Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 59 (всего у книги 78 страниц)

Теперь все шло по-другому. Жизнь Удо по-прежнему полнилась насилием, но теперь оно стало более целенаправленным. Как правило, оно представляло собой важную и необходимую – помимо того, что приятную, – часть работы, и одна эта мысль вызывала на рябом от шрамов лице Удо легкую кривую улыбку.

Ему нравилось насилие. Это было нечто настоящее, захватывающее, и у него это хорошо получалось. Раф Удо вообще считал, что найти свое место в жизни – это уже почти счастье.

Чего никак не получалось сказать о Карле Бохфельсе, чья жизнь неумолимо катилась к насильственному завершению.

Тщедушный человечек отнюдь не был дураком. Неожиданная отсрочка исполнения приговора заставила его стать осторожнее, чего и следовало ожидать. Бохфельс зашел в храм, пообещал отцу Нойманну являться к нему как положено и теперь покорно ковылял домой под неусыпным присмотром Удо. На ходу он вздрагивал и пригибался. Казалось, он искренне стремится извлечь из своей отсрочки все что можно.

Однако ему уже ничто не поможет. Это совершенно невозможно. Всю дорогу до своего шикарного квартала он держался в тени. Наверняка ему казалось, что он необычайно осторожен и осмотрителен.

Видимо, Бохфельс догадывался, что он в большой опасности. Он, несомненно, знал, с кем имеет дело, их сущность и их манеру никогда ничего не прощать. Или же он как раз хотел снова выйти с ними на связь, чтобы заверить их, что на допросе не выдал ничего важного и оставался неуклонно верным общему делу.

Это в любом случае неверное решение, хотя вполне предсказуемое и лишний раз подтверждающее, что Эйхманн все-таки большой знаток человеческой природы. Удо всю дорогу умело следовал за Бохфельсом как тень, без труда растворяясь в толпе, несмотря на немалый рост, и не отпуская молот, который, как обычно, прятался под непривычной безликой одеждой.

На нем нынче красовался грязный плащ, на голове – шерстяной капюшон, от которого голова чесалась и плохо пахла. Но вонь и неудобства не слишком портили настроение Удо.

Впереди, в полусотне шагов, Бохфельс остановился перед обширным, богато украшенным особняком в шесть этажей. На деревянные детали декора грубо наляпали позолоту. Оштукатуренные стены казались почище, чем у других домов, хотя по самому низу тянулась коричневая полоса от сырости.

По улице перед особняком пробегали редкие прохожие. Удо проследовал мимо прогулочной походкой, прошел в нескольких шагах от Бохфельса и двинулся дальше по улице.

На другом конце старик продавал с тележки фрукты. Удо приблизился, взял подгнившее яблоко, повертел в длинных пальцах, осторожно поворачиваясь так, чтобы не выпустить из виду особняк и Бохфельса.

– Желаете купить? – спросил владелец тележки. Он был тощ, как скелет, изо рта его воняло, а на подбородке мокли воспаленные чирьи.

– Просто смотрю, – ответил Удо, не сводя взгляда с Бохфельса. Тот тем временем стукнул в дверь латунным молотком в форме львиной головы и ждал ответа – кажется, слишком долго. Огромную дверь из толстого дуба не торопились открывать.

– Если вы нарушите товарный вид, – сообщил торговец, – вам придется его купить.

– Если ты произнесешь еще одно слово, – проговорил Удо, все так же глядя на Бохфельса и вежливо склабясь, – мне придется вколотить твой товар в твою же глотку и так заставить тебя замолчать.

Дверь отворилась. Не было видно, кто открыл ее, но Бохфельс вошел внутрь, предварительно оглядевшись по сторонам. Удо повернулся к старому торговцу, смотрящему на него со смесью негодования и страха, и бросил яблоко обратно в тележку.

– Гнилое, совсем как ты, – сообщил он, полез в кошель и вытащил несколько шиллингов. Один он кинул старику, обветренные руки которого ловко и жадно поймали монету. – Кто живет в этом доме?

– Клаус фон Хесслер, – ответил старик, насупившись, и спрятал монету в недрах неопрятного серого камзола. Удо бросил ему еще одну.

– Вон таверна, – сказал он, кивая на противоположную сторону улицы, на полуобвалившееся здание с низкими карнизами и грязными окнами. – Мне пришла охота промочить горло. Только что в дом фон Хесслера вошел человек – он мой друг. Когда он оттуда выйдет – если выйдет, – мне надо, чтобы ты пришел и сказал об этом мне. Только быстро. Получишь еще два шиллинга, если успеешь до того, как мой друг улизне… покинет это место.

И направился к таверне.

– Так вы не возьмете яблоко? – проговорил старик ему в спину.

– Съешь его за мое здоровье, – бросил Удо, убирая кошель за пояс. – Я не голоден.

Уже через час торговец вломился в дверь таверны «Гончий пес» и завертел лысой башкой в поисках нового знакомца. Наконец, определив его по плащу и по запаху, старик двинулся к столу, а когда доковылял, Удо уже поднялся навстречу.

– Он…

– Хорошо, – сказал Удо, вытер рот, поставил пустую кружку на стол и направился к выходу. – Молодец!

– А деньги? – возопил старик, поспешая за ним.

– На столе, – бросил Удо не оглядываясь, выскочил на улицу и кинулся к дому фон Хесслера.

Не прошло и минуты, как он увидел Бохфельса. Тот тоже спешил и петлял в толчее горожан, словно вор, удирающий с добычей.

Удо пошел следом, не отставая, держась строго сзади и натянув проклятый капюшон.

Они плыли по улицам, словно рыбы в море, причем Бохфельс дергался, как малек, а Удо шел с плавностью акулы в гуще косяка селедок.

Клиент направлялся к своей съемной квартире. Удо нагнал его и вскоре оказался прямо у него за спиной. Какое-то время они шли след в след. Помощник Эйхманна косился по сторонам, примечая тихие узкие переулки, где ему всегда так удобно работалось.

Вот как раз такой. Он схватил Бохфельса за воротник и уволок в темноту. Свободной рукой хлопнул дергающегося болвана по губам, и тот заткнулся раньше, чем надумал орать.

Похоже, болван-то сразу понял, что происходит. Несмотря на ушибы и ранения, он пойманным угрем извивался в лапах Удо.

Пришлось утащить его подальше от улицы. В переулке никого не оказалось – ну, почти. Трое сгорбленных нищих, маячивших в дальнем конце, торопливо убрались прочь, явно не желая впутываться в подозрительную историю. Где-то наверху громко захлопнулась ставня.

Удо шарахнул Бохфельса о ближайшую кирпичную стену и с удовлетворением услышал, как у того хрустнуло в голове. Страдалец не удержался на ногах, завалился набок и сполз на грязную мостовую.

Удо обнажил свой молот и нежно погладил его.

– Ты думал, приятель, что мы совсем дураки? – поинтересовался он, откидывая капюшон, чтобы жертва увидела, кто он. Даже в полуобморочном состоянии Бохфельс сразу узнал мучителя и стал отползать по грязи спиной вперед.

Удо присел, сгреб его за воротник и потащил к себе.

– Пощады даже не жди, – сообщил он и осклабился. – Хоть мой начальник и выглядит не так страшно, как я, но он знает, что делает.

Бохфельс тупо уставился на него.

– Я… им…

– Ничего не сказал? – подхватил Удо, вытаскивая из-за пазухи длинную грязную тряпку. – Я знаю. Меня вообще не интересует, что ты сказал фон Хесслеру. Мы просто хотели знать, кто у вас главный.

Он воткнул скомканный лоскут в рот Бохфельса, а концы обмотал вокруг головы.

– Ты превосходно нам показал, кто главный. Подумай об этом, прежде чем твоя душа предстанет перед вашими вонючими богами. Ты сделал работу за нас, и я не думаю, что им это понравится.

Бохфельс попытался закричать, но из-под тугого кляпа вырвалось только сдавленное мычание. Он отчаянно задергался и попытался боком, словно краб, отползти из темноты переулка ближе к свету. Удо только ухмыльнулся. Все получилось так, как ему нравится, – что же тут не ухмыляться.

– Ну, сопротивляйся сколько влезет, – обратился он к Бохфельсу и ударил навершием молота по ладони. – Можешь обгадиться от страха, и чем сильнее ты обгадишься, тем приятнее мне.

Глава четвертая

Долгий день угасал над тем, что когда-то было деревней Хельгаг. Много часов священник возился с погибшими: совершал над ними прощальные церемонии, творил благословляющие молитвы и отправлял тела в огонь. Трупы нелюдей он тоже сжег, но над их тлеющими останками произносил только слова проклятия, чтобы развеять их души.

Когда все закончилось, он обложил дровами уцелевшие строения и набросал на сухую древесину горячих углей из костров. Сухой ветер уходящего лета раздул пламя, оно охотно занялось, и Хельгаг запылал во второй раз. Огонь бушевал, словно он живой и хочет отомстить. Солнце неторопливо клонилось к западу, небо темнело.

Мила с печалью наблюдала, как исчезает с лица земли ее деревня. Крупные черты лица застыли маской боли. Помогать священнику она не вызвалась, а он не настаивал. С тех пор как очнулась, девушка все не могла стряхнуть оцепенение и только сидела в сторонке, обхватив колени и погрузившись в мысли.

Снова надвигалась ночь, а с ней и ощущение ужаса. Хотя от костров шел свет, в каждой мелькающей тени Миле мерещились лица, скорее похожие на черепа. Она боялась закрыть глаза даже ненадолго. Просто уселась на берегу выше по течению, подперла кулаками подбородок и смотрела не отрываясь, как высокое пламя пляшет на фоне звездного неба.

– Почему они пришли? – наконец спросила она. Священник стоял рядом и словно ждал этого вопроса.

– Не могу сказать, дочь моя.

Мила горько усмехнулась.

– Впервые вижу священника, который не пользуется случаем произнести нравоучение.

– А что я, по-твоему, должен сказать в ответ?

– Ну, что это нам проклятье за грехи наши. Что если бы мы были благочестивы и не погрязли в разнузданном веселье, то чудовища ушли бы в другое место. Что Зигмар защищает праведных и наказывает безнравственных. Вот так примерно.

Священник в тяжелой броне уселся рядом и сразу увяз в рыхлой земле. Его лицо и руки почернели от копоти. Только сейчас стало заметно, что он до смерти устал.

– Но это же неправда, так ведь? – промолвил он мягко. – А я никогда не говорю неправды, дочь моя. Знай это.

– А почему другие нам всегда говорят такое?

Священник пожал плечами.

– Многие мои собратья невежественны. Кто-то боится. Кому-то легче сказать, что наш несовершенный мир – просто отражение того, кто мы и как себя ведем. Это сразу все объясняет.

Мила нахмурилась и угрюмо глянула на священника. Он оказался совсем не таким, как отец Рейлах. Он вообще не походил ни на одного из мужнин, которых она до этого знала.

– Как же я это ненавижу, – бросила она.

– Я тоже.

Помолчали. Пламя уже дожирало деревню, взвивались в небо одинокие языки. Летели снопы злых искр, ветер уносил их во тьму.

– Ты сильная, дочь моя, – промолвил наконец священник. – Когда я увидел, сколько нежити напало на вашу деревню, то решил, что никого из людей в живых не застану.

Мила совсем не ощущала себя сильной. Наоборот, она чувствовала, что ее тошнит от слабости и голова ничего не соображает. От похвалы стало только хуже.

– А ты, значит, просто шел себе мимо, а тут такое?

Она не хотела спрашивать столь дерзко. Само получилось.

– Нет. Не просто шел мимо, – сказал священник таким тоном, словно дал исчерпывающий ответ.

Мила горестно помотала головой. Она сильно устала, ей слишком плохо, чтобы разбираться в тонкостях беседы.

– А ты не очень-то разговорчив? – заметила она. – Наверное, каждая твоя проповедь – это настоящее откровение.

Уголки каменного рта священника дрогнули, словно тень улыбки на мгновение коснулась твердых губ и тут же испуганно растворилась без остатка.

– Мне многие говорят, что так и есть, – сообщил он без всякой заносчивости, как о самом обыкновенном своем признаке вроде роста. – Всему свое время. Пока оно не пришло, я не трачу слов зря.

– Это заметно.

Священник подался вперед, глядя на пожарище, которое сам создавал целый день и в котором уже почти сгинула деревня Хельгаг. Под доспехами заскрипела кожаная поддевка.

– Я не могу сказать, почему смерть пришла в твою деревню, дочь моя, ибо сам не знаю. Я видел тысячи таких же деревень. Одни живут благочестиво, другие пропитаны скверной, словно искажающий камень. Некоторые процветают, иные стоят на грани разорения. И неясно, как беда выбирает, куда заявиться.

Он говорил, и черты лица его разглаживались. Только линия рта оставалась жесткой, а темные глаза – печальными.

– Мне когда-то говорили то же, что и тебе. Много лет я не сомневался: несчастья падут на нечестивых, и только на них. Непросто оказалось избавиться от этого заблуждения. Я такой же смертный, как и ты. Моя вера не безгранична, и я шел путями неведения до дня, когда истина предстала предо мной.

Мила внимательно слушала и смотрела на блики пламени в его глазах.

– Но вера никуда не девается, даже если перестаешь понимать. В конце концов, это единственное, что у нас есть, и этого вполне достаточно. Я продолжаю верить, несмотря на все, что мне довелось увидеть. Наверное, ты тоже поверишь, когда горе утихнет. Как тебя зовут, дочь моя? – вдруг спросил он.

– Мила, а мать мою звали Анья. Теперь, когда ты узнал мое имя, придется тебе назвать свое.

Священник склонил голову – у другого человека такой жест означал бы веселье.

– Не знаю, насколько это сейчас важно, но меня зовут Лютор Гусс, слуга Зигмара.

– Ни один из слуг Зигмара, которых я до сих пор встречала, не вел себя как ты.

– И об этом мне говорили.

– И что же теперь, отец? Теперь, когда ты сжег мой дом и не сказал мне ни слова утешения, что ты намерен делать?

– День был очень долгим, – сообщил он. Обветренное лицо моментально снова стало непроницаемым. – Я намерен помолиться, затем лечь спать. А проснувшись, решать, что делать дальше.

Он бросил на нее предостерегающий взгляд.

– Тебе советую поступить так же, – наставительно проговорил он. – Иногда поздновато учиться манерам, но разум всегда подскажет, как себя вести.

Горбах фыркнул так громко, что пламя свечей дрогнуло. Откинулся на спинку кресла и покачал головой.

– Нет, ни в коем случае, – отчеканил он. – Честно говоря, я ушам своим не верю. Ты правда меня об этом просишь?

Эйхманн устало наблюдал за ним. Он снова сидел напротив начальника за тем же дубовым письменным столом. Было поздно. Наваливалась усталость. Он осторожно пошевелил плечами и почувствовал, что сведенные судорогой мускулы не слушаются.

– Это ересь, – повторил он. – Все указывает на него.

– Какая ересь, Лукас? У тебя есть куча трупов, пучок перьев и некое никому не понятное слово. Это все равно что ничего.

– Мне доводилось отправлять людей на костер и за меньшее.

– Мне тоже доводилось. Но фон Хесслера ты не тронешь.

Эйхманн посмотрел прямо в глаза Горбаха. Лицо его окаменело.

– Я могу положить этому конец.

– Нет, не можешь. Во всяком случае, так – не можешь.

Горбах повертел щекастой башкой. Он излучал раздражение.

– Ты когда-нибудь слушаешь, что я говорю? – осведомился он ворчливо. – Мы здесь в уязвимом положении. Эти проклятые ульриканцы каждый день нашептывают графу в уши всякие гадости, и он потихоньку начинает им верить. Они еще потерпят, если мы станем чистить выгребные ямы, но не допустят, чтобы мы открывали ногой любые двери, которые захотим. Кстати, ты вообще знаешь, что это за человек?

Эйхманн напустил на себя оскорбленный вид.

– Этот человек – Клаус фон Хесслер, – начал он, мысленно пробегая глазами свой официальный рапорт, в котором уже все написал. – У него есть дочь, Алисия фон Хесслер, она помолвлена с Генрихом фон Арианноном, комтуром рыцарей Пантеры в Мидденхейме и военным советником графа Тодбрингера. Он женат на Люсии фон Хесслер, племяннице покойного Райнера Альдреха и единственной продолжательнице угасающей ветви Драквальдского рода. Он – глава Совета господ Мидденхейма и канцлер Общества Ульрика. По характеру желчен, в суждениях переменчив, очень богат даже для своего положения и связей, слегка хромает на правую ногу – последствие ранения при снятии осады Терцберга. Любит турниры, охоту и любовные шашни, не выносит музыку, вино и слуг Зигмара.

Горбах невольно скривил рот в подобии улыбки.

– Исчерпывающе, как всегда, – заметил он. – Вот ты и сделал все выводы вместо меня.

– Ничего я не сделал. Еретик есть еретик. Я могу доказать его связь с Бохфельсом, с Воркелем, с любым из тех, за которыми мы следим, – сомнений нет. Время поджимает: он наверняка знает, что мы идем за ним по пятам, и если начнем действовать сейчас, то раскроем все.

– Что раскроем?

– Какой культ он основал в городе. Что толкает людей вроде Воркеля на богомерзкие поступки. Все эти несчастные придурки чего-то ждут.

– Друг мой, все чего-то ждут, – усмехнулся Горбах. – Все ждут, что по небу полетят кометы, а реки вспенятся от крови. В Мидденхейме существует тысяча культов, и, когда мы сделаем эту работу, сразу возникнет еще тысяча. И все без исключения станут с нетерпением ждать чего-то.

Горбах посмотрел на Эйхманна устало и почти по-отечески.

– Ересь – это не точечные вспышки заболевания, Лукас. Нельзя искоренить ее в одном месте и успокоиться. Она как сорняки, которые все равно снова прорастут, и нам надо выбирать, какие вырвать с корнем, а какие оставить, чтобы не выбиться из сил и не тронуться умом. Этот придется оставить.

Эйхманн словно прирос к креслу – спина напряжена, на лице полное разочарование.

– Это ваше решение? Окончательное решение?

– Да.

Горбах вздохнул и широко развел руками, словно призывал в свидетели целую толпу народа.

– Я еще раз скажу то, что уже говорил, Лукас. Ты устал. Тебе надо выспаться. Вот отдохнешь – и поймешь, что я прав. Я тем временем прочту твой отчет и позабочусь, чтобы сообщения по тайным каналам передавались к ульриканцам. За своими они неплохо присматривают. Я уже говорил, что тут тебе не Альтдорф, так вот – тут тебе по-прежнему не Альтдорф.

Эйхманн уставился в пол и застыл. Его угловатое лицо вдруг словно постарело на десяток лет.

«Слишком давно я этим занимаюсь».

– Вы посмотрите мой отчет? – спросил он.

– С удовольствием, – заверил Горбах. – Как всегда.

Эйхманн кивнул.

– Тогда вопрос исчерпан.

Горбах вздохнул с явным облегчением.

– Именно так. Можешь переходить к другому делу. Оставь фон Хесслера в покое – я ясно выразился? Посмотри-ка мне в глаза и скажи, что ты понимаешь, как важны мои слова.

Эйхманну потребовалось некоторое усилие, чтобы поднять голову и встретиться взглядом с Горбахом. Поднял – и стало видно, что под глазами у него залегли глубокие тени.

– Конечно, – произнес он. – Я все прекрасно понимаю.

Когда Мила проснулась на следующее утро, Гусса она не застала.

Она откинула покрывало, вскочила на ноги и принялась шарить взглядом по узкой долине. Огромное пепелище на месте Хельгага испускало клубы бледного дыма.

Мила тяжело пошла вниз к пожарищу, затекшие за ночь ноги на ходу постепенно оживали. Вскоре стало ясно, что священника и здесь нет. Она обошла кругом бывшую деревню. Тлеющие руины все еще теплились.

Она стала подниматься обратно по склону и с каждым шагом все яснее осознавала свое отчаянное положение и все больше беспокоилась. С вершины хребта открывался гораздо лучший вид на окрестности. К югу лежал далекий Драквальд, темный и жуткий. К северу простиралась холмистая земля, тут и там пестрели вечнозеленые деревца. В изгибах долин лежал молочно-белый переливчатый туман. Небо затянули облака.

Подступило отчаяние. Мила не знала, куда ей идти. Мир, где она жила, работала и который хорошо знала, рухнул. Кроме того, пока священник оставался рядом, она почти не боялась, что нелюди нападут снова. Теперь горло снова стиснул страх – удушающий ужас от того, что она совсем одна в мире, где по ночам бродят кошмарные чудовища.

Сердце заколотилось. Рука сжала эфес Питерова меча, висящего в ножнах на поясе.

– Вот ведь ублюд… – начала она и тут кое-что заметила.

Далеко на северном горизонте что-то двигалось. Между кромками двух рощиц, темных на фоне неба, мелькала маленькая, почти незаметная фигурка. Она быстро и уверенно шла вдаль. На мгновение показалось, что неяркий солнечный свет блеснул на пластинах доспеха, и фигурка исчезла из виду.

Он успел отдалиться на несколько миль. Наверное, ушел второпях. Он, конечно же, сильнее и выносливее Милы. Догнать его задача почти невыполнимая, да и ему, скорее всего, больше нет до нее дела. Все они такие, кто носит знак Молотодержца, – сначала говорят, что призваны служить простым людям, а потом им становится недосуг.

– Ублюдок, – снова зло бросила Мила. – Проклятый… ублюдок!

Девушка глубоко вдохнула и набросила одеяло на плечи, как плащ. Она чуть не разрыдалась. Если бы надежды не оставалось совсем, она бы как-нибудь приспособилась, но дать надежду и потом отобрать – это слишком.

– Ублюдок, – повторила она в третий раз, и ее подбородок задрожал.

С запада подул холодный ветер, взъерошил кроны деревьев и поднял в воздух пепел Хельгага. Словно сотни голосов зашептали ей в уши.

– Нет, – ответила она голосам и выпятила подбородок. – Нет! – повторила Мила громче. Шагнула, чуть не поскользнувшись на мокрой от росы траве. И быстро пошла вниз по противоположному склону – на север, подальше от пепелища. От злости у нее даже стиснулись челюсти. – Нет, не дождетесь, – повторяла она сквозь зубы, как заклинание.

Мила махала руками, чтобы поддержать ритм шага. В глубине души она знала, что в этом нет смысла. У нее не получится его догнать. Ничего не ждет ее в этих дебрях – только смерть.

Она знала.

И все равно шла.

Через час ноги заныли не на шутку. Ночью мышцы совсем закоченели от холода, и теперь при каждом шаге по неровной земле икры пронзала острая боль.

Земля после жаркого лета была утрамбована, как камень. Обувка – куски дешевой кожи, обернутые вокруг стопы, какие носили крестьяне по всей Империи, – для этой дороги не годилась. Через час ноги стерлись до волдырей.

Она шла и шла, сгорбившись и насупившись.

Отнюдь не худышка, Мила не умела быстро ходить. Она брела по длинной, извилистой долине и спотыкалась о каждый булыжник, незаметный в траве. Солнце поднялось, пасмурный день сделался теплее, Мила вспотела. В горле пересохло, голова раскалывалась. Она отбросила с лица волосы и ощутила ладонями, как горят раскрасневшиеся щеки. Остановилась напиться у ручья и увидела в воде, как в треснувшем зеркале, свое отражение перепачканную грязью и кровью физиономию, испещренную синяками.

Но она шла. Гусса она больше не видела, поэтому держалась направления, в котором приметила его еще с холма. И старалась как можно меньше от него отклоняться, даже если приходилось лезть напролом сквозь колючие кусты или вброд переходить ручьи.

Она шла и с каждым шагом все больше злилась. Живот урчал от голода, а еды у нее не было. Ноги устали от бесконечного карабканья по склонам. Меч тяжело болтался на поясе, мешал идти, и толку от него не было, один вред. Мила задумалась, не выкинуть ли его, чтобы не тащить этакую тяжесть.

Но не сделала этого – Питер был хороший человек, а его меч теперь стал последним напоминанием о Хельгаге. Выбросить клинок неправильно, ведь этот ублюдок… этот святоша сжег дотла все остальное.

Она шла и шла. Взбиралась по склонам и спускалась по другим склонам, проваливалась в трещины в земле и спотыкалась на каменистых дорожках. Поля, принадлежавшие жителям Хельгага, вскоре закончились и уступили место пустоши, беспорядочно заросшей кустарником и искривленными, сгорбившимися от ветров деревцами. Суровый ландшафт не отличался разнообразием, Мила не встретила ни одной деревни, только временами на горизонте возникали каменные развалины или сгнившие остовы деревянных строений.

Возможно, эти постройки постигла та же судьба, что и Хельгаг, или они обезлюдели еще тысячу лет назад. Мила теперь понимала, как мало знает о мире за пределами родной деревни. Даже если где-то и имелись другие населенные места, до которых можно дойти пешком, она все равно понятия не имела, в какую сторону двигаться и как они называются.

Солнце начало клониться к закату. Дни стали не такие длинные, как летом, да еще поднялся резкий ветер. Он охладил вспотевшее, разгоряченное тело, Мила задрожала и снова накинула на плечи одеяло.

Еще шаг – и она стукнулась лодыжкой о торчащий камень и растянулась на земле. Боль пронзила ногу, как острый нож.

– О глаза Морра! – выругалась Мила.

И почти не расслышала собственного голоса из-за воя ветра. Поднялась, проклиная все на свете. Лодыжка пылала, словно по ней ударили молотом. Мила заковыляла, с каждым шагом становилось все больнее ступать и все страшнее.

Ночь вот-вот наступит. Она ужасно устала, скоро совсем выбьется из сил. Прикрыла глаза только на мгновение и тут же снова распахнула, потому что ей сразу примерещилась толпа ходячих мертвецов.

– Будь ты проклят, святоша! – снова выругалась Мила, остановилась и сжала кулаки.

Ее трясло от страха и нахлынувшей злости.

– Будь ты проклят! – закричала она, запрокинув голову и давая волю гневу.

Крик растворился в пустом небе. Вдали каркали вороны.

Милу трясло – она понимала, насколько малы шансы остаться в живых после захода солнца. Девушка схватилась за рукоять меча, словно прикосновение к оружию могло успокоить.

«Вот возьму и лягу прямо здесь и стану дожидаться, когда они придут. Так легче, чем снова драться. И правда, что еще остается? Куда, собственно, меня несет?»

Она снова заковыляла вперед. В глазах все плыло, ее била дрожь, но она упрямо лезла сквозь кустарник, хотя колючки изодрали ее юбку и ледяной ветерок пробирался к телу сквозь прорехи.

Вперед и вперед. Каждый шаг – мучение. Она набычилась, стиснула зубы, скривила лицо в решительной гримасе. В голове проносились одна за другой картины – как она умрет.

Задыхаясь, втащила себя по очередному длинному и крутому склону. День угасал. Она поняла, что влага, которая мочит ее щеки, – это слезы, и даже вытирать их не стала.

И тут на нее упала чья-то тень.

Осторожно, боясь воскресить в душе надежду и снова ее потерять, Мила подняла глаза.

Священник стоял на самой вершине склона в развевающемся плаще. Он явно сердился.

– Я путешествую в одиночку, – строго сказал Гусс.

В глубине души Миле показалось, что она уловила в его непроницаемых чертах тень невольного опасливого восхищения.

Девушка плюнула под ноги и уперла руки в бока.

– Ну уж нет, – проговорила она дрожащим голосом, но твердо. – Теперь уже нет.

– Дайте-ка я сразу уточню, – проговорил Удо, поднимая фонарь и рассматривая ряды книг в книжных шкафах. – Горбах велел вам больше не работать по фон Хесслеру.

– Можно и так выразиться, – пробормотал Эйхманн. Он сидел перед узким письменным столом и рылся в куче листов пергамента. В маленькой библиотеке было не повернуться от множества старых полуистлевших томов, штабелями загромождавших каждый уголок.

– А вы, значит, решили оставить это без внимания?

– Я никогда не обхожу вниманием слова Горбаха, – наставительно произнес Эйхманн. – Уважение к авторитетам – это очень важно, я тебе сто раз говорил.

– Вот именно, говорили. Потому-то я сейчас ничего не понимаю.

Эйхманн не удостоил помощника взглядом – он продолжал копаться в пергаментных листах, в беспорядке валяющихся на столе: одни в пачках, перевязанных шпагатом, другие – навалом, как опавшие осенние листья.

Стояла глухая ночь, только свечи рассеивали тьму в промозглом помещении. Стен не было видно из-за книжных полок, плотно уставленных пачками пергаментов. Потолок, низкий и сводчатый, как в часовне, словно давил на голову.

– Горбах не хочет, чтобы мы затевали возню в Мидденхейме, – проговорил Эйхманн, не отрываясь от своего занятия. – Это понятно. Но ведь Бохфельс, как ты, вероятно, помнишь, упоминал в беседе с нами не Мидденхейм. Он упоминал Драквальд. Тут-то я и задумался.

Он переворачивал листы один за другим, вглядываясь в мелкие неразборчивые строчки. Какая-то часть написанного стерлась от времени, да и остальное почти не удавалось разобрать в неверном свете свечей. Эйхманн щурил глаза, и от напряжения наваливалась головная боль.

В сторонке тихо застонал единственный страж библиотеки, он запрокинул голову и приоткрыл осоловелые глаза. Его приложили об дверной косяк, а потом надежно связали ему руки, и он так и лежал, только кляп вывалился изо рта. Удо подошел, вытащил молот и со злостью съездил сторожу по физиономии. Раздался мокрый треск, и жертва уронила голову на грудь.

Эйхманн нахмурился.

– Надеюсь, ты его не убил?

Удо бросил на тело небрежный взгляд.

– Да вроде нет.

Он вернулся к Эйхманну и снова поднял фонарь.

– Но я все еще ничего не понимаю.

Эйхманн вел пальцем по длинному списку имен. Пергамент высох и шелушился, к пальцу липли чешуйки.

– Четыре башни… Так сказал Бохфельс… Можно всю жизнь рыскать по Драквальду в поисках неких четырех башен и так их и не найти. Но кто-то же в Мидденхейме должен знать, где они.

Эйхманн послюнявил палец, перевернул лист и с усилием вгляделся в убористые строчки.

– Если бы я возглавлял некое общество и хотел сохранить его в тайне, я бы, естественно, разместил его в месте, которое я полностью контролирую. И уж тем более я поступил бы именно так, владея обширными поместьями в разных тихих уголках Империи, вдали от досужих взглядов и назойливого внимания храмовников.

Удо смотрел на документ как баран на новые ворота. Он многому научился за свою разнообразную и удачливую жизнь, но всегда считал, что грамота не относится к числу умений, в которых непременно следует достичь больших высот. Даже общение с Эйхманном мало поколебало его убежденность.

– Как у фон Хесслера! – наконец поймал мысль за хвост помощник.

Эйхманн кивнул.

– Молодец. Скорее всего, информации об этом месте нет в открытом доступе, но ее всегда можно наскрести, если поскрести достаточно тщательно. Когда меня сюда назначили, я быстро уяснил, что жители Мидденхейма на удивление привержены привычке делать записи на память в трех экземплярах. Может, тут климат как-то влияет.

Грубые черты Удо шевельнулись, словно он начал что-то понимать, и тут же снова тревожно потемнели.

– Но он-то, наверное, не оставляет записей.

Эйхманн помедлил, стараясь не выдавать раздражения.

– Нет, Удо, он не таков. Вот почему мы не лезем в архивы Клауса фон Хесслера и, в строгом соответствии с буквой закона, не нарушаем ни одного распоряжения, отданного моим уважаемым начальником. Если ты обратил внимание на вензель на воротах данного здания, то ты понял, что мы находимся в архивах Луи Штрейхера, отставного доктора права, законника семьи Альдрехов.

Удо явно ошеломила эта новость.

– Мне было не до того, – пробормотал он. У ворот он занимался тем, что аккуратно сталкивал лбами стражей, чтобы расчистить путь к нижним этажам обширного особняка. – И, честно говоря, я уже запутался во всех этих именах и званиях.

Эйхманн оставил замечание без ответа.

– А вот это интересно, – сообщил он, взял очередной лист с неразборчивыми каракулями и вгляделся, прищуриваясь, в его середину. – Посвети сюда, Удо, будь добр.