Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 62 (всего у книги 78 страниц)

Глава седьмая

Адсон Тайсс брел против ветра, сгорбившись и плотно кутая в одежды немощное тело. Холодный воздух из Кислева беспрепятственно катился по северным равнинам, и низкие холмы, что тянулись на северо-запад до самого моря Когтей, не очень-то его задерживали.

Тайсс с усилием преодолевал подъем по склону к обители. Он продрог, суставы ныли. Надвигалась буря, воздух словно отяжелел. Небо в грозовых тучах висело низко и походило на комковатое скисшее молоко с темными прожилками.

Скоро зима. Все предсказания гласили, что она станет непростой, несмотря на то что несколько месяцев назад благополучно прошла коронация молодого императора Карла-Франца.

Тайсс не знал, сколько зим ему осталось. Может, еще целых десять, а может, эта – последняя.

Храм стоял на гребне холма, открытый всем суровым ветрам. Окна оставались темными, хотя сумерки уже сгущались.

«Вот же ленивый сукин сын этот Гирш. Еще час назад стоило зажечь свечи. Так кулаки и чешутся поучить его».

Весь дрожа, Тайсс пробрался по длинной извилистой тропе к обители.

Ее стены, казалось, скоро рухнут от простого ветра. Пристройками уже не пользовались даже послушники, и большая часть их пришла в упадок. Одна остроконечная крыша обвалилась, осколки черепицы валялись в грязи. Даже в стенах центральной часовни, сердца небольшой обители, дыры лишь кое-как заделали крошащимися кирпичами, а сами стены поддерживались деревянными подпорками, потемневшими и покрытыми трещинами.

«О кровь Зигмара, все разваливается, и с каждым днем становится только хуже».

Тайсс добрел до обветшалых дверей и постучал железным молотком. Дверь тут же распахнулась сама. Замок оказался сломан.

«Вот же убожество! Иначе и не скажешь».

Тайсс, покачнувшись, переступил порог и встряхнулся, как старый пес. Он увидел, что в переднем зале никого нет. В центре зиял остывший, подернутый пеплом очаг.

Бормоча проклятия, Тайсс зашагал через зал, миновал дверной проем в противоположной стене и пошел дальше по коридору.

Вот они где – в трапезной. Здесь, в тесном помещении, было тепло и светло от огня. Гирш, а также все прочие полулежали на столах, чему-то смеялись и что-то говорили заплетающимися языками.

Тайсс вошел и хлопнул дверью, и всех словно подбросило. Альдрих чуть не скатился со стола на пол. Кассель громко отрыгнул и спрятал глаза от стыда.

Крысиная мордочка Гирша побледнела от страха.

– Наставник… – начал он и неуклюже попытался спрятать за спину глиняный кувшин, из которого пил.

– Не надо. – Тайсс тяжелым взглядом пригвоздил послушника к месту. Он вымотался от долгой ходьбы, замерз, проголодался, и его бесило их поведение. – Просто не надо.

Наставник тяжело опустился за стол. От жара очага ему стало прямо-таки больно – настолько он закоченел. Тайсс поднял руки к глазам.

«Как птичьи лапы с когтями. О боги, я здесь долго не протяну».

– Пошли вон, – велел он, ни на кого не глядя. Он знал, что с утра станет ужасно зол на них за то, что они его расстроили. Он придет в бешенство от их безрассудного поведения и невежества. Им дают такой шанс, а они отказываются учиться. Какие же они избалованные, глупые дети. Почти все…

Но это завтра. Прямо сейчас ему отчаянно требовалось согреться, разогнать кровь по старым жилам.

Где-то рядом жарили мясо, и оно так пахло, что в животе у Тайсса забурчало.

– Зажгите свечи в часовне, – распорядился он, по-прежнему не удостаивая послушников взглядом. – Разместите святые дары в соответствии с обрядами Эйсаля. Преклоните перед ними колени и оставайтесь так, пока не протрезвеете. А затем молитесь, чтобы я проснулся с утра не такой сердитый, как следовало бы. А еще молитесь, чтобы розги для наказаний сами собой стали мягче.

– Мы не ждали…

– Я сам вижу, Гирш. – Тайсс окатил молодого человека ледяным взглядом. – Я вернулся раньше. Но наказание падет и на тех, кто готов к нему, и на тех, кто не готов.

Гирш опустил взгляд. По крайней мере у него хватило совести показать, что ему стыдно. Они вышли друг за другом из трапезной и направились через двор к часовне. С ними поковылял и Альдрих, поддерживая толстое брюхо. Он выглядел так, словно его сейчас стошнит.

Когда последний послушник скрылся за дверью, Тайсс подобрался к очагу, уселся и вытянул длинные ноги к огню. От промокшей одежды шел пар. Медальон с изображением двухвостой кометы, висящий на его шее, блестел в свете очага.

Тайсс взял его пальцами и какое-то время рассматривал. Металл все еще оставался холодным как лед.

«Как я гордился когда-то, что ношу его. Думал, сердце разорвется от гордости».

Он бросил медальон и в отчаянии оглядел грязную трапезную. Пролитое пиво пропитало деревянные столешницы, их уже не отмыть, и воняет нестерпимо.

«И это – храм. Во имя Зигмара, это – храм!»

Тайсс закрыл глаза. Его измученному телу стало легче от тепла очага, но черная тоска внутри никуда не делась.

«Надо что-то менять».

Наконец разразилась буря. Она пронеслась над черной землей и обрушилась проливным дождем. Гремел гром, горизонт наискосок прочерчивали ослепительно-белые молнии.

Потом зарядил дождь. Даже когда последние раскаты грома отгремели, он продолжал лить. Капли отскакивали от черепичных крыш и каскадом падали на площадь. Дождевая вода пропитывала раскисшую почву, неслась потоками, и все вокруг сделалось отсыревшим и скользким. Мусор, втоптанный в землю, всплыл и кружился в пенистых лужах. Крыша часовни не выдержала и прохудилась, вода струями хлынула внутрь, у алтаря собралась целым озером, а по полу низкого нефа устремились ручейки.

Тайсс гонял послушников как проклятых. С самого рассвета, когда в их головах плыл туман, и почти до конца ненастного дня он не давал им перевести дух. Он орал и приказывал. Они вздрагивали, бросали на него взгляды, полные ненависти, но делали все в точности как он велел. Вычерпали воду из часовни и выплеснули во двор, сами при этом вымокли и замерзли.

И сильнее всех – Гирш. Он с угрюмым лицом хватался то за одну работу, то за другую. Остальные выглядели чуть лучше, но проявляли меньше воодушевления.

Тайсс предыдущей ночью все-таки не выспался и плохо отдохнул, да в придачу чувствовал первые приступы озноба – чего доброго, его схватит лихорадка, если он не побережется. Надо бы сесть к огню, отдохнуть, попросить стряпчих принести ему что-нибудь горячее и наваристое, но ведь дел по горло. Вечно у него дел по горло. Храм рушится прямо на его голову, а у него нет сил это исправить, и помощи ждать неоткуда.

Он бродил по обители и угрюмо наблюдал, как дождь лупит по вершине колоннады. И вдруг понял: в главную дверь кто-то стучит. Наверное, уже давно, только из-за шума дождя и из-за того, что послушники грохотали мебелью в часовне, он не слышал.

Тайсс, прихрамывая и опираясь на посох, прошел через зал.

– Кто хочет войти в храм Зигмара? – громко спросил он, не торопясь открывать. Скорей всего, какой-нибудь дурак торговец, чтоб ему пусто было, заблудился и ищет пристанища – хочет переждать бурю. Тайсс ему, конечно, откроет, но он не обязан выражать бурную радость.

Из-за дверей ничего не ответили, только снова постучали, сильно и настойчиво. Кто бы это ни был, руки у него явно крепкие.

Тайсс раздраженно потряс головой и распахнул дверь.

Перед ним стоял мальчик лет двенадцати, худенький, одетый в одни только бриджи и насквозь мокрую рубашку. Он весь дрожал. Густые волосы словно стекли с головы и облепили щеки. Дождь нещадно поливал его и струился с узких плеч.

– Чего тебе, дитя? – мрачно спросил Тайсс, засомневавшись, пускать ли его – еще украдет что-нибудь. Это сирота, наверняка он прожорливый, а может, и вшивый.

– Я пришел учиться, – сообщил мальчик. Голос его звучал странно низко для ребенка, и слова он выталкивал словно с усилием.

– Что? Ты хочешь учиться здесь? Но у нас нет мест! У меня уже восемь послушников, и мне с трудом удается прокормить их. Иди отсюда. Иди в Кемринген. В семинарию.

– Нет, – ответил мальчик твердо и уверенно.

С него лило, и он трясся так, словно вот-вот отдаст концы от холода, но очевидно, что упрямства ему было не занимать.

Тайсс посмотрел в его глаза – темно-карие, с почти неразличимыми зрачками, грустные, как у зверька.

– Нет, – повторил подросток. – Я стану учиться здесь.

Тайсс на мгновение потерял дар речи. Он хотел рассмеяться, громко и насмешливо фыркнуть, но почему-то этого не сделал.

Презрительные реплики и саркастические замечания против обыкновения замерли на его языке. Он вдруг почувствовал, что тонет в этих глазах, что они втягивают его, как два крошечных темных колодца – неподвижные и неистовые.

Тайсс осознал, что мальчик никуда не уйдет.

Он снова потряс головой, не понимая, что на него нашло.

– Ну, входи, – разрешил он, открывая дверь пошире. – Можешь остаться, пока дождь не утихнет, а после ступай своей дорогой. Мне тут в храме не нужны всякие бродяжки и воришки.

Мальчик уверенно переступил порог и остановился посреди зала с серьезным и загадочным видом. Он все еще дрожал, с него моментально натекла лужа.

– Оставайся, пока не прекратится дождь, – напомнил Тайсс, но твердости в голосе поубавилось. – Потом уходи прочь.

– Ты не устал? – спросил Тайсс.

Мальчик помотал головой. Прохладный утренний ветер трепал его каштановые волосы. По виску стекала струйка пота, но вообще вид он имел такой, будто готов трудиться хоть до конца времен. Непонятно, где он только брал силы.

– Ну все равно. Слезай ненадолго. Продолжим позже.

Мальчишка полез вниз с крыши по шаткой лестнице, подгнившие ступеньки прогибались. Ящик, в котором он втащил наверх черепичные пластины, теперь опустел – вся черепица прочно заняла свои места, и крыша стала как новая.

Парнишка спрыгнул с лестницы в грязь и воззрился на Тайсса.

– Что еще сделать? – требовательно спросил он.

Казалось, его энергия не иссякает.

Тайсс рассмеялся. То есть из его иссохшего старого горла с трудом вырвался сухой прерывистый звук. Давно он не радовался.

– Отдохни хоть немного, – проговорил он. – Я, парень, все же не рабовладелец.

Священник заковылял через двор к своим личным покоям. Под ногами оставалось полно луж и грязи, но воздух посвежел.

– Иди за мной, – бросил он мальчику. – Надо поговорить.

Подросток уверенно пошел с ним рядом, как ходил всегда.

Всего неделя. Именно за такой срок мальчишка ухитрился стать незаменимым. Он носил воду, бегал с поручениями, работал без устали. Если так и дальше пойдет, получится привести в порядок хозяйственные пристройки еще до того, как зима войдет в полную силу и помешает выбираться за стены обители.

Тайсс отпер свои покои и впустил парнишку внутрь.

Смотреть там было особо не на что – на стенах несколько деревянных растрескавшихся образов Зигмара, святых и древних императоров, Книга молений, истлевшая копия «Житий святой Агнессы», на сундуке две медные чаши и всякие безделушки. У стены – единственное сиденье, деревянный стул с высокой спинкой и расшатанной ножкой.

В противоположной стене открывались две двери. Одна вела в неф часовни, второй вообще неизвестно когда пользовались в последний раз.

Тайсс опустился на единственный стул, чувствуя треск суставов.

– Я не знаю, откуда ты взялся, мальчик мой, – промолвил он, – но так продолжаться не может.

Паренек стоял перед священником, опустив руки, и смотрел исподлобья.

– Ты даже не назвал своего имени. Как я могу иметь с тобой дело, если не знаю, как тебя зовут? Давай, парень. Говори начистоту.

Мальчик ответил упрямым взглядом. За несколько дней в обители личико его округлилось. Он ел так, словно много недель маковой росинки во рту не держал, и впалые щеки быстро стали гладкими и румяными.

Он не проронил ни звука.

– Ты же хотел остаться здесь насовсем, – сказал Тайсс. – Может, я и разрешу. Но я должен знать твое имя.

Впервые с момента своего появления мальчик явно смутился.

– У меня его нет, – пробормотал он.

– Как это нет?

Мальчишка скривился и глянул сердито.

– Нет у меня имени.

Священник подался вперед, внимательно посмотрел в карие глаза и понял, что парень не лжет. Злится, похоже, сбит с толку, но в нем нет лукавства.

Тайсс нахмурился.

«Как могло так получиться, что у ребенка нет имени?»

Учитель снова откинулся и почувствовал позвоночником твердую спинку.

– У тебя есть имя, – провозгласил он. – У всех детей Зигмара они есть. Возможно, с тобой что-то случилось, и ты свое забыл. Вероятно, ты почему-то не можешь мне сказать, что произошло.

Старик минутку подумал.

– Дай мне вон ту книгу с сундука, – велел он, указывая на «Жития». Парнишка принес книгу и подал ее Тайссу, тот открыл ее. – Это истории великих героев Церкви, – рассеянно сообщил он, листая страницы. – Магнус Праведный, Альберих Вуртбадский, Елена Целомудренная… Здесь есть про всех. Скажи, когда остановиться.

– Все, хватит, – выпалил мальчик тотчас же.

Тайсс перестал листать. Текст на развороте набрали плотным шрифтом «Имперский готический», отпечатано в Нульне. Четная страница содержала краткое жизнеописание бургомистра Рехтштадта Альдрехта Лютора. Он погиб, защищая горожан во время нашествия зверолюдов, – если верить напечатанному, погиб как герой. На нечетной странице располагался портрет Ворса Гусса, благочестивого и непогрешимого архиерея Мариенбурга до отделения последнего от провинции.

– Ну вот и готово, – удовлетворенно молвил Тайсс. – Лютор и Гусс. Лютор Гусс. Может, не очень эффектно, но вполне годится. Я велю всем остальным отныне называть тебя так.

Похоже, мальчика не впечатлило новое имя. Зато он зачарованно всматривался в книжные строчки, подался вперед и так и впился глазами в страницу.

– Нравится? – поинтересовался Тайсс и повернул книгу, чтобы парнишка мог рассмотреть получше. – Знаешь, что это, юноша?

Юноша, которого теперь звали Лютор, кивнул.

– Это могущество, – сказал он.

Тайсс снова рассмеялся.

– О да!

Он смотрел, как ребенок сосредоточенно скользит глазами по печатным буквам. Он явно не понимает написанного, но в сообразительности ему не откажешь.

Его можно обучить! Не то что этих ленивых оболтусов, третьих-четвертых сыновей отцов, которые не знают, к чему приспособить лишних детей, а он, Тайсс, вынужден с ними возиться. Этот парень, в отличие от них, мог впитывать знания!

– Хорошо, Лютор Гусс, – заговорил Тайсс. Впервые за долгие годы он ощутил, что ему хочется что-то для кого-то сделать и его это радует. – Я стану тебя учить. Может, ты для этого здесь оказался. Если все пойдет как надо, то мы это скоро узнаем.

Тайсс не всегда находился рядом. Гуссу это не нравилось. В стремлении учиться он проявлял такую же безжалостность к себе, как и в работе. Он требовал все больше уроков и недовольно дулся, если ему отказывали. Каждую свободную минуту он проводил, склонившись над книгами, постепенно овладевал смыслом написанного и проговаривал вслух понятое. Через месяц пребывания в храме Лютор уже читал учебники, предназначенные для послушников старше него. Через два месяца он перешел к трактатам.

Через год он прочитал целиком «Житие Зигмара» и начал продираться сквозь сложные и заумные «Размышления о природе веры» Уве Мордехая. Он далеко обогнал товарищей-послушников, и за это они его возненавидели, особенно Гирш, который вообще ни на что не годился, кроме как выпить да подрыхнуть.

Когда Тайсс уходил из обители, некому становилось защитить Гусса.

– Зачем вам уходить? – спрашивал, бывало, верный ученик и непрерывно хмурился. Тайсс на это только смеялся.

– У меня есть обязанности, мальчик мой. Людям иногда нужен священник. Как ты думаешь, кто благословит их урожай, поженит их, проводит в последний путь? Там – реальный мир, мир житейских забот и тревог, и мы нужны ему. Никогда не забывай об этом.

Он уходил, прихрамывая, и ледяной ветер трепал серую мантию. Гусс стоял у ворот и смотрел наставнику вслед, пока тот не скрывался из виду, – словно учитель мог услышать желание ученика и вернуться.

Затем подступали мерзкие шакалы, глядели со злобой и поплевывали на кулаки.

Они задавали ему трепку, и Гусс потом долго лежал без сна, слушая, как ноет избитое тело. До него долетал шум из трапезной – там шла непременная попойка.

Он не издавал ни звука, даже если его пинали сапогами. Он старался как можно дольше смотреть им в глаза, пристально, не реагируя на хохот и зубоскальство. К тому времени, как возвращался Тайсс, синяки уже сходили.

Даже если старик подозревал, что в его отсутствие происходит нечто неприглядное, он никак этого не показывал. Мир – скверное место, и человеку следует учиться за себя постоять.

Зигмар благословляет тех, кто сражается, – так написано в мудрых книгах.

Гусс это сам однажды прочитал. И долго сидел в одиночестве и обдумывал, крутил в уме эти слова.

Наступил следующий год. Суровый и неурожайный. На севере Империи свирепствовал голод. Очень многие нашли покой в объятиях Морра, еще больше ушло искать более сытные места на юге. Тайсс часто покидал обитель, чтобы поддержать нашедших в себе мужество остаться. Его лицо, и так сухое и сморщенное, еще сильнее обветрилось. Кожа обтянула пальцы рук до самых косточек, под глазами глубже пролегли морщинки.

В отличие от учителя, Гусс как раз окреп. Он только и ел, что отварное мясо, и только и делал, что работал. Грудная клетка его сделалась широкой, а руки мощными. Детская нетерпеливость уступила место угрюмой, истовой набожности. Он просыпался затемно и преклонял колени в безмолвной молитве до самого восхода.

Эта твердолобость беспокоила Тайсса, который не ставил перед собой цели воспитать фанатика.

– Вера наших отцов – для жизни, Лютор, – частенько говорил он. – Самое святое – это возделывать землю и хранить очаг. Так делал и Зигмар, пока жил как обычный человек.

Гусс почтительно слушал, но поступал по-своему. Его жизнь превратилась в круговорот ученья, труда, поста и молитвы.

Однажды в начале месяца Зоммерцайт, когда наконец миновал худший из возможных вариантов плохой погоды и к земле возвращались жизненные силы, ранним туманным утром Тайсс снова ушел из обители. Перед этим он много недель был занят по горло, словно на его голову обрушились все передряги мира. Он не сказал Гуссу, что уходит, а просто тронулся в путь, как только взошло солнце, как всегда прихрамывая, горбясь и уставясь под ноги.

Тем временем Гирш и Кассель застали Гусса в часовне. Он в одиночестве стоял на коленях перед медными святыми дарами, низко склонив голову.

– Что, парень, усердно молишься? – поинтересовался Гирш, глядя на Гусса с откровенным презрением.

Тот медленно повернул голову и уставился на них в упор. Раньше он так никогда не смотрел. За те два года, что Лютор провел в обители, Гирш растолстел и обрюзг, как настоящий пьяница: кожа потускнела, щеки обрели землистый цвет, а нос испещрили красные прожилки. Морда у него стала мятая, с резкими чертами, и не выражала ничего разумного. Только глазки воровато поблескивали.

Гусс поднялся с колен.

– Он молится, чтоб старый козел вернулся поскорее, – ввернул Кассель, похрустывая пальцами. – И чтобы это спасло его задницу.

– Ясное дело, это так! – Гирш кивнул и направился к Гуссу. – Ясное дело – он ведь вечно держится за юбки старого перечника. Интересно почему? Как думаешь – что они там вытворяют наедине?

– Фу, не хочу даже думать про такое! Это как болезнь. И такая грязь! Старик насквозь прогнил, как труп, который неделю провалялся.

Гусс вообще-то ждал, что они придут. Он чувствовал в теле легкость. За почти час молитвы в его душе воцарилось спокойствие. То, что пришли эти двое, не поколебало его. Теперь в нем не осталось ни страха, ни трепета перед ними.

– Хватит, – сказал послушник спокойно, как бы самому себе. Гирш заржал, но натянуто и без веселья, цинично.

– Чего хватит? – поинтересовался он. – Правда глаза колет?

– А ну, не смей так со мной разговаривать, – вклинился Кассель. Он больше не улыбался. – Ты, недоносок, ползаешь у него в ногах. Вот я разобью тебе морду, и появится у тебя повод помолиться.

Они уже нависли над Гуссом вплотную. Хотя парнишка окреп и потяжелел, он все же был на целый фут ниже ростом и не мог даже сравниться с ними по весу. Он смотрел на них снизу вверх так же, как на всех остальных.

Без страха.

– Так больше никогда не будет, – сказал он тихо.

Они словно сорвались. Гирш выбросил вперед правый кулак, метя в голову Гусса, как уже делал раз десять. Кассель тоже замахнулся для удара – и у него чесались кулаки.

Лютор с неторопливой плавностью уклонился от ударов и сам с силой стукнул Гирша в живот.

Тот дернулся, сквозь гримасу боли проступило изумление.

Потом Кассель ударил Гусса, тот пошатнулся. Последовал град ударов и ответных тычков, быстрых и жестоких. Гирш бросился приятелю на выручку, и завязалась беспорядочная грубая потасовка.

Какое-то время Гусс держался. Несмотря на удары по лицу и груди, он оставался на ногах и отталкивал недругов, выставив руки. Он потихоньку отступал, кряхтел, когда чужие кулаки попадали в цель, но не терял упрямого хладнокровия.

Все же это не могло длиться долго. Противники, старше и сильнее, вдвоем нападали на одного. Они лупили его бестолково, мешая друг другу, лихорадочно и безжалостно.

Ведь они его ненавидели. За то, что он такой спокойный и серьезный. Просто за то, что на его фоне становилась очевидна их вопиющая неотесанность. Сам факт, что он живет в обители, приводил их в бешенство. Избавиться от него они не могли, поэтому превратили его жизнь в череду мелких и крупных издевательств.

Гусс увернулся от удара Гирша, и тут кулак Касселя угодил ему ровно в лоб. Он зашатался, в голове загудело. Новый удар пришелся прямо в грудную клетку – дыхание прервалось.

Лютор упал на колено. Он понимал, что, если рухнет навзничь, ему придется туго. Они станут топтать его сапогами, как часто делали раньше, утоляя свою дикую потребность причинять боль, чтобы самим стало не так больно.

Гусс ринулся вперед, уворачиваясь от пинков, и кузнечиком поскакал вдоль нефа. Они бросились следом, плащи их развевались. Задыхаясь и чувствуя, что ушибленная голова болит все сильнее, Лютор добежал до двери в покои Тайсса.

– Его там нет! – с издевкой заорал Кассель, когда Гусс вломился в комнату священника. – Он тебе не поможет!

Они ворвались следом, цепляясь за его одежду, – видимо, хотели схватить и утащить обратно в часовню.

Гусс лихорадочно озирался в поисках выхода во двор. Он перепутал двери и распахнул ту, которую при нем ни разу не открывали. Внутри располагался неглубокий шкаф с деревянными полками.

На полках лежали потрепанные, до дыр зачитанные книги, а на самой нижней – боевой молот грубой работы, с древком фута в четыре длиной, обмотанным полосками кожи, и тупым железным навершием с выгравированными на нем рунами уничтожения. Его покрывал толстый слой пыли.

Гусс схватил молот. В руках он оказался гораздо легче, чем с виду. Мальчик развернулся лицом к врагам, крепко сжимая оружие.

Гирш тем временем по инерции налетел на Гусса, тот непроизвольно взмахнул молотом и покачнулся, когда тяжелое навершие пришло в движение. Молот с треском врезался в брюхо Гирша, и тот полетел через всю комнату. Он попытался ухватиться за письменный стол, но только в падении смахнул с него все бумаги.

Кассель застыл поодаль, тараща глаза.

Гусс утвердился на ногах, поднял молот и приготовился бить снова. Оружие оказалось удобным и ловким, словно древко сделали специально для его руки.

Несколько мгновений Кассель и Гусс стояли друг напротив друга, тяжело дыша и не двигаясь. Гирш лежал на полу, скулил и хватался за живот.

Наконец Кассель сдался. Он отступил к поверженному приятелю, наклонился и поволок его вон от греха подальше.

Теперь Гусс смотрел на них обоих сверху вниз. Он стоял, расставив ноги, и держал молот наготове. Щеки его раскраснелись, а сердце колотилось как бешеное.

– Так больше никогда не будет, – повторил он свои слова, и теперь они прозвучали в стенах тесной комнаты абсолютно уверенно. Священное оружие Зигмара и его святой образ на стене словно свидетельствовали – не будет.