались об упавших – только бы добраться до врагов.

Матильда бежала в первых рядах, вопила что есть мочи, хотя и чувствовала, что уже охрипла. Карабкалась по склону, цеплялась одной рукой, оскальзывалась на потоптанной траве.

Дождь полил сильнее, и ухабистая почва под ногами окончательно превратилась в тусклую жидкую трясину. Низкое темное небо нависло над головами. Далеко на востоке по верхушкам Драквальдского леса, словно по чьей-то черной спутанной гриве, пробежала рябь.

Вон там, наверху косогора, зверолюды.

Вот они взревели и забили копытами. Качнулись клинки с затупившимися лезвиями, взметнулись знамена из драных шкур.

Их были сотни. От них несло смешанным запахом застарелой крови, мускуса и мокрой шерсти. Раскатился оглушительный хриплый рев – вызов.

– Смерть нечистым! – проорала Матильда. Она взобралась на гребень холма и теперь вклинивалась в расхристанную толпу по ту сторону.

Две армии схлестнулись, словно два потока грязных сточных вод. С каждой стороны примерно тысяча дерущихся, и никаких сверкающих доспехов и ярких вымпелов, развевающихся на солнце. Не прикрытые лохмотьями части тела были измазаны грязью и покрыты засохшей коркой струпьев, язвами и сочащимися ранами. Люди воняли так же отвратительно, как звери, а выглядели некоторые даже страшнее.

В этой схватке беспорядочно рубили, дубасили, лупили кулаками, рвали, кололи, душили. Какая там стратегия, какая тактика! Просто столкновение двух волн злой саднящей ненависти.

На Матильду неуклюже замахнулся лошадиноголовый гор, она пригнулась. Прежде чем она сообразила, что делать, конскую голову снес с плеч лысый мужчина с клеймом на лице – изображением кометы.

Перед Матильдой выскочил тщедушный унгор – просто кожа да кости на кривых ножках. Он огрел ее грязной дубиной и заслонился, ожидая, что она ответит ударом секиры.

Матильда смеялась, отвешивая ему зуботычину, смеялась еще пуще, когда голова унгора отскочила прочь. Снова смеялась, подхватывая голову, давилась смехом, запуская пальцы в глазницы, выдирая упругие шарики глазных яблок. Хихикала по-девчоночьи, когда разворотила ему глотку, с треском, свирепыми рывками отдирая сухожилия и вывертывая хрящеватые позвонки.

Все звери оказались на целую голову выше своих противников-людей. Они были сильнее, лучше вооружены и одержимы закоренелой, сатанинской жаждой битвы – неважно с кем. Но обезумевшая армия вопящих фанатиков накатила, как река в весенний паводок, оборона горов рухнула, и их атаковали лицом к лицу.

Десятки соратников погибли еще во время сумасшедшего бега по склону. Иных зверолюды зарубили, как только смогли достать своими клинками в ближней схватке. Многих оглушили ударами дубин, другим выпустили потроха железом или перемололи зубами.

Это все не имело значения. Это их не остановило. Они ринулись дальше, стирая кровь с вытаращенных глаз и хором вознося молитвы Зигмару. Они были одно тело, одно существо, одно мщение.

Матильда обернулась и увидела, как на нее бросается огромный воин-гор – глаза его пылали красным, с челюстей капала слюна. Она с силой взмахнула секирой, лезвие резко скрестилось с летящим на него клинком, и удар отдался дрожью в руке. Матильда шагнула вперед, ударила крест– накрест и вцепилась в эти красные глаза, стремясь выцарапать их, словно это были драгоценные рубины.

Гор вывернулся и одним ударом кулака сбил Матильду с ног, она упала на четвереньки. Кулак навис над ней, готовясь нанести смертельный удар, – он был размером с ее голову. Матильда съежилась, в глазах все поплыло. Сквозь дурноту она осознала, что ее вот-вот убьют, и ее внезапно захлестнула исступленная ярость.

– Зигмар! – вскричала она, снова вскакивая на ноги и таким образом облегчая задачу своему убийце.

Но гора больше не было.

Там, где он стоял, возникла необычная массивная фигура. Она возвышалась над остальными людьми – величественная, в мокрых от дождя тяжелых доспехах. В тусклом от ненастья свете вырисовывалось скорбное лицо – его рубленые черты казались твердыми, как чугун. Ко лбу полосками дубленой кожи был плотно примотан фрагмент некоего манускрипта. Мощные руки, обе закованные в кольца потускневшей стали, подняли гигантский боевой молот. По рукояти мутными ручейками стекала кровь. Кровь убитого гора.

Волна радости вернула Матильду к жизни. Она все это время и так кричала не переставая, но теперь завопила с удвоенной силой:

– Отец!

И почувствовала, как на лбу, где было клеймо в виде кометы, пролегла складка. Со всех сторон соратники один за другим подхватывали крик:

– Благословенный Отец!

Если он и услышал ее – Лютор Гусс, священник Церкви Зигмара, человек, который дал ей все и взамен требовал того же, – то вида не подал. Он выступил вперед, взмахнул массивным молотом, держа его одной рукой; лицо словно выковано из металла, рот сжат в жесткую решительную линию. Тонкие губы разомкнулись лишь раз, чтобы обронить только одно слово. Матильда была далеко и не услышала сказанного. Бой продолжался, она снова сражалась, наносила удары секирой в честь и во славу Зигмара, и слова утратили смысл в дыму и грохоте праведной битвы.

Но Гусс все-таки сказал одно-единственное слово; оно прозвучало тихо среди грома бойни, прежде чем воин снова взял молот на изготовку.

– Кольсдорф, – произнес он, и в голосе была горечь.

– Знаете ли, мне кажется, что вы просите невозможного, – сказал маркграф Боре фон Аахен.

Он говорил спокойно, даже мягко. Толстые губы, влажные от только что выпитого вина, изогнулись в доброжелательной улыбке. Священник посмотрел ему в глаза; его взгляд был само презрение.

– Я никогда не прошу невозможного, – сказал Гусс низким тихим голосом. – Хвала Зигмару, возможно все. Я прошу вас исполнить волю Зигмара. Стало быть, я прошу только о том, что возможно.

Фон Аахен оглядел присутствующих, и в глазах его мелькнула насмешка.

– Как мило, – сказал он. – Какой образованный священник.

Он откинулся на спинку стула, толстый подбородок колыхнулся. Маркграф был облачен в одежды из шелка, отделанного горностаем; они плавно ниспадали с круглого брюха. Влиятельные горожане, числом восемь, сидели полукругом по обе стороны от него на низких деревянных стульях. Хотя на дворе стоял белый день, на стенах зала приемов рядами горели факелы.

Гусс стоял перед ними, расставив ноги и развернув плечи, руки держал на рукояти перевернутого боевого молота. Толстая броня отражала свет факелов, как и бритая голова. Воин оказался на целый фут выше самого рослого из присутствующих мужчин, а плечи его по ширине могли сравниться с обширным чревом фон Аахена.

Небо в окнах нахмурилось в преддверии надвигающейся грозы. Солому на полу давно не меняли, камень, из которого были сложены стены, потемнел от копоти и кое-где крошился. Кольсдорф не отличался богатством.

Гусс пристально оглядел присутствующих. Когда его глаза скользили по лицам бюргеров, они один за другим опускали взгляд.

– Зверолюды вышли из Драквальда, – сказал Гусс. – Их можно победить, но сломить их нужно силой. Причем сейчас, прежде чем стадный раж выведет из леса еще больше этих тварей. Если вы дождетесь, когда они придут сюда, опьяневшие от убийств, то все неминуемо погибнете.

Фон Аахен ленивым жестом обвел стены зала.

– Толщина этих стен – пять футов, священник. Здесь у меня есть вооруженные люди, припасы, защита. Враги сюда не войдут, даже если их будет тысяча.

Гусс прищурился.

– Ваши люди беззащитны. Деревни уже горят.

Фон Аахен приподнял бровь.

– Мои люди? – Вид у него сделался слегка брезгливый. – Если те, кто жаждет помощи, сами промедлят или окажутся просто тупоголовыми и вовремя не укроются здесь, то они очень скоро поплатятся за свою глупость.

Фон Аахен покачал головой.

– Приказы уже отданы. Никто не пойдет с вами. Если вы выйдете за эти стены, то будете воевать в одиночку.

Гусс терпеливо выслушал. Его угрюмое лицо не дрогнуло, хотя взгляд глубоко посаженных глаз стал совсем мрачен.

– Я не буду воевать в одиночку, – промолвил он негромко. Фон Аахен поглядел на него даже с некоторым сочувствием, словно на деревенского дурачка, которому надо объяснять очевидное.

– Послушайте. Между нами и границей леса нет боеспособных войсковых гарнизонов. Звери могут разграбить наши деревни, на этом они исчерпают свое буйство и убьют только смердов. Останьтесь здесь. Переждите, пока буря не пройдет мимо.

Только теперь глаза Гусса сверкнули гневом. Только теперь, когда Аахен упомянул «смердов», он повысил голос.

– Это сыновья и дочери Молотодержца. – Гусс все еще говорил спокойно, но совсем другим тоном. – Они его возлюбленные чада, ради которых он проливал кровь и слезы. Они – душа его Империи. Они – наследники его славы.

Стены зала отозвались эхом на его слова, и бюргеры беспокойно заерзали на стульях. Вдруг показалось, что пламя факелов разгорелось ярче.

– Если вы не готовы им помогать, то я готов. Я покажу им, что из них может получиться. Я наполню их сердца святым огнем, а руки – силой их предков. Они забудут свою скорбь и вспомнят свой гнев.

Он взялся за боевой молот и поднял его двумя руками.

– Я приму бой с этими зверями. Я пойду на восток и очищу от скверны земли людей.

Фон Аахен сглотнул, едва в силах выдержать безжалостный взгляд Гусса.

– И когда я все это закончу, я вернусь сюда. – В голосе воина звучало презрение и грубость. – И молись, маркграф, чтобы я успел до того, как звери вырвут тебе глотку и пожрут твою жирную, глупую плоть.

Чад от костров поднимался во влажный воздух. По выщербленной земле стелились клубы грязно-серого дыма, густого и едкого. Ветер вздымал их вверх над местом кровавой бойни и рвал в клочья.

Соратники преклонили колени в молитве, не обращая внимания на то, что их лохмотья в крови, а порывы ветра швыряют в лицо колючий дождь. Тела зверолюдов сложили в кучу и подожгли. Перед тем как облить их горючим, каждому нанесли ритуальное увечье – выкололи глаз или оторвали когтистый палец. Маленький символический акт, но он так много значил для соратников. Только тела павших с честью людей-защитников Драквальда обретут вечный покой такими, какими их застала смерть.

Гусс стоял, сложив руки на груди, на гребне холма и смотрел, как серое от дыма солнце клонится к закату. Струи дождя стекали по его стальным доспехам, смывая кровь.

Четырнадцать дней он провел в лесных дебрях, собирал разрозненных местных жителей, уцелевших после вторжения зверолюдов, и лепил из них нечто похожее на боеспособное войско. Четырнадцать дней прошло с того момента, как он покинул поганое унылое захолустье с осыпающимися стенами и оставил там этого толстобрюха с его высокомерной уверенностью в собственной безопасности.

Только теперь он держал путь назад, вслед за бандами зверолюдов, которые стягивались вместе и устремлялись на запад, к столь желанной цели.

Как раз там, куда он смотрел, из сгущающейся темноты появилась вереница фигур. Они медленно плелись, хромая и таща тяжелые узлы с пожитками. Некоторые получили тяжкие раны. Взгляд у всех был усталый и пустой.

Гусс ждал, пока они приблизятся. Он молчал, но его темные, без выражения глаза теперь потеплели.

– Встаньте, – сказал он наконец, когда первые вновь прибывшие доплелись до света костров.

Армия его соратников как один человек открыла глаза и поднялась с колен. Они уставились на пришедших. На усталых лицах не читалось никакой враждебности. Здесь, в диких дебрях, у всех была одна беда.

Предводитель пришельцев подошел к Гуссу и остановился в нескольких шагах от могучей фигуры священника-воина. Худой, с грязной бородой и красными глазами. Одежда разодрана, словно когтями, в прорехах виднеются торчащие ребра.

– Ты – Гусс? – спросил он хрипло. Гусс кивнул.

– Зачем вы здесь? – осведомился он.

У человека поникли плечи. Казалось, что он вот-вот безутешно разрыдается. Такой же вид имели те, кто стоял за его спиной. Эти люди были раздавлены. В неспокойных землях на севере Империи давно говорили: если напали зверолюды, то что может быть хуже, чем погибнуть? Только остаться в живых.

– Я не знаю, – ответил человек надтреснутым от горя и бессилия голосом. Он опустил взгляд от жгучего стыда и гнева. – Господи помилуй, я не знаю.

Гусс подошел к мужчине и положил ему на плечо руку в латной перчатке. Ему пришлось наклониться, но так, чтобы не испугать человека. Той самой мощной рукой, которой он во славу богов недавно яростно разил зверолюдов, он мягко коснулся пришельца.

– Я тебе объясню, сын Зигмара, – сказал Гусс. Это прозвучало внушительно, хотя он не повышал голоса.

Пришелец поднял взгляд на Гусса, и горечь ушла из его покрасневших глаз. С надеждой посмотрели и его попутчики, съежившиеся от ветра в своих лохмотьях.