Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 64 (всего у книги 78 страниц)

«Я все еще верю».

Он изо всех сил корчился в невидимых путах, а зловещая сила вдавливала его в землю.

И тут он увидел.

Крик устремился из глотки, да так и замер на обездвиженных губах. Рука не могла даже шевельнуться, не то что выхватить пистолет.

Из тени появился зверь.

Выше человеческого роста и безобразный, он неуклюже переступал ногами, сгибающимися не в ту сторону. На его козлиной роже проступила дикая ухмылка. Он держал косу на длинном древке, а от шерсти шел бледно-зеленый, кольцами, дым. Блестели квадратные щербатые зубы.

Он подбирался к Эйхманну все ближе, в полной тишине, жутко вихляясь на ходу.

Охотник на ведьм снова попытался закричать, и снова ничего не вышло. Оставалось смотреть, как зверь ловко перешагивает через спящих, через кучи барахла, чуть-чуть не задевая их раздвоенными копытами. Его длинные пальцы перехватили древко косы, а косматая шерсть почему-то шевелилась, словно по ней гулял ветерок.

«Гартнер! Удо!»

Зверь приблизился, громко пыхтя. Он согнулся, как горбун. Эйхманн вытаращился на этот кошмар, не в силах отвести глаза. Сердце выпрыгивало из груди, а пошевелиться все так же не получалось.

«О Зигмар!»

Он смотрел в упор и так же ухмылялся. Шерсть диковинным образом отражала свет костра. Тощее туловище с торчащими ребрами увешивали кости и амулеты, и, когда зверь двигался, они тихо брякали друг о друга. На шее болталась подвеска из черепа вороны. Несло застарелой мертвечиной.

Он склонился над Эйхманном, приблизил получеловеческую-полукозлиную морду к его лицу.

«Зигмар, смилуйся!»

Эйхманну хотелось зажмуриться, но и этого он не мог. Он невольно заглянул в глаза чудовища и увидел там свое отражение. Существо обдало его смрадом дыхания, в котором смешались запахи крови и гниения.

«Я все еще верю!»

Зверь долго его разглядывал и бессмысленно ухмылялся. Потом выпрямился в полный рост. Повернул лезвие косы так, чтобы нанести удар. Пасть распахнулась, выкатился язык, черный и блестящий, как ягоды белладонны.

Эйхманн отчаянно сопротивлялся неведомой силе, удерживающей его в неподвижности. Он вдруг ощутил, что она немного ослабла, и бешено задергался, пытаясь стряхнуть оцепенение. Удалось чуть шевельнуть правой ногой – с трудом, словно она увязла в смоле.

«Не дождетесь! С этим можно бороться!»

И тут коса просвистела в воздухе и обрушилась прямо на его шею.

Эйхманн ощутил касание острого лезвия…

…И резко пробудился, вскинулся, заметался, как ошалелый.

Заорал «Нет!», вскочил, путаясь в ногах.

Принялся озираться вокруг, дрожа и обливаясь потом.

По лагерю гуляли клочья утреннего тумана. В тусклом свете зари все казалось серым и холодным. Люди уже поднялись, скатывали одеяла и упаковывали в седельные сумки припасы. Все повернулись и уставились на Эйхманна. Кто-то хохотнул, но быстро сообразил, над кем смеется, и заткнулся.

Эйхманн никак не мог перевести дыхание, сердце бухало, словно молот о наковальню. На мгновение в сознании снова возникло видение ухмыляющейся полукозлиной морды, потом пропало.

– Начальник! – позвал Удо. Его грубая физиономия выражала неподдельное беспокойство. – С вами все хорошо?

Сердце потихоньку успокаивалось, но руки все еще дрожали. Ужас отступил, и охотник на ведьм устыдился своего страха.

Он мерз. Оказывается, он весь взмок от пота и теперь зяб на утреннем холодке.

– Почему ты меня не разбудил? – хрипло спросил Эйхманн.

– Я подумал – пусть начальник отдохнет. Принести вам чего-нибудь выпить?

Эйхманн, по-прежнему дрожа, поднял с земли плащ и завернулся в него. Солдаты уже вернулись к своим занятиям. Все отводили взгляды в сторону. Костры почти прогорели дотла, но еще теплились.

– Нет, не хочу, – ответил Эйхманн. Его пошатывало и мутило. – Сейчас я приду в себя.

Он слабо улыбнулся верному слуге.

– Просто дурной сон приснился. – Он плотнее закутался в плащ и постарался унять дрожь. Удо пристально глядел на начальника, словно не очень-то поверил ему на слово. Потом все-таки коротко кивнул.

– Ну, ясно, – бросил он, намереваясь вернуться к своим делам. – Если бы я мог видеть сны, то уж здесь-то мне наверняка не пригрезилось бы ничего хорошего.

Эйхманн остался в одиночестве. Наконец-то можно отдышаться. Надо бы поесть. А затем придется снова садиться в седло, брать в руки оружие и продолжать решать поставленную задачу.

Это просто дурной сон.

Он принялся собирать вещи, поднял с росистой травы промокшее одеяло. Движения давались с усилием.

Просто дурной сон.

Эйхманн увидел, как Гартнер отъезжает верхом от места, где сгрудились телеги обоза, и махнул ему рукой по возможности небрежно. Даже ухитрился изобразить что-то вроде улыбки.

И только наклонившись за пистолетом, он заметил лежащий рядом с ним спутанный кожаный шнурок от подвески, а под стволом – саму подвеску, треснувший череп вороны. Ее словно нарочно, в насмешку, оставили среди его вещей.

Глава десятая

Если судить по меркам северного Драквальда и отбросить все другие шаблоны, то Эйзенах можно считать большим городом. Он стоял ровно посередине протяженной границы леса и пустошей. С западной стороны вилась неровная восточная кромка деревьев, а к востоку до самого скалистого массива Срединных гор простирались однообразные, унылые холмы и долины. С горных вершин, завывая, налетали ветры, а с запада приносило проливные дожди. Те немногие деревца, что выжили в этом краю, походили на сгорбленных старух и тянули ветви, словно руки за подаянием.

Вероятно, когда-то здешний пейзаж смотрелся повеселее, на полях что-то выращивали, дороги поддерживали в приличном состоянии и по ним кто-то ездил. Но это когда-то. Теперь повсюду виднелись следы насилия и разорения. Скотина передохла, трупы гнили по полям. Разбросанные тут и там хутора стояли покинутые, пустыми глазницами зияли выбитые окна.

Не пощадила судьба и сам Эйзенах. Гусс, Мила и Шлехт увидели следы пожаров на городских стенах, а вокруг них – истоптанную землю, словно по ней пробежала большая толпа. Правда, на башнях еще развевались знамена Империи, на бастионах дежурили часовые, но вообще город имел потрепанный вид.

Наступил полдень, когда путники подошли к городским воротам. Гусс, как всегда, держался невозмутимо и сосредоточенно. Шлехт по привычке опасливо озирался, но вроде за время долгого пути безумие чуть отпустило его. Он ковылял подле Милы, держался настолько близко, насколько осмеливался, и то и дело преданно на нее таращился.

Чем ближе они подходили к городу, тем сильнее Мила боялась. Стены повергли ее в настоящий трепет. Таких высоких и длинных ей сроду не доводилось видеть.

Она вспомнила слышанные когда-то сказки про великие города Империи: про Альтдорф, где сидит на золотом троне сам император и вершит правый суд, и про Талабхейм, где неведомые гиганты вырубили в земле исполинскую дыру, а люди сумели в ней построить целый город, и еще про Мидденхейм, где Древний Отец Ульрик выковал в горах свой молот. Она весьма туманно представляла себе эти города. Эйзенах ей виделся вполне на них похожим – огромным и внушительным.

Мила отступила и пропустила Гусса вперед. Она старалась скрыть замешательство и сделать вид, что ей все равно. Вход в город загораживали массивные дубовые ворота высотой футов в двадцать, окованные железом и перекрытые грубо отесанными балками. Калитка в правой половине ворот была не заперта. Возле нее, с праздным видом подпирая стену, расположилась группа мужчин. Все держали оружие наготове.

Облаченные в кирасы и бургиньоты, некоторые стражники держали в руках длинные алебарды. На небритых, с впалыми щеками физиономиях отражалась подозрительность. Один как раз отхлебывал из общей оловянной посудины, в воздухе висел густой перегар. Миле эти люди совсем не понравились. Она усердно изобразила кротость и послушание.

Гусс поравнялся с воротами, и пузатый стражник с косматой седой бородой и длинным мечом на поясе преградил ему путь.

– Приветствую вас, – буркнул он. Приветливость в голосе отсутствовала. Он с недоверием разглядывал Гусса и с еще большим недоверием – Шлехта. – С какой целью вы прибыли, отец?

Гусс возвышался над стражником, как колокольня, – впрочем, и над большинством людей тоже.

– С каких это пор служители Церкви должны отчитываться о своих целях? – осведомился он. – Ясно же, какие цели может преследовать священник.

Страж обвел глазами Шлехта, Милу и вновь воззрился на Гусса.

– Это раньше было ясно, – сказал он. – Но уже давно все идет не по-людски. Я уж начал спрашивать себя: увидим ли мы еще кого-то из вашего племени?

– У вас здесь нет представителей Церкви? – поразился Гусс. Бородач покачал головой.

– Кто погиб, а кто сбежал, – сообщил он. – Как и все, кому нашлось куда удирать.

– Кто же у вас отправляет службы?

Мужчина рассмеялся, но как-то невесело.

– У нас – службы? – Он повернулся к товарищам. Те даже не улыбались. – Нам это как-то не требуется, священник.

Гусс метнул на него неодобрительный взгляд, столь знакомый Миле, – обычно такой предназначался ей.

– Мне не нравятся твои речи, – сказал он. – В любом городе должен быть священник. Людям нужен вождь. Порядок. Надежда.

Стражник кисло поглядел на Гусса, словно удивляясь: и кто так крепко человеку голову заморочил.

– Надежда? – переспросил он без тени улыбки. – Откуда ты такой, отец? Из лесу вышел? Еще и этих бродяжек тащишь. А такую штуку, как ходячие мертвецы, ты хоть раз в жизни встречал? Бьюсь об заклад, ты не местный, иначе не говорил бы так. Знай ты, где Эйзенах и что за дела тут творятся, то не посмел бы сказать этих слов. Они бы у тебя в глотке застряли.

Гусс окатил мужчину ледяным взглядом.

– Где мне найти вашего старосту?

Бородач пожал плечами.

– В самом большом здании, естественно. Только вот особого гостеприимства от него не ждите: это отец Алексей уговорил его остаться. Судя по тому, как все обернулось, думаю, староста не больно-то доволен принятым решением.

– Ваш священник дал здравый совет. Остаться и противостоять врагу – долг любого главы города, установленный Господом нашим Зигмаром.

– Да пошел он, твой Господь Зигмар…

Мила вздрогнула – латная перчатка Гусса метнулась вперед стремительнее атакующей змеи. Сжатый кулак врезался в физиономию стражника, тот пошатнулся и с размаху сел на задницу.

Остальные насторожились, обнажили оружие и полукругом подступили к Гуссу. Священник обвел стражей колючим взглядом, и они замерли. Никто не решался напасть первым.

Мила состроила страдальческую гримасу. Временами несгибаемое благочестие Гусса создавало крайне неловкие ситуации.

– Больше никогда не богохульствуй, – сказал священник все тем же спокойным голосом.

Почти оглушенный бородач ошарашенно уставился на Гусса, по усам струями текла кровь. Он открыл рот, но, видно, не нашел что сказать. Просто таращился помутневшими глазами, словно в ступоре.

Гусс повернулся к Миле, весь воплощенная брезгливость и нетерпимость.

– Идем, – бросил он. – Тут есть чем заняться.

На узких и кривых улочках Эйзенаха валялся мусор и стояли непросыхающие лужи. Сначала жилища вокруг попадались сплошь захудалые, одноэтажные, крытые дранкой. Ближе к центру появились дома побогаче, под крутыми черепичными крышами, с выступающими фронтонами.

Троица ловила на себе настороженные взгляды прохожих. Жители Эйзенаха вид имели пришибленный, одежду убогую, лица худые. Оказываясь на дороге Гусса, встречные шарахались, вжимались в грязные стены и прятали взгляд. Только у нескольких Мила увидела в глазах что-то вроде воодушевления при виде священника, и одна пожилая пара осенила себя знаком кометы, когда он проходил мимо; но большинство людей выражение лиц сохраняли точь-в-точь такое, как у бородатого привратника, – печальное и обиженное, словно их все бросили.

Мила вспомнила, как однажды точно так же смотрел ее племянник на свою мать, ее сестру, когда та лежала тяжелобольная и не могла его обихаживать. Вот и горожане настрой имели как у малых детей – смесь беспомощности с уверенностью, что им все должны.

«Да они как дети, эти люди. О боги, и почему я их боялась?»

Гусс же ни на кого не обращал внимания и топал по загаженным улицам, не заботясь о том, что брызги грязи летят из-под его тяжелых сапог прямо на плащ. Они не так долго шли по городу, но за это время священник заметно впал в гнев и крепко стискивал зубы.

Мила думала: может, его злит их слабость.

Нет, вряд ли. Бывали случаи, когда он относился к слабости с пониманием, – позволил же он Шлехту увязаться за ними. Кто знает, что на этот раз вызвало в нем такое раздражение. Может, малодушие или неискренность.

Как бы там ни было, водить с ним компанию – это сплошное мучение. Любое отклонение от его чистой выстраданной идеи тут же порождает в нем угрюмый и непредсказуемый гнев, и проступки, которые его вызвали, совсем того не стоят.

Мила сердилась. Конечно, Гусс – искусный воин, способный одной левой раскидать жутких нелюдей с той же легкостью, с какой обычный человек отгоняет комаров. Но ведь не все люди скроены по одной мерке. Кто-то боится тьмы, и его можно понять, потому что у него нет оружия для борьбы с ней. Легко проповедовать мужество и нравственность, когда ты закован по самую шею в древние доспехи, а в руках у тебя могучий боевой молот. А вот крестьяне, жители драквальдских окраин, в жизни не могли себе позволить такой роскоши.

Тем временем Гусс не отвлекался на размышления. Он пер, как бык, через рыночную площадь, беспорядочно стиснутую со всех сторон обшарпанными торговыми рядами. Она была неправильной формы и вся усыпана соломой. Стайка детишек возилась в грязи, но тут же в страхе разбежалась, едва завидев незнакомца.

На площади и располагался дом городского старосты, если только привратник не соврал про самое большое здание. Выстроенное из кирпича, оно выглядело почище, чем прочие дома. В некоторых окнах даже имелись стекла, второй этаж выдавался вперед, карнизы подкрепляли деревянные балки с коряво вырезанными фигурами. Покосившуюся трубу над черепичной крышей подпирали бревна. Из трубы валил темный дым.

При приближении Гусса привратник с желтушной рожей поднялся на ноги и потянулся за своей алебардой. Священник посмотрел на него в упор и сказал только:

– Отойди.

Он не повысил голос, но в тоне сквозила столь неподдельная, явственная угроза, что привратник подчинился не раздумывая. Пока страж соображал, что происходит, Гусс уже распахнул пинком дверь и ступил на шаткую лестницу, ведущую на верхний этаж.

Мила проскользнула мимо желтушной рожи, на ходу пожав плечами, словно извиняясь. Шлехт шмыгнул за ней – видно, боялся, как бы его не оставили на улице.

Внутри дом поражал убранством, как настоящий дворец. В каменных очагах пылал огонь. Над каминными полками висели гобелены, кое-где выцветшие от времени. Пол, как и лестницу, сложили из полированного дерева. Мила старалась не отстать от Гусса и на ходу украдкой посматривала по сторонам, чтобы увидеть хоть что-нибудь из этой красоты, и думала, что о таком богатстве даже самому Ранальду не мечталось.

Но священник и не думал останавливаться и любоваться обстановкой. Он решительно направился к двойным дверям на втором этаже. Навстречу ему двинулся некий человек в неопрятном, сплошь в неясных пятнах, монашеском одеянии. Увидев лицо неожиданного гостя, он тут же исчез.

Гусс распахнул двери и ворвался в комнату. Мила и Шлехт ни на шаг не отставали.

Здесь оказалось еще красивее, чем в вестибюле. В огромном камине с колоннами потрескивал огонь. Стены украшали живописные полотна. Мила засмотрелась на них и с усилием оторвала взгляд – лица на портретах выглядели как живые, это ее и восхитило, и напугало. В центре стоял письменный стол, за которым сидел дородный мужчина с пером в руке. Вокруг него возвышались стопки пергаментных листов. Мужчина был седоват, с двойным подбородком, весь в морщинах. Он посмотрел из-под тяжелых век и единственный из всех жителей Эйзенаха не дрогнул, встретив взгляд священника-воина.

– Вообще-то у меня прием по записи, – сухо сообщил он.

Гусс наконец остановился, хотя Мила видела, что гнев в нем еще не улегся.

– Вы глава этого города?

Мужчина поклонился.

– Пока этот город стоит на земле, я его глава, – промолвил он.

– Если дела пойдут так и дальше, то недолго ему стоять.

– Что ж, глаза у вас на месте.

На лицо Гусса набежала тень.

– Немногие на этом свете смеют надо мной потешаться, староста, – предупредил он.

Городской начальник вяло приподнял бровь.

– Потешаться над вами, священник?

Староста отодвинул стул и встал. Из-за его приземистости они с Гуссом смотрелись рядом почти комично.

– Я вовсе не потешаюсь над вами. С чего вы взяли?

Мила внимательно вгляделась в городского начальника. Под глазами в красных прожилках набрякли мешки. При каждом движении он вздрагивал и становилось видно, что он до смерти устал.

– Вы, наверное, привыкли, что вас все боятся, – проговорил староста, бесстрастно глядя на Гусса. – Может, с месяц назад я бы тоже вас испугался, но с тех пор я видел вещи пострашнее. Я видел, как мертвецы поднимаются из могил и вырывают сердца у живых. Видел, как лезут из земли и лепечут недавно похороненные младенцы – им хочется крови.

Он говорил спокойно, даже с растяжкой, но в голосе слышалась полная безысходность.

– Я выстраивал оборону этих стен двадцать дней и двадцать ночей и видел, как знакомые мне с детства люди погибали в лапах неведомых чудовищ, про которых я раньше думал, что они существуют только в кошмарных снах. Я видел, как священники, такие как вы, выходят со святыми песнопениями во имя уничтожения зла и все равно терпят поражение. Теперь я вижу, как со всей округи в Эйзенах сползаются эти проклятые беженцы, и все рассказывают ужасы, и всем предоставь убежище! А ведь ходячие мертвецы идут за ними по пятам. От них не скрыться. Они сюда пролезут. Может, через месяц, а может, и сегодня вечером.

Его пухлые пальцы стиснулись в кулак и вновь бессильно разжались.

– Вы выбрали плохое место для приюта, священник. Эйзенах не станет вашим святилищем. Люди не собираются внимать вашим молебнам. Никто не верит, что их кто-то там слышит. И я не верю.

Мила испуганно втянула воздух и с опасением уставилась на Гусса, потом на старосту – как бы священник не расценил эти речи как пресловутую ересь, за которую он привык всех немедленно наказывать.

Однако Гусс промолчал. Он не торопясь пошел к дальнему окну, распахнул его и воззрился на город.

Люди вяло тащились по улице на отяжелевших ногах. По верху крепостной стены плелись, понурив головы, часовые. Где-то среди захудалых домишек кричала женщина – снова и снова. Над измученным городом висела пелена отчаяния, и казалось, что она, словно наэлектризованная, вот-вот разрядится молниями.

Гусс стоял и смотрел, скрестив мощные руки на груди. В глубоко посаженных блестящих глазах мешались решительность и сочувствие. Все замерли в полном молчании.

– Как ваше имя, староста? – наконец спросил священник.

– Лейб Трайхер.

– Ходячие мертвецы придут сегодня, Лейб Трайхер?

– Они приходят каждую ночь.

Гусс прошествовал обратно к столу. В этих обыкновенных движениях Мила различила, как изменилась его походка, узнала страшноватую лихорадочную ярость, которая охватывала его, когда он готовился биться. На миг ей показалось, что сейчас он бросится на Трайхера, и сердце ее подпрыгнуло.

– Теперь я – глава этого города, – объявил Гусс так, словно это само собой подразумевалось. – Я подниму на бой всех жителей – и мужчин, и женщин, а вы окажете мне все возможное содействие.

Трайхер хотел что-то сказать, но священник не дал ему рта раскрыть.

– Вот как все будет, – начал он. – Мертвецы заявятся сюда, и я выйду против них. Я сражу их святым исступлением и благословенным гневом. Я заставлю их полудохлое сознание страшиться самого названия Эйзенах, хотя никакие другие страхи не имеют больше над ними власти.

Голос Гусса звенел с такой силой, какой Мила раньше никогда не слыхала. Даже в пылу битвы он всегда только шептал, а теперь его слова грохотали в комнате пушечными залпами.

«Твои проповеди, наверное, – настоящее откровение».

– Я поведу ваших людей за собой, – гремел он. – Я объясню им, что отчаяние лишает разума, а вера ведет к славе. Они увидят безграничную мощь Владыки Человечества. Явятся мертвецы – я сокрушу их. Явятся воплощения пороков – я истреблю их. Нападут те, кто предался скверне, – я смогу сломить их волю, я расшвыряю их поганые кости по выжженной земле.

С этими словами Гусс надвигался на старосту, а тот пятился и, кажется, только сейчас осознал, что за человек вот так запросто проник в его личные покои. А священник, казалось, стал еще выше ростом, с него словно слетел надоевший покров чопорности, и раскрылось его истинное «я».

Мила не смогла удержаться от улыбки, так тронула ее эта перемена. Он сейчас был такой же, как тогда, в часовне, когда доспехи его сияли в солнечном свете, а ризы развевались, как у героических воинов древности.

Живой святой. Служитель Зигмара.

– И вы станете сражаться со мной рядом, Трайхер, – провозгласил он с пылкой убежденностью. – Все жители Эйзенаха станут сражаться. Мертвецы заявятся сюда как в город, отравленный страхом, а встретит их город, горящий желанием победить, закаленный верой, укрепленный неиссякаемой храбростью граждан. Мы с вами станем на бастионе, без боязни ожидая прихода ночи, и призовем на помощь мужество, унаследованное от отцов, и предадим этих слуг падших богов второй и окончательной смерти.

Гусс все наступал на съежившегося старосту и говорил, говорил:

– Мы поведем людей путем доблести. Мы докажем, что утверждение, будто молитвы верующих никто не слышит, – ложное. И не пощадим свое тело, разум и душу, чтобы убедить всех, что у человечества есть только один спаситель, один хозяин нашей общей судьбы и одна надежда на освобождение и это – Господь наш Зигмар Молотодержец, Благословенный, Могущественный, Непобедимый.

Священник уже нависал над перепуганным Трайхером, который больше пятиться не мог, потому что уперся спиной в край стола.

– И ты сделаешь все так, как я прикажу, – грозно велел священник, ткнул кулаком в латной перчатке в грудь старосты и почти пригвоздил его к деревянной поверхности. – Иначе я своими руками убью тебя, Лейб Трайхер, и скормлю твой никчемный, гнусный труп тем самым чудовищам, против которых пришел сражаться.

Ближе к вечеру Эйзенах изменился до неузнаваемости. Горожане зажгли огромные костры, чтобы рассеять сгущающуюся тьму. Убрали мусор с улиц. Вытащили из запасников горы оружия, и бригады мастеровых готовились чистить и чинить его.

Из кухонь в тавернах притащили на бастионы огромные чаны с постным маслом, и оно яростно кипело на огне. Видавшие виды ворота наскоро починили – на доски для укрепления створок пошли дорогие деревянные двери и обшивка из дома Трайхера.

Болтающиеся на стенах знамена сняли и вычистили. Откуда-то выкопали старый имперский штандарт, на котором грифон Карла-Франца соседствовал с эмблемой Белого Волка. На флагшток Гусс приказал срубить деревце – одно из тех, что еще росли за городскими стенами. Обновленный таким образом штандарт прикрепили к трубе на доме старосты – самой высокой точке Эйзенаха.

Священник-воин всех заражал воодушевлением. Он носился взад-вперед не присаживаясь, сверкал глазами, и словом, и делом старался расшевелить полусонных горожан. Он выволок из таверн и домов свиданий всех солдат, построил их и обратился к ним с речью. Когда он закончил говорить, даже самые упрямые согласились немедля становиться на защиту городских стен, только бы он больше не выступал с речами.

И это еще были люди, не бросившие оружия и сохранившие в душе что-то вроде воли к борьбе. А в грязных трущобах, куда вряд ли доходили распоряжения старосты, обитали и старались выжить те, кто действительно потерял все. В зловонных углах, среди гниющих отбросов и застоявшихся луж ютились в тесноте беженцы; они смирились с неминуемой гибелью, ибо смерть представлялась им не страшнее жизни, что им теперь досталась.

– Идем со мной, – велел Гусс Миле. Он так и кипел неиссякаемой энергией. – Я хочу, чтобы ты увидела кое-что.

Они пошли бок о бок, и Шлехт, куда же его девать, молчаливым хвостиком потащился за ними. Так они двигались по неопрятным улицам в квартал трущоб под обстрелом множества подозрительных и непонимающих взглядов.

Миле не нравилось смотреть в глаза здешним обитателям. Они сильно напоминали Шлехта в том его виде, когда Мила с Гуссом его только нашли: кожа да кости, впалые щеки, кожа в язвах, лохмотья, тусклые патлы спутаны колтунами. И все смотрят затравленно и враждебно. Отбросы, человеческий мусор, отвергнутый городом, который уже привык всего бояться.

Гусс широко шагал через это прибежище убожества и на ходу взывал:

– За мной, чада мои! Забудьте о боли! Забудьте об отчаянии! С вами теперь новая сила! За мной!

Самое удивительное, что за ним пошли. Поначалу из мрачных лачуг выползло всего несколько человек, да и то осторожно, словно не веря, что явился кто-то, способный разорвать замкнутый круг их убогой жизни.

Как только первый выбрался наружу, за ним последовали другие. Все смотрели на священника не отрываясь, хотя и с большим сомнением. Кто-то едва переставлял ноги, изъеденные язвами, кому-то товарищи подставили плечо, чтоб не упал. Но они пошли.

– Зачем мы это делаем? – тихонько спросила Мила. Ей приходилось бежать за Гуссом бегом, чтоб не отстать. – Эти люди слабы. Они едва на ногах держатся.

Священник улыбнулся.

– Смотри хорошенько, дочь моя. И не суди их строго.

Мила чуть не расхохоталась. С того самого момента, как она увидела Гусса впервые, он только и делал, что судил строго – ее и других. Иногда казалось, что он на свет родился именно для того, чтобы всех вокруг судить, и всю жизнь только этим и занимался.

Но Мила сдержалась. Уже знала, что, когда он в таком настроении, лучше не спорить.

Они выбрались на небольшую площадь. Просто широкое пятно между рядами лачуг, усеянное соломой, заляпанное грязью, замусоренное объедками и загаженное собаками. Священник остановился и развернулся лицом к толпе, следовавшей за ним по пятам. Из-под его ног шарахнулась, недовольно хрюкнув, тощая свинья с торчащими, как решетка, ребрами.

Гусс забрался на кучу отбросов, не обращая внимания на то, что сапоги его глубоко увязают в помоях. Он еще и наклонился, подцепил горсть неаппетитного месива и поднял руку, показывая его собравшимся.

Мила осторожно огляделась. Собралось не меньше сотни беженцев, несчастных, хворых, раздраженных. И людей прямо на глазах прибавлялось – они смогли перебороть уныние и немощь, вылезли из своих логовищ и теперь с интересом ждали, что им скажут.

– Вот что вы такое! – воскликнул Гусс, тыкая в воздух латной перчаткой, полной полусгнивших отбросов. – Вы – дерьмо. Вы – мусор. Вы – слизь и гной, от которых город хочет избавиться. Вы – вместилище грехов человеческих.

Мила замерла. Совсем близко к ней стояли эти беженцы, и она чувствовала, как от них воняет – хуже, чем от Шлехта. Их скопилось много, и похоже, что любая мелочь могла разозлить их.

– Вам что, не стыдно? – взревел Гусс, сжал кулак, и сквозь металлические пальцы потекло раздавленное месиво. – Вы что, никогда не стремились ни к чему иному? Или ваши души и надежды сгнили вслед за вашими телами?

По толпе пополз недовольный гул. Рядом яростно шипел под нос мерзкий пьяный редкозубый тип со шрамом поперек рожи и грязным щетинистым подбородком.

– Вот во что они вас превратили! – продолжал Гусс, нимало не смущаясь. – Вот что вы позволили с собой сделать! Вы дали им загнать вас в вонючую помойку, вы пальцем не шевельнули, чтоб защититься! Вы признали, что именно этого заслуживаете и что ничего лучшего вам не светит!

Это их насторожило. Сзади в толпу вливались новые люди, они проталкивались поближе, глазели и недоумевали – что это за мощный священник-воин в доспехах и откуда он вдруг взялся в этом убогом месте.

Мила нервно сглотнула. Деваться было некуда. Все выходы из поганого места запрудила толпа. Она старательно смотрела прямо и убеждала себя, что Гусс знает, что делает.

– Так вот, вы ошибаетесь, – говорил священник. – Они тоже ошибаются. Вы способны на большее. Вы можете стать ангелами уничтожения. Послужить проводниками священной воли Зигмара. Стать Его лучшими слугами, самыми незапятнанными, самыми смертоносными и самыми грозными!

К этому моменту толпа уже ловила каждое его слово и следила измученными глазами за каждым движением.

– Не верите? – вопросил он, обводя их глазами и вглядываясь в каждого по очереди. – Думаете, я пришел сюда, чтобы солгать вам, как вас уже обманывали сто раз до этого? Думаете, мне нужны ваши жалкие гроши, а взамен я ничего не предложу?

Гусс расхохотался. Мила даже вздрогнула – она еще ни разу не слышала, чтобы он смеялся.

– Мне нужно нечто большее! Мне нужны ваши души. Я прошу вас вверить их мне, чтобы они обрели поддержку и вы позволили мне вылепить их заново. Я прошу вас отдать мне самих себя вместе с теми скудными стремлениями, что в вас еще остались, и направить эти стремления на преодоление неминуемых испытаний!

Он выхватил из-за спины боевой молот и взмахнул нм. Молот взмыл вверх и словно прорубил зловонную атмосферу, впуская мимолетное дуновение свежего ветерка.

«Он светится? Я спятила или от него вправду исходит золотой свет?»

Мила почувствовала душевный подъем, не зависящий от ее воли. Гусс великолепен. Плевать, что он стоял по щиколотку в грязи и нечистотах, – все равно он потрясающий.

– Вы можете подняться с колен! – взревел священник, и его могучий голос эхом отлетел от стен. – Вы можете биться столь же яростно, как и сам Господь наш Зигмар! Вы можете стать избранными, сделаться орудиями Его воли. Это за вас Он проливал кровь и за вас сражался! Это для вас Он сотворил Империю! Вы – наследники славы, которой Он покрыл себя!

Толпа зароптала громче. Они больше не злобствовали. Сказанное явно задело их за живое. Мила увидела, как давешний тип сжимает кулаки и смотрит на Гусса прямо-таки с обожанием.

– Благословение Зигмара с теми, кто сражается! – проорал священник, указывая молотом на всех по очереди. Может, это угасающий солнечный свет играл на навершии его оружия, но впрямь мерещилось, что руны сияют золотом. – Поднимайтесь и забудьте об отчаянии! Поднимайтесь и забудьте о своем несовершенстве! Поднимайтесь и пусть все зависит от вас!

Толпа в волнении подалась вперед.

– Вы пойдете за мной? – спросил оратор, устремив на них грозный взор.

– Да…

Отклики прозвучали в разных концах людского сборища, нестройно и слабо.

– Вы пойдете за мной? – спросил Гусс еще громче.

– Да!

Теперь ему ответили увереннее. Мужчины на глазах становились выше ростом – они выпрямляли согбенные спины и расправляли плечи. На лицах женщин вместо мучительной тревоги заиграли улыбки.