Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 74 (всего у книги 78 страниц)

Глава девятнадцатая

– Ну и где он? – поинтересовался Гартнер и устало повалился на заросший мхом склон, с которого открывался вид на всю долину.

Удо уже какое-то время сидел здесь, ногтями выковыривая застрявшие в зубах еще с завтрака кусочки колбасной шкурки.

– Все еще в руинах, – отвечал он.

– Что-нибудь слышно оттуда?

– Нет.

– И тебя это не беспокоит?

– Нет.

Гартнер смиренно покачал головой и еще раз осмотрел место битвы.

Солнце уже стояло высоко, но лучи с трудом проникали сквозь густой лесной полог. Пролитая кровь сделала ржаво-красным ручей на дне долины, а берега превратились в грязное месиво, истоптанное сапогами и копытами. Зверолюды лежали там, где их настигла гибель. При свете дня мертвые отродья скверны выглядели еще безобразнее живых.

Довольно много солдат оставалось на ногах, хотя они и пошатывались от изнеможения. Кому-то пришлось стоять в карауле, и эту обязанность возложили на бойцов из гарнизона Эйзенаха – из тех, кто меньше выдохся, и легкораненых. Они расположились группами вдоль склона и настороженно, хмуро оглядывали окрестности.

Фанатики спали. В сражении их подхлестывало неестественное боевое исступление, но оно поглотило все силы, и даже им потребовался отдых. Взошло солнце, последние зверолюды нашли смерть или удрали, и фанатики рухнули прямо там, где сражались, и мгновенно погрузились в тяжелый, похожий на обморок сон. Спящие изможденные лица вдруг стали безмятежными, как у младенцев.

В живых осталось не более двух сотен воинов-флагеллантов – примерно половина дошедших до Драквальда и меньше четверти внушительной армии, что поднял на борьбу священник-воин в Эйзенахе. Они совершили настоящий подвиг, но конец их славной борьбы близился. Еще одно сражение такого масштаба, и они все полягут.

Обычные солдаты, не фанатики, не гибли толпами, зато и врагов уничтожали гораздо меньше. И все же Гартнер с удивлением заметил, что эйзенахцы, даром что гарнизонные увальни, дерутся весьма стойко. Возможно, их закалила долгая борьба с агрессивной нежитью, в мирной жизни они бы сроду такого мужества не проявили. А скорее всего, им просто стало нечего терять – дома лежали в руинах, и очень скоро наступит зима.

– Безумие какое-то, – пробормотал Гартнер, обхватил колени и еще раз оглядел поле боя.

– Мы ведь победили, разве нет? – отозвался Удо, двигая челюстями.

Гартнер насмешливо фыркнул.

– Тебе только это важно?

Удо сделал неопределенный жест.

– Не совсем. Мне нравится сам процесс. В смысле убивать нравится.

Гартнер опасливо покосился на здоровяка.

– Ты бы это делал даже и без повода, что ли?

– Ага. Если бы мог.

– Тогда надеюсь, что сейчас тебе хорошо.

– Да уж, – ухмыльнулся помощник Эйхманна. – Знаешь, ты без конца повторял, какие ужасные эти зверолюды. И вот мы дважды дрались с ними и оба раза надрали им задницу. Место здесь не самое приятное, согласен, но все же не та преисподняя, которую вы обещали.

– Пока нет, – уклончиво ответил Гартнер, не желая попадаться на удочку. Ему не хотелось спорить о вещах, в которых собеседник ничего не смыслит. Удо хмыкнул и стряхнул с пальца ошметок, только что вытащенный из зубов.

– Ты ведь невысокого мнения об Эйхманне, так же? – вдруг спросил он.

Гартнер теперь поглядел удивленно.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты ведь думаешь, что он слабый, – уточнил Удо. – Что он уже весь выгорел на своей работе. Что у него не все дома.

– Нет, я так не считаю, – отчеканил лесник. – По крайней мере, не в точности так. Что я действительно думаю – так это то, что он зачем-то позволил втянуть себя в дурацкую охоту неизвестно на кого, а еще полагаю, что его не ждет ничего, кроме неприятностей, которые он, несомненно, найдет.

– Так я и говорю: ты думаешь, что он слабый.

– Нет, я не об этом. – Гартнер посмотрел на холм, где высились руины. Рядом сиротливо маялись часовые. – Мне кажется, он хочет что-то себе доказать. Похоже, он перестал верить в то, что делает, и в самого себя. Поэтому он станет упорно искать подтверждение тому, что он все это делает не зря. Он взроет землю носом, вынюхивая малейший запашок ереси, пока наконец не найдет что-нибудь поистине устрашающее, какое-то действительно страшное чудовище. Потом его уничтожит, и все станет на свои места.

Удо дернул плечом.

– Я тебе вот что скажу, – подвел он итог. – И ты и он – вы оба больно много думаете.

– Может быть. Наверное, нам в жизни нужно что-то большее, чем тупо лупить молотом по головам еретиков.

– А я все время ему говорю, – подхватил Удо, – что лучше-то все равно ничего не бывает.

– Что ж, у тебя очень скоро снова появится возможность позабавиться.

Гартнер отвел взгляд от руин и снова посмотрел в долину. К звериной вони потихоньку примешивался запах разлагающихся трупов. Скоро еще какие-нибудь чудовища учуют его и явятся сюда. Если не сняться с лагеря в ближайшее время, придется туго.

– Я надеюсь, что священник не тот. Очень на это рассчитываю, – сообщил Гартнер. – Вот бы это оказался никто, какой-нибудь странник, который по глупости забрел сюда навстречу своей смерти. Вот бы на этом все и кончилось. Мы бы тогда больше не понесли потерь и как-нибудь доплелись до Эйзенаха, пока это еще возможно.

Он снова обхватил колени.

– Кто бы ни был этот человек, я надеюсь, что он никакой не Лютор Гусс.

– Вы – Лютор Гусс, священник Церкви Зигмара? – спросил Эйхманн.

Он говорил твердо, хоть и без угрозы. Не прошло и часа с того момента, как священник-воин пришел в себя, но надо было поторапливаться, и времени щадить его не оставалось.

Они сидели вдвоем в святилище разрушенного храма. Трупы зверолюдов уже убрали, хотя зловоние еще не выветрилось. Остатки стен забрызгала кровь, капли подсохли и стали мутно-коричневыми. Алтарь почти раскололся пополам под тушей кровавого быка, которого застрелил Эйхманн, и одна половина угрожающе перекосилась.

Эйхманн прислонился к части, что осталась неповрежденной, и скрестил руки на груди. Священник-воин сидел напротив, откинувшись к стене: плечи бессильно опущены, вялые руки неподвижны. Он с отсутствующим выражением смотрел перед собой и, кажется, нечетко видел предметы.

Охотник на ведьм внимательно разглядывал собеседника, изучал его, как исследовал всех своих испытуемых. На Гуссе живого места не осталось от ран, в том числе серьезных. Лицо в синяках, губы распухли. Искусно сработанный доспех искорежен, длинный плащ изодран почти в клочья.

Священник, видимо, дрался уже много часов подряд, когда появился Эйхманн с подчиненными. У его ног валялись тела зверолюдов, убитых ужасными, сокрушительными ударами боевого молота. Если бы Эйхманн не увидел это своими глазами, он бы ни за что не поверил, что можно в одиночку прикончить столько чудовищ.

– Спрашиваю еще раз, – произнес он, нарушая собственное правило – никогда не задавать вопрос дважды. – Вы – Лютор Гусс, священник Церкви Зигмара?

Мужчина коротко посмотрел на Эйхманна. Глаза его были печальные и почти такие же темные, как у существ из леса, которых он убил. Во взгляде отражалось много разных чувств, и в том числе – ненависть.

– Да, это я, – промолвил он. Голос оказался низким и приглушенным.

– Вы знаете, кто я такой?

– Я вижу ваш медальон. Но имени вашего не знаю.

– Я из Мидденхеймской конгрегации, работаю под началом Фердинанда Горбаха, меня зовут Лукас Эйхманн. Я пришел сюда, чтобы найти вас. Какое-то время я задавался вопросом, не придется ли мне убить вас сразу, как найду. Теперь, когда я знаю, что вы сделали в Эйзенахе, я перестал понимать, что с вами делать. Вы для меня загадка, Лютор Гусс.

Священник бросил на него взгляд, полный усталого отвращения.

– Вы надо мной не властны, храмовник. Вы не можете меня задерживать, и я здесь не останусь, чтобы отвечать на ваши вопросы.

– Я спас вам жизнь, – напомнил Эйхманн.

– Ты погубил ее!

Гусс мгновенно переменился в лице – оно вспыхнуло гневом. Он удивительно ловко для раненого вскочил, сжал кулаки и сделал шаг к Эйхманну. Тот не отводил взгляд, подавляя желание выхватить оружие. Зрительный контакт был важнее.

– Вы о той девушке? – осведомился он спокойно и сочувственно. – Мне жаль. Я не знал, что вы так дорожили ею.

Еще миг в глазах Гусса пылал огонь. Он потряс кулаками, словно собирался пустить их в ход. А потом гнев его угас так же внезапно, как и разгорелся. Он сгорбился, поковылял назад к стене и снова сел. С лица сползло всякое выражение.

– Мы рисковали ею не просто так, – заговорил Эйхманн, тщательно подбирая слова. – Ей полагалось вас узнать. К тому же, если бы она осталась в разрушенном городе, вряд ли ей грозила бы меньшая опасность.

Гусс глядел с осуждением, не смягчаясь. Почему-то оказалось трудно смотреть в эти глаза: Эйхманн поймал себя на том, что ему стоит усилий не отводить взгляд. Несмотря на то что этот человек был изранен, убит горем и истощен, оставалось в нем что-то грозное, устрашающее.

– Зачем вы пришли? – горько спросил Гусс.

– Я уже сказал. Чтобы вас найти.

– Для чего?

– Ваше имя, или искаженный его вариант, упоминается приверженцами некоего культа, которые едва помнят и свои имена. Отсюда и до Мидденхейма они говорят о вас как о вестнике какого-то Зигмара-из-Леса и терзают себя разными обрядами, чтобы ускорить ваше пришествие. Ритуалы призваны воскрешать мертвых, пробуждать чудовищ, сводить их вместе во всепожирающем гибельном шабаше. Все это делается вашим именем.

– Что за бред! – ответил Гусс и презрительно скривился. – Вы ошибаетесь. Посмотрите на меня – вы видите признаки скверны?

– Совершенно не вижу, – согласился Эйхманн. – Я отнюдь не новичок и прекрасно знаю, насколько можно верить словам что еретиков, что зверолюдов, но не учитывать их не могу.

Он расцепил руки и коснулся холодного камня.

– Они все говорили мне одно и то же. В последний раз в Драквальде отродье тьмы, которое я потом убил, сказало, что вы появитесь в Висельникберге. Так я вас и нашел, и Висельникберг – это как раз здесь. Мы можем забраться в самую его середку еще до ночи. Как видите, предсказания оказались довольно достоверными.

Гусс слушал. Несмотря на недавнюю вспышку гнева, на все свои страдания и печали, он рассудительно оценивал каждое слово собеседника. Помолчал, переваривая информацию.

Потом испустил долгий, усталый вздох – словно из него душу вынули.

– Они пытались убить меня, – заметил он. – Чудовища, я имею в виду. Разве это ничего не доказывает? Вы ошибаетесь и из-за своих ошибок подвергли опасности тех, кого я стремился уберечь, и все впустую.

Эйхманн криво усмехнулся.

– Может, и пытались. А может, это они пришли забрать вас и отвести в назначенное место, где станет ясна ваша судьба. Возможно, вы даже знаете, что это за участь, и столь же вероятно, что и не знаете. Вы ведь ученый человек, отец. Вам не хуже меня известно, что пути зла неисповедимы и что судить о вещах по первому впечатлению – это одна из многих ошибок, что мы допускаем в нашем деле. В конце концов, все, что имеем мы в жизни, что есть у каждого из нас, – это вера.

Гусс смотрел пристально, еще сохраняя выражение обиды и неприязни. Но за всем этим виднелось серьезное отношение к тому, что ему говорят. Священник трезво взвесил каждое услышанное слово. Эйхманн понял, что это ему очень нравится, и вообще ловил себя на том, что за время короткой беседы проникся восхищением этим человеком. В отличие от отбросов общества и изгоев, с которыми ему обычно приходилось иметь дело, Гусс, несомненно, заслуживал уважения. Сложись обстоятельства иначе, они даже могли бы подружиться.

– Ну вот вы нашли то, что искали, – вымолвил наконец Гусс. – Что ваша вера велит делать дальше, уважаемый охотник на ведьм? Каков следующий ход в вашей игре?

Эйхманн сделал паузу, обдумывая ответ. Он не раз пытался представить, каким окажется Лютор Гусс. И вот этот человек стоит перед ним собственной персоной, он убит горем и не очень-то дружелюбен, и душу гложет червь сомнения. Если бы Лютор Гусс был еретиком, Эйхманн, несомненно, знал бы об этом. И все-таки в священнике-воине что-то настораживало. В его глазах проглядывала тьма, которую охотнику на ведьм случалось видеть у людей, балансировавших на грани безумия или проклятых.

Нельзя сказать, что это сильно меняло дело. Цель расследования оставалась в общем той же, что и раньше.

– Лес строит нам козни, – сообщил Эйхманн, снова прислоняясь к плите алтаря. – Даже если бы мы вздумали сейчас прорываться прочь отсюда, я подозреваю, что уже поздно – мы слишком далеко зашли. Но в любом случае спасти свою жизнь – это не главная и не самая благородная цель для слуг Зигмара.

Он снова усмехнулся, так же криво.

– Что ж, мы отправимся в этот Висельникберг, – сказал он. – Установим, что за темные дела творятся в самом его сердце, даже если нам не суждено вернуться. Наверное, для таких, как мы, не предусмотрено искупления грехов, но надо же в конце концов разобраться с этими секретами.

Звери перемахивали через стены, брызгали слюной, хрипели. В ужасе кричали женщины, плакали дети. Мертвенный, цвета гноя, лунный свет заливал крыши. Бесконечно бил барабан, воздух словно искрился, напоенный страхом.

Звери взмывали на парапеты, словно земного притяжения для них не существовало, переваливались через край с клинками наперевес, скалили кошмарные, острые, как кинжалы, зубы.

Он держался как мог и готовился отразить удары не хуже прочих защитников. В глотке пересохло, алебарда в руках ходила ходуном, но он все же воинственно задирал ее.

Зверь кинулся стремительно, ловко уворачиваясь от мечей и алебард, словно выбрал именно его. Он ударил, но места для замаха не хватило, и лезвие бесполезно проскрежетало по каменному краю. Из темноты возникли красные глаза, горящие неописуемой яростью. И тут же тяжелая дубина огрела его по плечу.

Он сорвался и, кувыркаясь, полетел к земле, а стена, к его ужасу, обрушилась следом. Это гигантские чудовища с ревом и завываниями крошили камень, прошибали насквозь. Он зажмурился, чтоб не видеть, как земля стремительно мчится навстречу…

Рикард Шлехт вскинулся, распахнул глаза. Вскочил, лихорадочно хватая ртом воздух.

Где он? В Гёрингене? В городе с высокими стенами, куда он пришел с Отцом, на который напали ожившие мертвецы?

Память возвращалась кусочками. Вспомнился человек в широкополой шляпе и с серебряным медальоном. Как шли маршем по пустошам, долго-долго, и как стремглав неслись через лес. Там попадались звери, такие же, как он видел раньше, только теперь он мог сражаться с ними.

Он бежал вместе со всеми, бросался в драку, как бешеный волк. Он убивал и убивал. До сих пор на губах чувствовался затхлый и густой вкус подсохшей крови. Не человеческой.

Что-то еще крутилось в голове, не давало покоя. Что-то важное, но никак не вспомнить.

Рикард огляделся, переводя дух. Уверовавших подняли, и они уже тронулись в путь. С ними стройными рядами шагали воины в тяжелых доспехах и со сверкающими мечами. Армия снова на марше. Охота продолжалась.

Шлехт обрадовался. Когда наступали вынужденные тишина и покой, он всякий раз боялся, что страшные сны вернутся. То ли дело идти строем под сакральные песнопения, бросаться в бой, чувствовать запах крови, когда сам воздух исполнен святости.

Он опустил глаза и увидел меч, который лежал с ним рядом, пока он спал. Старый клинок с глубокими щербинами, в потертых кожаных ножнах. Они пропитались кровью, но удивляться не приходится – в ней перепачкалось все вокруг.

Меч о чем-то ему смутно напомнил. Что же он забыл? Что-то или кого-то, кого почему-то нет рядом. Он поднял меч с земли и повертел в руках, наморщил лоб.

В какой-то миг почти вспомнил. Перед глазами возник неясный образ. Кто-то, кто был так добр к нему… Женщина? Лицо, обрамленное золотистым, как спелые колосья на ветру, переливающимся ореолом…

Лицо ангела.

Тут на него налетел здоровяк с вытаращенными покрасневшими глазами, хлопнул по плечу.

– Славь Зигмара! Шагай веселей! – выпалил он и поковылял догонять колонну Уверовавших, идущую навстречу очередному сражению.

Здоровяк сбил Шлехта с толку – ангельский образ исчез и уже не возвращался. Он больше не мог думать ни о чем, кроме грядущей славной битвы. Сглотнул слюну, снова уставился на меч и понял, что это прекрасное орудие убийства.

Шлехт рассмеялся и пустился бегом за колонной. Меч он на ходу цеплял к поясу и думал, как лихо станет рубить врагов.

Настроение поднялось. Кто-то уже запел священный гимн, он принялся подпевать.

Он забыл страшный сон и то, что пытался вспомнить. Осталась только радость, появившаяся вместе с даром Отца – знаком кометы на лбу.

Может, он скоро увидит Отца. Когда они бросятся в самое пекло, Отец возникнет в гуще боя со своим золотым молотом, и они победят.

Как он на это надеялся! Надежда вела его, придавала смелости и сил. Без надежды он оставался ничем. Без надежды они все ничто.

Для Рикарда Шлехта все остальное потеряло смысл.

С каждым шагом боль уходила. Она не исчезла совсем, но стала слабее.

Гусс шагал, глядя под ноги – просто не мог смотреть на людей вокруг. Отвернулся от верных фанатиков, когда они бросились к нему у выхода из храма и громогласно умоляли, чтобы он удостоил их прикосновения. Солдаты из Эйзенаха, которых он вдохновил стать на защиту городских стен, наоборот, держались на почтительном расстоянии. Их явно поразил его вид – израненный, в покореженных доспехах. Гуссу было все равно. Он никогда не нуждался в чьем-то благоговении. Он им пользовался, чтобы бороться со злом.

Он не знал, откуда у него эта способность – подчинять разум людей и обращать его в оружие. Пока он претворял в жизнь свою одиночную миссию, это был бесценный дар, гораздо более важный, чем мастерство владения оружием или сильное тело. Если он хотел, люди по его слову неизменно забывали о слабости и самоотверженно сражались во имя человечества. Когда-то он водил на битву целые армии таких фанатиков через земли, пропитанные злой магией, и они сметали в праведном гневе богомерзкие порождения скверны. Своим красноречием и собственным примером он будил в людях нечто внушающее страх.

Его самого это пугало. Он со страхом смотрел, во что превращались фанатики, когда бой заканчивался. Не находя с кем биться, они утрачивали смысл жизни: выплескивали энергию в самоистязании или принимались бредить. Надежда оказалась страшным подарком, и Гусс понял, что ее надо давать понемногу и только тогда, когда нет никакого другого выхода. Те, кого он обращал в фанатичных воинов, как правило, умирали вскоре после завершения миссии, и у него душа болела о каждом, кого он принес в жертву войне.

Гусс вспомнил, как разговаривал с Милой в лесу неподалеку от Хельгага. Он хотел это ей объяснить, ибо понимал, что она про него думает: такой же, как все священники, с легкостью посылает людей на смерть, а сам отсиживается. С самого начала ему хотелось, чтобы она хорошо к нему отнеслась и не презирала его за то, кто он есть.

Вот такие его одолевали тайные, стыдные мысли.

«Подумать только! Простая деревенская девчонка вскружила голову повелителю людских дум!»

Вспомнилось, с какой детской обидой она смотрела, когда догнала его в лесу после того, как он бросил ее в Хельгаге. Она же не видела его мучительных сомнений – возвращаться за ней или нет.

Он уже почти решил не возвращаться, идти дальше, а она пусть сама выкарабкивается.

Потом все же повернул назад, на ходу сто раз повторил то, что ей скажет. И в конце концов сказал совсем не то. С ним всегда так, если надо говорить не о вере и жертвенности, а о своих чувствах.

Он так много хотел ей сказать. О том, что у него сердце чуть не остановилось, когда он встретил ее в Хельгаге, испуганную и решительную, с гордо поднятой головой, с развевающимися волосами… О том, что увидел ее всю до донышка и она сияла, как звездочка в безоглядной тьме…

Он бы ей сказал, что у нее такая ясная, смелая и непокорная душа, что даже больно становится и слезы наворачиваются. Только однажды он встретил такую поразительно живую душу, и она на его глазах исчезла навеки…

Поэтому, сказал бы он, ей надо держаться от него подальше, потому что все, кто оказывается рядом с ним, теряют себя или гибнут. Он – как слишком сильное снадобье, которое убивает болезнь, но калечит больного. Он опасен, смертельно опасен, ибо всегда шел тропами тьмы и хорошо знает: эти тропы не для простых людей…

И еще сказал бы, что у нее душа ангела, она слишком драгоценна, чтобы напрасно погибнуть, и ей надо беречь себя и жить дальше, что ее ждет великая судьба – послужить примером для множества людей в эти непростые темные времена.

Он бы рассказал о том, как побывал в деревне Хнель и что там произошло.

И он сам себе боялся признаться, почему он всего этого не сказал. И вовсе не потому, что у него путаются слова, когда приходится изливать душу, хотя это и правда. И не потому, что постеснялся говорить с ней о ее душе.

Он ничего не сказал по той причине, что нуждался в ней. Он так долго один противостоял насилию, ужасам и недугам этого мира. Вдруг захотелось верить, что прекрасное живет в людях и есть смысл за него бороться. Без этой веры его суровое служение оказывалось, по сути, просто жестокостью, ничуть не лучше той, что проявляли его враги.

Поэтому он допустил, чтобы она осталась с ним рядом. Проявил слабость. Даже когда он сотнями убивал мертвяков, когда взвинчивал накал ярости фанатиков до предела, он все равно оставался слаб.

А слабость всегда карается. Таков уж этот мир и всегда таким был. Грозные силы, предвидевшие все наперед, установили этот порядок еще во времена, когда отцы человечества только-только слезли с деревьев.

Гусс шагал, и боль шла вместе с ним. Она ослабла, но не исчезла совсем. Он едва заметил, что темнеет, что деревья вокруг все более толстые и кривые. Он не увидел, что зажглись звезды и по земле зазмеились длинные тени. Он не слышал ни сигнала к построению – дроби и рокота барабанов, ни безумного лая существ, что явно готовились напасть и лаяли, чтобы не бояться.

Наконец охотник на ведьм по имени Эйхманн выстроил в каком-то порядке свое пестрое воинство, и по наспех подравнявшимся рядам пронесся первый воинственный клич. Тогда Гусс поднял взгляд и увидел, куда они шли все это время.

Вот он, конец пути. Впереди виднелись странные огни, торчали облитые лунным светом длинные вертикальные камни. Это был Висельникберг.