Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 63 (всего у книги 78 страниц)

Глава восьмая

В голове колонны верхом ехал Дехер, а рядом с ним – Удо. Эти двое друг друга терпеть не могли, и именно поэтому Эйхманн велел им держаться рядом. Они не станут тратить время на болтовню и лучше уследят за дорогой.

За ними следовал вооруженный авангард, двадцать солдат, все сосредоточенно оглядывались по сторонам и очень старались не показать, что им не по себе. Следом двигались Эйхманн и Гартнер, а за ними – обоз и арьергард.

Целое утро они ехали без остановок, и постоялый двор остался далеко позади. Несколько миль они преодолели по просеке, затем свернули к северо-востоку, на длинную тропу, ведущую в самую чащу леса. Скоро деревья подступили к краям дороги, ветви нависли над головами. И вот колонна уже двигалась вдоль глубокой лощины, по обе стороны которой вздымались дремучие заросли.

Летняя листва еще не облетела, густые кроны шелестели на ветру. Вскоре стало труднее рассмотреть, что впереди, – обзор загораживало переплетение цепких узловатых веток. Солнечный свет померк, поскольку непроницаемый полог почти закрыл небо. В воздухе витал терпкий аромат смятой палой листвы, смешанный с сырым запахом древней непаханой почвы.

Тропа уходила к востоку, вилась среди холмов, ныряла в заросшие вереском низины. Колонна двигалась медленно: лошади осторожно ступали по тропе, еле заметной в зарослях, повозки то и дело застревали на ухабах. Свернув с просеки на эти нехоженые тропы, отряд полз не быстрее улитки.

Впрочем, Эйхманна эти подробности не беспокоили. Карта, которую он раздобыл, оказалась вопиюще неточной, но, после того как он сопоставил все сведения из письменных источников, попавших в его руки, он почти не сомневался, что движутся они в верном направлении.

В глубине души, несмотря ни на что, он знал, что рука Зигмара его направит. Эйхманн служил Церкви достаточно долго и убедился, что эта сила ведет его во всех начинаниях. Маленькие намеки, едва различимые знаки – они всегда есть.

Так что он доберется до этих Четырех Башен. Раскроет, какого рода скверне предался фон Хесслер, а потом докопается до самого дна грязных культов, зародившихся в Мидденхейме. После он, как всегда, пойдет дальше и вскроет нарыв. Тело общества очистится от гнойника, и именно Эйхманн применит хирургический нож.

Закончив с этим, он обратится к поиску следующих гнойников. Они всегда найдутся: ученый, сдуру вляпавшийся в колдовские практики, дамочка, очарованная таинственными слухами, рыцарь, одуревший от жажды крови и помешавшийся на убийствах.

Этому нет конца. Не иссякает поток ереси. Он подмывает опоры человечности, эти бастионы, воздвигавшиеся на протяжении тысячелетий и все равно недостаточно прочные. Он грызет их, въедается намертво, и подтачивает, и оскверняет.

Вопреки всему, вера еще жила в душе охотника на ведьм, хоть и не приносила больше радости. Она иссохла и утратила мощь, стала неким пережитком прошлого, но Эйхманн продолжал за нее держаться, иначе можно перестать осознавать, насколько низко пал мир вокруг. С каждым годом Эйхманн все меньше вспоминал белые башни Альтдорфа, и медальон на его шее словно остывал.

Он слышал, что есть такие, кто ушел в отставку со службы в Храме в полном душевном равновесии и бодром расположении духа. Слышал, да. И время от времени даже допускал мысль, что этим историям можно верить.

– Маловато вы спите, дорогой охотник на ведьм, – прервал его раздумья Гартнер, ехавший рядом.

Эйхманн удивленно воззрился на него.

– Прошу прощения, если обидел, – продолжал Гартнер вполне дружелюбно. – У меня самого с этим проблемы. Прошлой ночью я видел, как вы прогуливались по постоялому двору.

– Да ну, в самом деле? – ответил Эйхманн. Он не очень-то хотел говорить об этом, особенно с человеком, которого почти не знал.

– Я же сказал, – заметил Гартнер, пожимая плечами, – что не хотел вас обидеть.

– Да я не обиделся. Теперь ты, пожалуй, спросишь, почему я не сплю?

– Пожалуй, нет. Я уж вижу, что вы не хотите это обсуждать.

– Ну а ты сам? Почему не спал?

Гартнер скривился.

– Да есть причина… Я ненавижу эти постоялые дворы. Они как застенки, набитые такими, как – уж извините – этот ваш приятель, дикарями и убийцами.

– Не смей так говорить об Удо. У него есть скрытые достоинства.

– Очень уж глубоко они скрыты. Но вы же понимаете, что я имею в виду: эти постоялые дворы – просто помойки. Если лес когда-нибудь поглотит их, я не расстроюсь.

Эйхманн шевельнул бровью.

– Такие разговоры – это ересь, лесник.

– Я знаю, что вы считаете так же, – спокойно сказал Гартнер. – Иначе я бы не сказал этого.

– Вообще-то я так не считаю, – отрезал Эйхманн. – Они – оплот человечества в этом диком краю. Люди, которые несут там службу, – герои.

Гартнер уставился на Эйхманна долгим, испытующим взглядом.

– Вы интересный человек, охотник на ведьм, – проговорил он наконец. – Я всегда считал, что обладаю здравым смыслом и неплохо разбираюсь в людях, но вас понять мне не под силу.

Эйхманн собирался ответить, но тут сзади раздался пронзительный вопль.

Охотник на ведьм моментально развернул лошадь и пустил ее рысью, достал заряженный пистолет и взвел курок. Гартнер скакал назад вдоль другого края строя и уже держал в руке короткий меч. В хвосте колонны орали и безбожно ругались.

Доскакав, они застали там полный хаос. Несколько лошадей, обезумев, поднимались на дыбы и роняли пену. Двое всадников вылетели из седел, один лежал лицом вниз и не шевелился.

– Что произошло? – рявкнул Эйхманн, решительно схватил взбрыкивающую лошадь за поводья и осадил. Коренастый толстошеий конвоир с длинным шрамом через всю курносую физиономию смотрел на него со страхом и растерянностью.

– С Мойнигом что-то… случилось, командир. – Слова застревали у него в горле. – Он… пропал.

Гартнер направился в самый конец колонны. Одна из лошадей бежала в стороне под пустым седлом – всадник куда-то делся. Причем не запасная лошадь, ее всю увешивала кладь: свернутая одежда, шлем, меч, сумка с патронами для пистолета. Гартнер схватил ее за болтающиеся поводья и притянул ближе к строю.

– Я же вас предупреждал! – сердито крикнул он. – Держаться вместе! Никому не покидать строй!

– Да он не покидал, – возразил коренастый солдат. Выглядел он смущенным и напуганным. – Я с ним вот только что разговаривал. Он ехал в ярде от меня. Рукой достать можно…

Тут снова раздался полный страха вопль, но приглушенный, издалека. И почти сразу оборвался, словно кто-то захлебнулся рыданиями.

Эйхманн взглянул вверх, на спутанные, зловеще нависающие кроны деревьев. Остальные тоже задрали головы. Многие вытащили оружие, но никто не понимал, на кого его направлять. Гартнер тоже мрачно глядел в гущу ветвей.

– Что же его унесло? – спросил он конвоира. Тот затряс головой.

– Клянусь – он ехал рядом, вон там, – упрямо повторил солдат, тыча рукой на дорогу в двух шагах от себя.

Человек исчез бесследно – осталась только осиротевшая лошадь. Солдаты арьергарда с трудом восстановили подобие строя. Один из бедолаг, которых сбросили кони, поднялся на ноги. Второй так и лежал, не шевелясь.

– Никто ничего не заметил? – осведомился Эйхманн и посмотрел на каждого по очереди.

Побледневшие солдаты один за другим тупо качали головами. Кто-то совсем одурел от такого конфуза, другие казались взвинченными и не в себе.

Эйхманн сплюнул и повернулся к Гартнеру.

– Что же на нас напало? – спросил он, ставя пистолет на предохранитель. Злой как собака, он не находил, на ком сорвать гнев.

Лесник пожал плечами.

– Если никто ничего не видел… – начал он и осекся.

Эйхманн оглянулся на безбрежное море деревьев, круто накренившихся над головой со всех сторон. Гуляющий в кронах ветер шелестел листьями, но теперь казалось, что они зловеще пересмеиваются. Ветви плотно смыкались, заслоняли солнце и словно шевелили узловатыми пальцами.

На мгновение Эйхманну померещилось, что в темно-зеленых зарослях что-то мелькнуло – едва различимый силуэт в пятнах света и тени. Его сердце вдруг похолодело, как еще ни разу в жизни не случалось.

– Возвращаемся в строй, – мрачно велел Эйхманн, отводя взгляд от деревьев. – Держитесь ближе друг к другу и смотрите в оба. И наберитесь мужества. Все только начинается.

Он спал, а Мила смотрела на него. Она не видела священника спящим с того самого часа, как впервые с ним столкнулась, хотя, конечно же, бодрствовать без перерыва не мог даже он. Гусс всего лишь человек. Ну, наверное, всего лишь человек.

Он лежал на спине на полу часовни, а голову пристроил на камень. Глубоко вдыхал и выдыхал через открытый рот. Доспех на огромной груди поднимался и опускался. Даже в глубоком сне Гусс не переставал двигаться. Шевельнулась рука, словно он хватался за древко молота. Исказила лицо гримаса – видимо, ему снилось что-то тревожное.

Мила смотрела как зачарованная. Когда этот человек стоял на ногах, его ничто не могло сломить, а теперь он распростерт на полу, и кажется, что это его унижает. В разбитые окна заглянуло утреннее солнце и заиграло на тусклом металле доспеха. Мила никогда не ходила в огромные, солидные имперские соборы, где стояли в строю статуи святых и рядами располагались могилы. Но мысленный образ этих святынь у нее сейчас точно совпал с обликом Гусса.

Живого святого.

С грохотом распахнулась перекошенная дверь, и в часовню неуклюже пробрался Шлехт. Он опасливо огляделся, словно внутри могли притаиться враги, как недавно прятался он сам.

Все останки нежити они спалили дотла, как перед этим в Хельгаге. Жечь пришлось много – священник поубивал всех нападавших. Они с Милой закончили свой тяжелый труд только с первыми лучами солнца, и Гусс валился с ног от изнеможения. Зато от ходячих мертвецов остался только слабый запах тлена.

– Что-нибудь нашел? – спросила Мила.

Шлехт помотал головой, пробрался к ней поближе, уселся на корточки и снова принялся дико дергаться и заламывать руки.

– Ну, подождем, пока он проснется, – сказала девушка. – Нам бы надо побольше еды. Тебе в первую очередь. Боги свидетели, ты же просто кожа да кости.

Смотреть на Шлехта не очень-то хотелось. Ничего удивительного, что, увидев, она приняла его за ходячего мертвеца. Кожа белая, словно молоко, и вся в язвах. Губы распухли, виднеются желтые зубы точь-в-точь такого цвета, как Моррслиб. Глаза все время вытаращены, словно он когда-то настолько крепко напугался, что ужас застыл на лице на веки вечные. От волос остались сухие спутанные пряди, от одежды – лохмотья. К тому же он вонял.

И ему при этом нравилось пялиться на Милу. Он смотрел не так, как Гусс, – беспристрастно и строго, и не так, как Рейлах, – жадно и похотливо. Он словно постепенно узнавал в ней кого-то, давно забытого, и не отводил налитых кровью лягушачьих глаз.

Мила вздохнула с неудовольствием. Когда он так таращился, становилось еще неприятнее, чем когда она сама смотрела на него. Вот почему она отправила его на поиски еды, прекрасно зная, что в уничтоженной деревне не осталось ничего, чем можно поживиться.

– Я же знаю, ты не лишился дара речи, – резко сказала она. – Я слышала, как ты разговариваешь. И не притворяйся, что онемел.

Шлехт все так же глядел с открытым ртом. На нижней губе скопилась густая и вязкая слюна.

– Я не знаю, что с тобой случилось. Может, если ты расскажешь, я смогу помочь.

Нижняя губа дрогнула.

– Мою деревню уничтожили, – продолжала Мила. – Почти в точности как эту. Только я одна смогла выбраться. С тобой случилось то же самое? Мертвецы пришли и сюда?

Шлехт сглотнул – дернулся вверх-вниз кадык на тощей, как у ощипанной курицы, шее. Он по-прежнему молчал и пялился. Мила сдалась.

– Ладно, забудь, – сказала она, вставая. Тело затекло и болело – две яростные схватки и несколько дней блуждания по лесной глуши не прошли даром.

Девушка отряхнула юбки, грязные и вонючие, как и все остальное. Неподалеку лежал меч Питера – там, где нелюди выпустили его из уродливых рук. Она не касалась оружия с тех пор, как мертвецы заграбастали его, – все боялась, что от них осталась зараза. Наверное, пора почистить его как следует. Между прочим, вполне вероятно, что он скоро снова понадобится.

– Нет, не мертвецы.

Голос Шлехта звучал жутко – скрипучий, иссушенный, надорванный. Словно каркала ворона, если вообразить, что ворона может произносить человеческие слова.

Мила уставилась на Шлехта, не поняв сперва, что он сказал.

– Не мертвецы, – повторил он, медленно произнося слова. Похоже, изуродованные губы мешали ему говорить. – Звери.

Мила снова опустилась на колени.

– О чем ты?

– Звери. Я их видел. Они мне снились. С козлиными мордами… Сквозь стены… Гёринген.

– Это здесь случилось?

Шлехт нетерпеливо замотал головой.

– Гёринген. Много дней назад. Они его сожгли. Я не сплю… Я вижу сны наяву… Я вижу козлиную морду. Они меня преследуют. Я не сплю…

Мила нахмурилась, пытаясь понять, что говорит этот человек.

– Где звери?

– Звери придут. После мертвецов. Их еще больше. Не спастись…

– Они сюда идут? Где это место?

Шлехт опять сглотнул, его глаза мучительно заслезились.

– Не знаю. Я долго не спал. Не могу… видеть…

Словно какое-то ключевое слово оживило его лицо, оно скривилось в гримасе глубокой скорби. По морщинистой щеке скатилась слеза. Руки непроизвольно затряслись.

У Милы внутри все перевернулось от жалости – она и не подозревала, что еще способна кого-то жалеть. Девушка вскочила, бросилась к несчастному, присела с ним рядом и обхватила его дрожащие плечи.

– Прости, – проговорила она, не обращая внимания на зловоние от гноящейся кожи. – Прости меня. Я не хотела…

Тут Шлехт вцепился в нее, оцарапал прямо сквозь одежду, обхватил с неожиданной, отчаянной силой – и разразился рыданиями, громкими и судорожными. Заходила ходуном хрупкая грудная клетка, пальцы лихорадочно стиснули одежду девушки.

Ошеломленная Мила застыла и напряглась. Шлехт прильнул к ней, как перепуганный ребенок, и изливал наружу безмерный ужас, который так долго держал внутри.

Когда первый шок миновал, Мила расслабила руки и позволила мужчине плакать в ее объятиях. Она словно впитывала его тоску и боль, и душа его казалась бездонным колодцем горя, в котором недолго и утонуть.

Осторожно и бережно Мила обхватила его затылок.

– Ничего, ничего, – промурлыкала она, укачивая его, как младенца. – Уже все. Что бы там ни случилось, теперь все позади.

Пока эти нечаянные слова звучали, ей и самой целое мгновение казалось, что так оно и есть – все уже позади.

Гусс проснулся далеко за полдень. Он некоторое время лежал, глядя в потолок и помаргивая.

Мила успела разложить костерок из деревяшек и теперь держала над ним на длинной палке котелок с кипящей водой. Она посмотрела на Гусса поверх пламени и сняла сосуд с огня.

Священник пошевелился, приподнялся на локтях и посмотрел на Милу мутным взором.

– Ты развела огонь, – произнес он.

Девушка кивнула.

– А что, нельзя?

Гусс подумал и мотнул головой.

– Нет, можно. Ты молодец.

Мила налила кипяток в деревянную потрескавшуюся чашку, котелок поставила на пол и поднесла сосуд Гуссу. Священник сел и взял его обеими руками.

– Благодарю, дочь моя, – сказал он с чувством. – Ты времени не теряла.

Мила вернулась к догорающему костерку и снова уселась.

– Мне Рикард помогал, – сообщила она. – Он нашел в домах много полезного.

– Этот недужный?

– Его зовут Рикард.

Гусс отхлебнул кипятку и скривился, обжегшись.

– Вы с ним говорили?

– Чуть-чуть. В его деревне тоже что-то случилось, как и в моей. По-моему, от этого он и тронулся умом.

Гусс покачал чашку и уставился на поднимающийся пар.

– Очень много, – загадочно сказал он. – Не понимаю.

– Чего не понимаешь?

Гусс глянул так, словно говорил сам с собой, а она вмешалась. Мила уже подумала, что он, по обыкновению, вернется в мир своих мыслей и отмахнется от нее, но священник, похоже, решил иначе.

– Не понимаю, что это за нападения. Не понимаю, почему их так много, почти каждую ночь. Меня это смущает.

Мила засмеялась.

– Смущает? Вот уж не думала, что есть на свете что-то, что тебя смущает!

Он снова чуть подумал и продолжил:

– Меня многое смущает, дочь моя.

– Мое имя, – хихикнула она, – Мила.

– Вполне вероятно, что все только начинается, вот что меня смущает. – Гусс глубоко вздохнул и отпил еще глоток. – В нескольких днях пути отсюда есть город Эйзенах, – продолжал он. – Если они настолько обнаглели, то рано или поздно туда доберутся. А в Эйзенахе живет с тысячу человек.

Он сказал «город», и Мила почувствовала укол тревоги. Все, что она когда-либо слышала о городах, пугало ее. В ее понимании это огромные поселения, полные скверны, шума и опасностей. Не то что родная деревня, где ты всех знаешь и все знают тебя.

Знали… Так будет правильней.

– Ну и что же? – спросила она, отбрасывая грустные мысли. – Мы теперь туда направимся?

Гусс снова помолчал.

– Я стану молиться, чтобы боги указали верный путь, – ответил он. – Но думаю, что да. Поток скверны нарастает, хотя я не понимаю почему. Нужно встать на его пути.

Мила с подозрением прищурилась.

– Ты же не собираешься опять удрать в одиночку? Я больше не потерплю такого, как в предыдущий раз. Ты знаешь, что я все равно пойду следом, даже если придется сдохнуть по дороге, но уж когда я тебя догоню…

Гусс поднял огромные ладони, изображая, что сдается. Снова улыбка чуть тронула тонкие, жесткие губы. С его лицом происходило удивительное. Казалось, каждый мускул сопротивлялся неуместной веселости и старался вернуть привычное суровое выражение: выпяченную челюсть, нахмуренные брови, словно их обладатель берет на изготовку боевой молот. Но все же на мгновение улыбка зацепилась на лице и чуть-чуть приподняла каменную маску – сквозь нее словно пробилось теплое сияние.

– Это я уже понял, дочь моя, – промолвил он. – Тут уж ничего не поделаешь. Есть на свете стихийные бедствия, которые все равно не получится побороть.

– А Рикард? – Она решила его дожать.

– А он выдержит?

Мила кивнула.

– Если в него запихнуть немного еды. Может, рассудок к нему уже не вернется и он довольно плохо пахнет, но – как это ты говоришь? – он ведь дитя Зигмара.

Гусс допил воду из чашки.

– Да, именно, – ответил он, утер рот и впервые удостоил ее взглядом, в котором читалось что-то вроде одобрения.

Глава девятая

Когда Эйхманн выехал на поляну, закат успел окрасить небо в кроваво-красный цвет. Деревья немного расступились, и открылась круглая проплешина, заросшая мхом и травой. Посередине красовался одинокий дуб, древний, неохватный и узловатый. Ветви цвета пепла простирались над поляной на высоте чуть выше человеческого роста. Дерево отбрасывало длинную тень.

В этой тени стоял Дехер, а рядом Удо, оба ошеломленно молчали и таращились на тело, висящее на ветке. Эйхманн приблизился и тоже посмотрел. Тело медленно крутилось.

– Это Мойниг? – осведомился охотник на ведьм.

– Это Мойниг, – мрачным эхом откликнулся Удо.

Несчастный висел футах в двадцати над землей, почти скрытый колышущейся листвой. Кровь капала, пачкала листья и струйками стекала на землю. Тело лишили кожи. Белели сухожилия, влажно поблескивало мясо оголенных мускулов, и прямо на мышцах кто-то вырезал угловатые отметины, похожие на руны. В них запеклась кровь.

– Как бы его спустить? – пробормотал Эйхманн и попробовал рассмотреть, как тело подвешено. Его тут же замутило, он с трудом сглотнул.

Удо оглядел вращающийся труп со всех сторон.

– Одним богам известно, как его туда вздернули, – сказал он. – Вдруг ветка не выдержит, если еще один туда залезет?

– Мне не…

Вдруг покойник встрепенулся. В глотке его булькнуло, вылетел жалобный стон. Это выглядело настолько душераздирающе, что все застыли в ужасе. Тело судорожно засучило тем, что осталось от конечностей.

– Клянусь святым Зигмаром! – вскричал Удо. – Да он живой!

Эйхманн выхватил пистолет и взвел курок.

Но не успел. Дехер уже нацелил арбалет, стрела просвистела сквозь листья и вонзилась в грудь несчастного Мойнига.

Тело подбросило, оно дернулось и застыло, бездыханное.

Эйхманн уставился на Дехера. Физиономия лесника хранила то же непроницаемое кислое выражение, что и всегда.

– Вам лучше отойти чуть-чуть назад, командир, – прокряхтел Дехер, с натугой снова заряжая арбалет.

Он тщательно прицелился, водя оружием вправо-влево за раскачивающейся веткой, и выстрелил второй раз. И не промахнулся – стрела перерубила узел, удерживавший петлю. Труп проскользнул между ветвей и рухнул на землю кровавой кучей.

Мертвое лицо оборотилось в сторону Эйхманна. Черты – то, что от них осталось, – свела гримаса агонии. Глаз не было.

Подошел Гартнер, бросил взгляд на корявую кучу мертвой плоти.

– Отменный выстрел, – только и сказал он.

– Этого человека мы похороним как должно, – заявил Эйхманн, возвращая курок пистолета в безопасное положение.

– У нас мало времени, – сообщил Гартнер и посмотрел на небо. – Костры надо разжечь до захода солнца.

Эйхманн кивнул.

– Мне нужны трое. Остальные могут начинать рубить дрова.

Он окинул взглядом деревья, окружающие поляну.

– Прикажи им нарубить как можно больше. – В голосе Эйхманна сквозила искренняя ненависть. – Пусть уничтожат столько этих проклятых деревьев, сколько им захочется.

Через час стемнело. От границы чащи наползали длинные тени, вылезали из мрачных выбоин и змеились по рыхлой земле.

Лагерь разбили с противоположной стороны дуба, подальше от места, над которым нашли висящего беднягу Мойнига. По краям пылали четыре огромных костра, они ревели и потрескивали, как всегда, когда горит свежесрубленное дерево. Сырые дрова разгорались плохо. Эйхманну пришлось выделить какое-то количество пороха для розжига, но, когда огонь занялся, запылало хорошо.

Все сгрудились под сенью дрожащего пламени, все лица оставались напряженными. Некоторые смотрели наружу, в ночь, впивались взглядом во тьму, словно могли отпугнуть ее. Другие, наоборот, отворачивались и, наверное, старались не думать о том, как глубоко они забрались в опасную чащобу.

Удо долго торчал на ногах, не садясь. Безволосая башка демонстративно сверкала в свете костров. Он пристально и с вызовом смотрел по сторонам – так в Империи обычно глядят, когда в таверне затевается драка.

Удо не знал страха. Он умел вызывать его в других, использовать для достижения целей и разумом прекрасно понимал его природу. Но никто ни за что бы не подумал, что его собственная душа знает, что это такое – испугаться.

Дехер и Гартнер держались одинаково невозмутимо. Как только костры разгорелись, Дехер с головой ушел в привычное занятие: чистил механизм арбалета и оттирал запекшуюся кровь от стрелы, выдернутой из тела Мойнига. Гартнер сидел без дела, только прислушивался, склонив голову набок.

Эйхманн посматривал вокруг и хранил молчание. Он сам себе не мог в этом признаться, но гибель Мойнига его испугала. Он видел за свою жизнь сотни мертвых тел, многих – выпотрошенными на столах для дознания, но то, как этот бедолага по воле случая сначала пропал, а потом обнаружился, не могло не тревожить.

Перед ним так и стояли мертвые глазницы, черные, незрячие. Стоило зажмуриться – и они снова таращились из красноватой тьмы.

– К чему ты прислушиваешься? – спросил он Гартнера вполголоса.

– К звукам леса. Вдруг услышу что-то необычное. Постороннее.

Эйхманн тоже прислушался. В кронах деревьев неясно шуршало, словно кто-то тихонько шептался. Ветерок все не утихал, и листья терлись друг о друга с таким звуком, словно волны плещутся у берега. Это быстро начало действовать на нервы.

– И как, что-нибудь слышно? – спросил он Гартнера. Тот покачал головой.

– Пока нет. Но ночь впереди длинная.

Эйхманн посмотрел в даль за кострами. Виднелись прогалины между стволами ближайших к лагерю деревьев, спутанные колючие кусты. Пламя превратило окружающее пространство в скопление пляшущих пятен света и тени.

Вдруг на мгновение показалось, что из-за деревьев выглядывает ухмыляющаяся рожа с рогами и бородой. Он сморгнул, и морок пропал. Наверное, в отсветах костров примерещилось.

– Далеко нам еще? – поинтересовался Гартнер.

Эйхманн отвел взгляд от чащи.

– До Фиртурмбурга – один день пути, – сказал он. – Если нам никто не попадется на дороге.

Гартнер усмехнулся.

– Это да.

Дехер все скрипел – скрип, скрип, скрип – чем-то в механизме своего арбалета. Звук раздражал неимоверно, и Эйхманн из последних сил держался, чтобы не прикрикнуть на лесника.

«Ох и достало меня это местечко. Но надо постараться не обращать на это внимания».

– Гартнер, тебе что-нибудь говорит слово «Гилейус»? – спросил охотник на ведьм. Он хотел заставить себя сосредоточиться на деле. Лесник задумался, потом мотнул головой.

– А должно?

Эйхманн пожал плечами.

– Оно несколько раз мне попадалось. Это то ли кодовое слово, то ли имя. Или вовсе бессмыслица.

– Это вообще-то ваши дела, – отвечал Гартнер. – Мне лучше заниматься своим делом.

– То есть лесом.

– Угу.

Эйхманн взъерошил волосы. Глаза его слипались, двигаться не хотелось.

– И как это вы умудряетесь проводить столько времени в этом лесу? Поганое место. Тут все пропитано злобой. Она словно в воздухе висит и воняет. Этот лес нас ненавидит.

– Еще бы, – согласился Гартнер. – Мы ему отвратительны. Здесь обитают существа, которым нет имени в человеческих языках. Сами они леса никогда не покидают, а когда мы сюда заявляемся, их это возмущает. Рядиться и торговаться с ними не получится, они ненавидят нас до безумия.

Он негромко, хрипло хохотнул.

– Но я сто раз предпочту это жизни в Мидденхейме, – продолжал он. – Там слишком часто люди улыбаются в глаза, а сами готовы вонзить кинжал в спину. Здесь же нет притворства. Если знать, где подстерегает опасность, то с лесом вполне можно иметь дело? В нем есть и своя красота – для тех, кто понимает.

Взгляд, обращенный на Эйхманна, стал торжественным.

– Мы ведь отсюда родом, дорогой охотник на ведьм, – провозгласил лесник. – Здесь наше древнее обиталище. Когда-то мы удрали, испугавшись того, что хоронится под темным пологом, но лес не дает покоя нашим сердцам. Когда я его покидаю, он мне все время снится. Однажды вонзив когти в чью-то душу, лес ее больше не отпустит. Никогда.

Теперь Эйхманн пристально уставился на собеседника, чьи речи не пришлись ему по нраву.

– В душе человека должно оставаться место для благоговения только перед Зигмаром, – сказал он твердо. – В один прекрасный день все эти деревья вырубят и выжгут огнем. Человек станет повелевать здесь, как станет он повелевать всюду.

Когда отзвучали эти слова, деревья зашуршали кронами на ветру, словно заплескала в ладоши и забормотала сердитая толпа.

Гартнер скептически вздернул брови.

– Вы и правда в это верите? – спросил он с полуулыбкой. – Тогда, дорогой охотник на ведьм, в вас больше веры, чем я думал. Может, в вас даже больше веры, чем вы сами думаете.

Эйхманн открыл рот, чтобы ответить. Он знал, что скажет в ответ, но слова внезапно застряли в его глотке. Он вдруг ощутил, что не уверен в правоте того, что собирается произнести, что гнетущая враждебность, словно висящая в воздухе вокруг, высосала из него всю волю.

Всякий раз, когда он опускал веки, перед ним возникал безглазый Мойниг.

– У нас есть только вера, – произнес он привычно, но здесь, среди деревьев, вдруг показалось, что эти слова – пустопорожний вздор.

Уснуть, конечно же, не удалось. Эйхманн лежал, глядя в небо. Вокруг храпели подчиненные. Освещенные кострами с одной стороны, они напоминали темные холмики. По краям стояли навытяжку, по двое, часовые. Они регулярно сменялись и не высовывались за пределы освещенного пятна, а еще непрерывно подбрасывали в костры новые дрова, чтобы те горели ярко.

Удо заснул по-солдатски – как только голова коснулась земли. Он сопел, как паровой котел, и выглядел безмятежным и умиротворенным. Даже Дехер и Гартнер в конце концов принялись клевать носами, придя к выводу, что ничего опасного в непосредственной близости от лагеря не происходит. Правда, оба они не выпускали из рук оружия: Дехер придерживал рукой арбалет, а Гартнер – меч.

Зная, что в другое время отдохнуть вряд ли удастся, Эйхманн расслабил мышцы и лежал, глядя на звезды. Они появились одна за другой, как только погасли последние закатные лучи.

Ему всегда нравилось смотреть на звезды. Чистые и целомудренные, они плыли высоко над гадким, исполненным страданий миром людей. Посмотришь на них – и поверишь, что можно победить скверну, что борьба с ересью – не такое уж безнадежное дело, как иногда кажется.

Но сегодня от созерцания звезд легче не стало. Сердце стучало, никак не получалось успокоиться. Шум деревьев раздражал настолько, что пробирала дрожь. Хрустнет ветка, крикнет ночная птица он тут же обливается потом. Попробовал накрыться плащом, но это приглушило звуки лишь чуть-чуть.

Нервы, что ли, сдают? Он видел, как это бывает. Старик Дитмар в считаные дни потерял способность владеть собой. Еще неделю назад он с горящими глазами гонялся за еретиками по катакомбам и вдруг заперся от всех в своем продуваемом сквозняками старом доме – он явно страшился одиночества, но еще пуще боялся хоть кому-нибудь открыть, бормотал и вздрагивал.

Еще через две недели его нашли висящим под потолком. Он был в чем мать родила, и все тело испещряли надписи черными чернилами: одно-единственное слово, повторенное бессчетное количество раз.

Страшно. Страшно. Страшно. Страшно.

Может, и его, Эйхманна, ждет подобная судьба. Вдруг это такое наказание для потерявших веру.

«Я не потерял веру. Я просто узнал, что у нее есть предел. Но я все еще верю».

Эйхманн смотрел на звезды, неглубоко и часто вздыхая под покрывалом. Он продрог, холод от земли пробирал до самых костей.

«Я все еще верю».

Костры горели, пламя плясало и мерцало во тьме. Он слышал сонное бормотание вокруг и чувствовал, что усталость обволакивает его, как облако.

Может, и удастся уснуть. Вдруг, несмотря на назойливое ощущение, что зло неотступно витает вокруг, утомление возьмет свое и его сморит.

Он уже чувствовал, что засыпает.

Вдруг неподалеку от границы лагеря раздался шум. Эйхманн вздрогнул. Шея затекла и одеревенела, резко поднять голову не получилось.

Огни костров трепетали и извивались. Повсюду лежали спящие – точно мертвые. Казалось, что все забылись глубоким сном, знакомым только детям.

Эйхманн посмотрел туда, где должны были стоять часовые, и не увидел никого.

Странно. Он же видел их на месте всего мгновение назад.

Он вновь попытался поднять голову и понял, что не может этого сделать. Его словно прижимало к земле что-то тяжелое, влажное и холодное, вроде огромной рыбины. А он заметил это только сейчас.

Нахлынул панический ужас. Снова перед Эйхманном возникли из темноты незрячие глазницы Мойнига.

Что делать? Кричать?

Он попытался открыть рот – и это не получилось. Он напрягся, силясь освободиться от тяжести, его придавившей.