Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 60 (всего у книги 78 страниц)

Помощник наклонился ближе и направил свет фонаря на ветхий пергамент.

– Да, интересно, – повторил охотник на ведьм. Он вынул из-за пояса нож и разрезал пергамент по длине. Это было что-то вроде ведомости, из которой Эйхманн выкроил полоску. Она содержала столбцы имен, цифр и официальных печатей.

Эйхманн взмахнул полоской перед носом Удо с выражением торжества, какое редко можно было видеть на его лице.

– Фиртурмбург! Что может быть яснее, а? Четыре башни! Ну-ка посмотрим: считается разрушенным, стоимость номинальная, отошел к Драквальду много веков назад. Законное право собственности от последнего курфюрста, Конрада Альдреха, перешло по праву первородства в руки прекрасной и достойной Люсии Альдрех в 2510 году, и с тех пор новых сведений не зафиксировано.

Эйхманн с довольным видом свернул полоску пергамента и сунул во внутренний карман кожаного пальто. Затем встал из-за стола, взял шляпу, плотно натянул на голову и расправил поля.

– Вот и все, Удо. Туда-то мы и направимся. Ты останешься доволен – тебе неоднократно предоставится возможность раскрошить череп-другой, и, пока мы не вернемся в город, никто не посмеет тебе помешать.

Эйхманн направился к двери, намереваясь уйти тем же путем, которым они пришли. Удо шагал следом, на ходу расшвыривая уже не нужные пергаментные листы.

– Звучит заманчиво, – проговорил он совершенно искренне. – Но при чем тут фон Хесслер?

Эйхманн на мгновение задержался у дверного проема и снова взглянул на Удо с легким раздражением.

– Повторяю еще раз: Люсия Альдрех. Это ей принадлежит Фиртурмбург.

Очевидно, до помощника не доходило.

– И вот уже десять лет, – произнес Эйхманн раздельно, – как фройляйн Люсия Альдрех стала фрау Люсией фон Хесслер. А это означает, что, согласно закону и общепринятой практике, Фиртурмбург принадлежит фон Хесслеру.

Глаза Эйхманна блестели, в них плясало пламя свечей. Вид у него стал воодушевленный, да он и чувствовал себя вдохновленным, впервые за много дней.

– Вот где собака зарыта, – сообщил он. – Вот, мой жестокий, но чрезвычайно полезный друг, где сокрыта тайна.

Глава пятая

От еды полегчало, но ненамного. Мила только сейчас поняла, какая же она голодная. Гусс куда лучше подготовился к пешим странствиям: у него нашлись и полоски сушеного мяса, и черствые, как камень, черные хлебцы, и даже сморщенные дольки сушеных фруктов. Он протягивал ей кусочек за кусочком и флегматично взирал, как она с жадностью их уплетает. Потом невозмутимо ждал, пока пройдет желудочный спазм, который вдруг скрутил и согнул пополам Милу, к ее немалому конфузу.

Потом они пошли дальше. Гусс не делал скидки на то, что его спутница совсем без сил, и бодро вышагивал, как обычно, помахивая молотом.

Они шли строго на север, не отклоняясь. Слева нависал Драквальдский лес, его дремучий темный полог закрывал небо. Со всех других сторон до самого горизонта расстилались пустоши, сплошь заросшие вереском и колючими непролазными кустами.

– Ты ведь бросил меня, – с упреком заявила Мила. Она с трудом ковыляла, стараясь не отстать от Гусса. – Ты бросил меня там на погибель. Вот скажи, зачем ты укокошил столько нежити и вытащил меня, а потом кинул на произвол судьбы? Не понимаю.

Ни один мускул в лице священника не дрогнул.

– Да, ты многого не понимаешь.

– Так, может, ты мне поведаешь, что у тебя за дела в здешних местах? Почему не рассказать, а? Сколько можно клещами тащить из тебя каждое слово?

Гусс бросил на нее взгляд из-под приподнятой брови.

– Ты так разговариваешь co всеми, кто понимает больше тебя?

Мила нахмурилась.

– Может, и нет. Но не спрашивай извинений. Ты появляешься, вытаскиваешь меня из беды и сматываешься, словно ничего особенного и не случилось. Так вот, случилось. Со мной случилось. Я не последний дерьмовый батрак, с которым можно не церемониться. Я этого не потерплю. Я тебе просто не позволю.

Строго сжатые губы Гусса невольно дернулись в улыбке.

– Ничего смешного не вижу! – выкрикнула Мила и ткнула пальцем в его сторону. – Нечего надо мной смеяться, и нечего разговаривать свысока. Со мной всю жизнь такие, как ты, разговаривают свысока. Раньше мне было что терять, и я держала язык за зубами. А теперь мне терять нечего, и я больше не стану это терпеть.

Гусс остановился, вздохнул и посмотрел на девушку с высоты своего роста.

Он возвышался над Милой на целый фут. Ее макушка доставала ему ровно до закованного в латы плеча. Весь его облик излучал опасную силу, некий внутренний гнев, пока контролируемый, но казалось, что он так и сочится сквозь доспехи и стекает с латных перчаток. Священник-воин походил на мощный дуб, самый старый во всем лесу и связанный с землей древними неразрывными узами.

Мила смотрела на него снизу вверх. Одежда, изодранная и перепачканная, сидела на ней наперекосяк. Волосы спутались и превратились в невообразимое скопище узлов и колтунов. Нижняя губа по-детски оттопырилась.

– Как думаешь, долго ты продержишься, если пойдешь со мной и дальше? – спросил Гусс по-прежнему невозмутимо. – Ты хоть представляешь, куда я иду? Что у меня за цель?

Впервые за весь разговор Мила не нашла что ответить и просто внимательно слушала.

– Существа, погубившие твою деревню, появляются не в первый раз. Они уже приходили из Драквальда и наводили страх на поселения. Каждый месяц их становится все больше. Что-то гонит их из леса. Они ужасны, потому что ни о чем не думают. Идут и идут, движимые ненавистью, слепые ко всему, кроме перспективы второго, окончательного ухода в милостивое небытие.

Гусс говорил, и его лицо менялось – становилось усталым.

– Я – тот, кто им противостоит. Мало кто способен дать отпор этой нечисти, вот и приходится мне. Я сам их разыскиваю. Молю богов, чтобы они направили меня, жду, когда снизойдет озарение, и действую по наитию. И не знаю ни отдыха, ни покоя. С середины лета я побывал в десяти или больше таких деревнях, как твоя. Кое-где удалось поднять жителей на борьбу и победить, куда-то я пришел слишком поздно. Времени вечно не хватает…

Мила слушала и чувствовала, как ее гнев уходит. Перестала хмуриться, напряженные морщинки на лбу разгладились.

– Я хотел уберечь тебя от этого, дочь моя, – продолжал священник. – Ты не будешь в безопасности, а попадешь в еще худшие переделки, чем в твоей родной деревне. Если ты упорно хочешь идти со мной, надо приготовиться к этому.

Девушка через силу сглотнула. Только сейчас стало ясно, что ее гнев – это по большей части страх. Ей стало стыдно.

– Ну, ты бы сказал хоть слово, – пробормотала она, опуская взгляд. – Что мне оставалось делать, когда я проснулась совсем одна?

Гусс вздохнул.

– Я понадеялся, что ты отправишься на восток, подальше от леса. Неподалеку есть городок Морценбург, до него идти вдоль Мойзеля меньше дня. Мне и в голову не пришло, что ты этого не знаешь.

Мила залилась краской. Какая она глупая, неотесанная и неблагодарная! Вся ее горячность, порожденная обидой, моментально улетучилась.

– А я вот не знала, – угрюмо сообщила она.

Гусс пожал плечами и двинулся вперед.

– Ну а теперь что ж, – бросил он на ходу. – Куда мне тебя девать…

Мила кинулась вдогонку. Как же ужасно болели стертые ноги и ныло все тело! Она едва могла хромать следом за священником. Может, и не стоило напрашиваться к нему в попутчики.

– И куда мы идем?

– В очередной Хельгаг, – ответил он не оборачиваясь. – Постарайся не отставать.

Солнце над Мидденхеймом светило ярко, хотя и не согревало. Башни и балюстрады отбрасывали резкие тени. С севера дул холодный ветер, прогонял остатки летнего тепла и открывал сезон переменчивой погоды.

Эйхманн глубоко вдохнул, наслаждаясь вкусным воздухом. После долгих дней, что он провел безвылазно в неопрятном лабиринте чумазых домов и улиц, казалось, что воздух свеж необычайно.

«Город Ульрика, – подумал Эйхманн. – Бога волков, войны и зимы».

Он сидел верхом, бросив поводья, и смотрел на открывающийся вид.

Его отряд отъехал почти на милю от главных ворот Мидденхейма и теперь остановился на длинном холме вдоль лесной дороги, уходящей к востоку. Только выбравшись из переплетения путаных улиц, получалось оценить истинный масштаб города. Стены вздымались к холодному небу в окружении отвесных бледно-серых скал. Над горной громадой Фаушлага возвышались гигантские виадуки, подпираемые арками и украшенные длинными тяжелыми штандартами. Еще выше, над рукотворными каменными громадами, нависали грубые бастионы, сплошь испещренные шрамами прежних войн. Высоко на башнях развевались горделивые вымпелы с гербами знатных семейств и изображением белого волка – эмблемой самого города.

Он производил впечатление неприступной крепости. Верный сын Рейкланда, Эйхманн тем не менее понимал, почему жители Мидденланда так горды своим наследием. Внушительный надменный фасад города воплощал все то, что они ценили: независимость, надежность, грозный дух.

Все это волновало и его сердце. Временами, под настроение, он представлял, что неплохо бы поднять голову от кровавой и мрачной работы и поразмыслить над высотами, каких может достичь человечество.

Эйхманн по натуре не являлся совсем уж циником. Однажды ему довелось вот так же смотреть на белокаменные башни Альтдорфа и удивляться величественному зрелищу. Его, в то время всего лишь зеленого юнца, только что прибывшего из глухой провинции, переполнял пламенный задор. Все вокруг вселяло душевный подъем. Все, что говорило начальство, имело огромный смысл. Цели человечества казались ясными как день: смирить враждебные силы леса, подавить запретный шепоток ереси, неуклонно идти вперед в развитии и соблюдать благочестие. Тогда казалось, что этих целей вот-вот удастся достигнуть.

Лишь потом, через много лет, эта его простая вера поблекла. Мир состоял не из одних только сверкающих вершин и твердынь. В нем оказалось полно злого умысла, скверных намерений, сокровенных тайных планов; в нем существовали тускло освещенные комнаты в подвалах неприметных зданий, куда никто не попадал по случайности и где по стенам висели оковы, а в длинные столы въелись старые кровавые потеки.

Но он все еще верил. В глубине души он сохранил живучий осколок веры, что вела его в молодые годы. По большей части работа превратилась в рутину, в повторение старых приемов. Это спасало от худших последствий того, что заставляла делать профессия. Но Эйхманн не позволял себе действовать без сердца, он сохранял живой давнишнюю веру, как старинное сокровище, хоть и спрятанное на пыльном, затянутом паутиной чердаке.

Медальон, значок его службы, всегда висел под рубашкой и холодил старые шрамы на коже. Время от времени Эйхманн вынимал его и разглядывал, вспоминал свои ощущения в момент, когда только получил его. Все остальное время медальон помещался у самого сердца – тонкая пластинка нетускнеющего металла, словно частичка кожи.

Он стал чем-то вроде талисмана, поддерживающего амулета, вместилища духа молодости. В конце концов, даже охотникам на ведьм иногда свойственна некоторая суеверность.

Тут Удо перекрыл ему обзор и прервал размышления. Дюжий помощник выехал вперед, от нечего делать фигурно поплевывая на землю. Затем он направил лошадь вверх по склону, не забывая на ходу ковырять в носу.

Эйхманн развернулся к городу спиной и пустил коня шагом. За ним двигался отряд: тридцать солдат в стальных доспехах и с двуручными мечами.

Далее следовали двое лесорубов, которых Эйхманн взял на это дельце в Драквальд. Небритую физиономию Густава Дехера наполовину скрывал серый капюшон. К спине был приторочен его любимый арбалет. Рядом ехал его товарищ Ансельм Гартнер, лошадь которого не торопясь ступала по тропе, а всадник держался в седле, странно сгорбившись. Голова его клонилась под тяжестью орлиного носа, словно тот хотел оторваться и сбежать в другую жизнь с новым хозяином.

За парочкой катились обозы, числом четыре, и шагали восемь запасных лошадей, запряженных цугом. Замыкали шествие еще десять воинов, все держались как надо – спокойно и настороже.

Это были отличные парни. Эйхманн знал их всех – если не лично, то по личным делам. Даже в городе вроде Мидденхейма, где правят бал ульриканцы, Храм всегда имел возможность заполучить превосходных солдат, причем не наемных «псов войны», а кадровых военных, поклявшихся служить делу Церкви и обученных бывшими полковыми чинами вроде Удо.

Эйхманн взглянул вперед. Деревья подбирались все ближе к краям дороги, тянули по земле корни, похожие на спутанные пряди волос. Ветви свисали все ниже и цеплялись за плечи всадников.

Под этими кронами уже начиналась глубокая чаща. В яркий полдень при свете солнца мелькали вполне идиллические картинки. Мшистые прогалины, освещенные косыми лучами. Листья на деревьях – густые и темно-зеленые, еще не перекрашенные осенним ветром в цвет янтаря. Трава – обильная, сияющая здоровьем и жизнью.

Эйхманн смотрел на все это настороженно.

«Я видел его. Зигмар-из-Леса. Господь Под Пологом Леса. Светлый. Добрый».

Ничего доброго в этой глухой чащобе не водится. Лес – уцелевшее царство древних сил, они появились гораздо раньше людей, которых ненавидят с неиссякаемым пылом. Некоторых лес соблазнил красотой при свете дня, и они же потом горько пожалели о своей глупости, когда взошли обе луны и по низинам поползли зловещие тени.

– Сколько дней нам туда добираться, начальник? – поинтересовался Удо. Он ехал прямо перед Эйхманном и все еще выковыривал из ноздри что-то ускользающее.

– Не знаю, – отвечал Эйхманн, подгоняя лошадь, чтобы не потерять своего места в кавалькаде. – В записях Штрейхера точно не говорится. Но я надеюсь на лучшее, да и Бохфельс сообщил, что это недалеко.

Удо кивнул. Он наконец-то добыл из носа то, что его беспокоило, вдумчиво рассмотрел и сунул в рот.

– А что Горбах? – спросил он, двигая челюстями.

– Я его еще не видел таким довольным. По-моему, он рад, что я убрался из города.

Удо осматривался, с неприязнью косясь на деревья.

– А я вот не рад. Совсем не рад. Здесь все не так.

С этим Эйхманн не мог не согласиться.

– Да, пожалуй, – сказал он, вспоминая выражение ужаса на лице Воркеля, когда он описывал то, частью чего сам являлся. Дорога плавно заворачивала вправо, спускалась по гребню и уходила в тенистую долину. – И ведь еще даже не стемнело.

Снаружи «очередной Хельгаг» выглядел точно так же, как и предыдущий, – безлюдный, выжженный. Воняло горелым человеческим жиром. Сломанный частокол в свете гаснущего дня напоминал ряд надгробий. Кое-где над опустевшими домами поднимался дым.

Мила смотрела не отрываясь. Все до ужаса походило на ее деревню. Настолько похоже, что на мгновение померещилось, что они заплутали и пришли по ошибке тем же путем назад, к ее Хельгагу.

– Что дальше? – спросила она робко.

Гусс направился к обрушенной арке ворот.

– Внутри безопаснее, чем снаружи, – заверил он.

Там царил полный разгром. Земля взрыхлена, словно между домами кто-то пахал плугом. Прямо у ворот валялся труп ломовой лошади со вспоротым брюхом, над ним роились мухи. Грязно-белые стены покрылись длинными потеками потемневшей крови.

Стояла тишина. Издалека, где виднелись высокие кроны Драквальдского леса, доносилось приглушенное щебетание птиц. Но за деревенским частоколом, где погибло все живое, не раздавалось ни звука.

– Не надо было нам сюда приходить, – прошептала Мила, озираясь. Разруха пугала ее. – Живым тут делать нечего.

Гусс не ответил. Он шел вперед, настороже, с молотом на изготовку, к центру поселения – открытому пространству между домов, которое обычно служит рыночной площадью и где стоит часовня, если она есть.

Мила старалась держаться поближе к спутнику и все сильнее трепетала от страха. Она даже вытащила меч и взяла наперевес, но легче не стало. Руки тряслись, хотя она старалась уверенно сжимать рукоять.

Они миновали ряд хижин, во всех выломанные двери висели как попало. Плохонькие стены в пятнах, немногочисленная колченогая мебель разломана на куски. Всюду валялись треснувшие деревянные доски, словно жители пытались обороняться ими, когда больше стало нечем.

Жители.

«Где они, кстати?»

– Мертвых тел нет, – тут же высказала Мила вслух свою мысль.

Гусс мрачно кивнул.

– Ходячие мертвецы забрали с собой неходячих.

Милу передернуло – она вспомнила, как скалились безглазые лица нежити там, в Хельгаге. Эти мучительные, кошмарные видения никак не шли у нее из головы, накатывали снова и снова.

Наконец они дошли до площади. Смотреть тут оказалось особо не на что – просто неровный круг утоптанной земли, вокруг разрушенные мазаные хижины. В центре валялся вывороченный из земли и расколотый тупоконечный столбик длиной фута в три.

На площади высилось единственное каменное здание в деревне – часовня из неотесанных булыжников под невзрачным, потрескавшимся остроконечным куполом. В окнах даже имелись стекла – правда, они не все уцелели.

Гусс приблизился. Дверь вколотили внутрь, из рамы, словно зубы, торчали обломки досок.

Перед порогом валялась небольшая деревянная фигурка. Священник нагнулся, поднял ее и смахнул пыль. Это оказалось кое-как вырезанное изображение Зигмара. Молот в его руке больше напоминал кирпич. Отломанная голова, видимо, потерялась.

У Гусса сделался такой вид, словно его ранили в самое сердце. Он закрыл на мгновение глаза и сморщился, как от пронзившей тело боли. Мила подумала, что ей трудно разделить его чувства.

«Живые люди погибли, а он деревянного истукана жалеет».

– Сделаем здесь привал, – распорядился Гусс. – Стены станут хоть какой-то защитой. Несмотря ни на что, эта земля остается освященной, а они этого боятся.

Мила с беспокойством оглянулась. Позади лежала деревня – пустая, безмолвная и несчастная.

– Ты думаешь, они придут снова?

Священник сделал неопределенный жест.

– Не исключено.

Пригнувшись в проеме, Гусс переступил порог часовни, Мила шла за ним.

Внутри помещение оказалось не более двадцати ярдов в длину. Нехорошо воняло, вроде запаха больного, давно не мытого тела. Короткий неф оканчивался деревянным алтарем, когда-то декорированным гобеленами. Виднелось несколько обрывков, а остальное, похоже, в ярости изодрали в клочья. Весь алтарь испещрили зарубки от чего-то острого, но он уцелел. Сквозь узкие, высоко расположенные окна проникало уже совсем немного света – день клонился к закату.

Миле стало тоскливо.

– Дрова принести? – спросила она, просто чтобы нарушить гнетущую тишину.

Гусс покачал головой.

– Дверь мы подопрем изнутри. Огонь может привлечь их.

Он шагнул к алтарю, и тут внезапно раздался звук, как словно кто-то царапался в углу. И так же внезапно стих.

Мила замерла. Сердце забилось часто-часто.

– Что за…

Гусс жестом заставил ее замолчать. Мотнул головой в сторону алтаря, единственного сооружения в часовне, за которым можно спрятаться.

Священник бесшумными шагами двинулся к нему, держа молот наготове.

Мила не нашла в себе сил пойти следом. Ее оглушил и приковал к месту душераздирающий ужас. Опять! Все то же, что было в Хельгаге!

«Порадуй старика. Порадуй…»

Гусс дошел до алтаря. Поднял молот, изготовился ударить.

– Нет!

Мила не хотела кричать, вопль вырвался против ее воли.

Из-за алтаря выскочило нечто на странных паучьих лапах. Священник замахнулся, но крик девушки отвлек его, и удар пришелся мимо.

Существо устремилось прямо на Милу. Оно состояло из костей, обтянутых серой кожей, скребло когтями по каменному полу, пучило безумные глаза и растопыривало пальцы.

Мила заорала и попятилась, оступаясь, ухитрилась выставить меч так, чтобы он оказался между нею и кошмарными вылупленными глазами. И поняла, что все – больше она ничего не сможет, руки не слушаются.

Странное создание разинуло пасть, обнажились полусгнившие десны и желтые зубы, и дикий звук, похожий на кошачий вой, протиснулся сквозь голосовые связки, то ли человеческие, то ли уже нет.

Вдруг существо застыло, словно на что-то наткнулось, и взбрыкнуло ногами – это Гусс схватил его за шкирку и потащил назад. Руку с молотом он отвел в сторону, а свободной оторвал пугало от пола. Оно сучило ногами и скрючивало пальцы. Священник дал ему несколько мгновений потрепыхаться на весу.

Зло прищурившись, рассмотрел уродца повнимательнее.

– Так ты живой, – заметил он.

Тощая фигура продолжала дергаться, тявкать и скулить. Гусс все держал его на весу. Наконец странное создание сдалось и обмякло в его руке. Только дико таращило глаза, налитые кровью и выпученные, словно их обладатель давно забыл, как они закрываются.

– Кто ты такой? – спросил священник.

Мила подкралась ближе, держа клинок наперевес, разглядела тощее чучело, и страх сменился брезгливым любопытством.

Оно, то есть он, оказалось мужчиной – или когда-то им было. Одежда изодралась в лохмотья, торчала решетка обтянутых кожей ребер. Щеки ввалились. Кожа пожелтела. Тело покрывали длинные незаживающие царапины – из-под корок сочились гной и кровь. От него воняло рвотой.

– Кто ты такой? – повторил Гусс уже не так резко – его гнев тоже уступил место интересу.

Человеку явно было тяжело говорить. Он облизал сухие губы распухшим языком и с трудом сглотнул.

– Меня зовут Шлехт… Рикард Шлехт… – прокаркал он. – То есть звали…

Его сотряс сухой лающий кашель. Когда приступ миновал, глаза стали не такими бешеными. Теперь он смотрел по-детски робко.

– Во имя… во имя всего святого… – неразборчиво прохрипел он. – Убей меня…

Гусс не стал убивать несчастного. Он осторожно положил его и долго смотрел в глаза человеческой развалины. Шлехт тоже пялился на него, не в силах отвести взгляд, и мелко трясся в страхе и ознобе.

Священник-воин снял со спины сумку с припасами и бросил ее Миле.

– Дай ему еды, – велел он. – И попробуй что-нибудь выведать. Я посмотрю, не остался ли в живых кто-нибудь еще.

Четкой деревянной походкой он зашагал из часовни.

Мила посмотрела на больного. Он сжимался в комок и прятал глаза, и в нем по-прежнему оставалось что-то паучье.

Девушка порылась в сумке и нашла два давно засохших райских яблочка, твердых, как древесина. Она осторожно приблизилась к Шлехту и протянула одно.

Тот глянул на яблоко так, словно оно свалилось с Моррслиб и являлось порождением скверны.

– Не хочешь? – спросила Мила. – По-моему, ты голоден как волк.

Она сама откусила от другого яблока, подавая пример.

– Вот видишь, – сказала она и поморщилась. Мякоть крошилась и горчила. – Это вкусно. Попробуй.

Шлехт молчал. Он сжимал руками колени и не переставая подергивался. Ему явно было трудно усидеть спокойно, взгляд тревожно перескакивал с дверного проема на девушку.

– Ты здешний? – спросила Мила как можно мягче, хотя это оказалось непросто. – Как называется это место?

Человек и теперь не ответил, вместо этого принялся раскачиваться взад-вперед.

– Попробуй все-таки съесть что-нибудь. – Она снова протянула ему яблоко. – Может, легче станет.

Шлехт уставился на сморщенное яблоко, словно оно его встревожило. Расцепил руки. Потрескавшиеся, высохшие, дрожащие, как в лихорадке, пальцы потянулись к плоду.

И внезапно остановились. Шлехт отдернул руку и снова задергался.

– Слышишь? – вдруг спросил он. Он говорил странным, словно не своим голосом. Похоже, подражал чьей-то речи.

– Что ты имеешь в виду? – отозвалась Мила. Ей совсем не нравилось, что он дрожит и боится. – Нет, ничего не слышу.

– Вот именно, – сообщил Шлехт. Он говорил странным напряженным фальцетом, передразнивая женский голос. Это звучало жутко и пугающе. – Птицы не поют.

Как только он это сказал, Мила поняла, что он прав. Щебетание, которое они с Гуссом слышали, когда входили в деревню, смолкло.

Через мгновение появился священник. Он тяжело дышал, словно прибежал издалека.

– Готовьтесь, – бросил он и развернулся лицом к входу. Он снова говорил твердо, непреклонно и жестко, как тогда, в Хельгаге. – Они близко.