Текст книги "Герои Империи (сборник)"

Автор книги: Крис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 68 (всего у книги 78 страниц)

Глава четырнадцатая

– Что есть вера?

– Ты знаешь, что есть вера, – ответил Тайсс.

– Я знаю то, что я прочитал в книгах. Я знаю, что чувствую. Но правильно ли я чувствую? Откуда человеку ведать, чиста ли его душа?

Тайсс лежал в постели и смотрел на ученика. В последние недели настоятель чувствовал себя хуже. Приступы боли, мучившие его часами, теперь захватили все тело. Замучил привкус крови во рту, руки дрожали.

Самое неприятное, что Гусс постоянно находился рядом и ужасно ему надоел. Послушник совершенно не интересовался тем, чем интересуются все молодые люди. Его не увлекали ни женщины, ни выпивка, ни вкусная еда. Это, конечно, вызывало уважение, но все равно раздражало. Он только и делал, что пытливо и пристально глядел карими глазами, так что Тайсс уже терпел его присутствие через силу.

– Что ты хочешь, чтобы я тебе ответил? – поинтересовался священник, натягивая подбитое мехом покрывало до самой шеи. Он мерз. – Ты все делаешь как надо. Молишься, постишься, приобретаешь правильные навыки. Этого вполне достаточно, мальчик мой.

Похоже, Гусса это не убедило. Лицо, красное в отсветах очага, хранило то же упрямое выражение. Он наморщил лоб.

– Иногда я испытываю сомнения, – проговорил он.

– Ну а как же, – отвечал Тайсс. – Все мы иногда испытываем сомнения.

– Нет. Вы не испытываете.

Тайсс удивленно поднял брови и горько усмехнулся.

– Ты так думаешь?

Он заерзал, придвигаясь ближе к ученику. Тощие бедра ощутили все до единой перекладины деревянной кровати.

– О, я еще как сомневался. Оглянись вокруг. До того как ты пришел сюда, эта обитель грозила превратиться в руины, и я много лет молился о ее спасении. Думаешь, я мечтал окончить свои дни всеми забытый, на заброшенном холме, в компании пьяниц и греховодников, моих послушников? Были времена, когда я думал, что Зигмар покинул меня. Это такой соблазн – хотелось от всего отречься…

Глаза Гусса расширились.

– Удивлен? Не удивляйся. Твоя проблема, мальчик мой, в том, что ты слишком многого от себя требуешь. Читаешь жития святых и сам хочешь быть святым, а ты между тем обычный человек из плоти и крови, вот как я. Ты потерпишь неудачи, ты будешь сомневаться. Никто без этого не обходится.

Гусс покачал головой.

– Я не потерплю неудач.

– Еще как потерпишь.

– Нет! – Гусс в отчаянии сжал крепкий кулак. – Могущество Зигмара безгранично. Он дает нам силу. Чем мы чище, тем больше у нас силы. Надо исключить нечистые помыслы и поступки, и мощь тоже станет безграничной.

Тайсс отвел глаза. Что-то в словах и голосе ученика заставило его почувствовать себя неуютно.

– Сила священника – это тайна, Лютор. Никто из нас, даже сам Верховный теогонист, не знает, какими путями нисходит милость Зигмара, так что никогда не обольщайся мыслью, что тебе по силам познать эти тайны.

– Мне по силам их познать. – Гусс вновь смотрел с вызовом. – Я ощущал, как сила пронизывает мое тело. Я чувствовал, как огонь горит внутри глаз, и становилось так жарко и больно, что даже описать невозможно. Бывали дни, когда мне приходилось покидать обитель и уходить далеко, чтобы никто этого не заметил. Я бы мог убить их десять раз подряд, и это еще мало, они заслуживают больше…

Тайсс тихо усмехнулся.

– Я рад, что ты этого не сделал, клянусь моей казной…

Гусс насупился, и учитель сразу пожалел о своих словах. Парень по-прежнему относился к нему с безусловным почтением, как сын к родителю. Человека, который так тебе предан, легко обидеть.

– Они тебе завидуют. – Тайсс снова посерьезнел. – Они видят на твоем примере, каким следует быть священнику, и по этой причине ненавидят тебя. Они больше не ходят в часовню – я им запретил. Им это все равно ничего не дает. А ты…

Священник посмотрел на ученика ласково. Хотя иногда набожность этого мальчика становилась несносной, в нем, несомненно, было что-то особенное. Он так быстро возмужал всего за четыре года. Почти мужчина и превзошел остальных учеников духовно и физически.

Иногда Тайсс даже завидовал твердости Гусса. Он не мог в полной мере разделить ее, во всяком случае, в такой непримиримой форме – для этого он испытал слишком много разочарований и потерь. Но само существование этого послушника напоминало ему, для чего он когда-то давно посвятил себя Церкви.

«Я теперь понимаю, зачем я так много учился, мечтал, трудился».

– Ты спрашиваешь, как узнать, что твоя душа чиста, – продолжил Тайсс и откинулся на изголовье, на груду слежавшегося меха. – Позволь же мне ответить так, как не ответит ни одна твоя книга: ты этого никогда не узнаешь. Я тоже не смогу тебе помочь – только ты сам понимаешь, что происходит внутри твоей премудрой головы. Только ты сам можешь знать, произносишь ты благословение перед алтарем от всего сердца или просто повторяешь слова, а сам при этом думаешь о хорошенькой молочнице из соседней деревни.

Тайсс закашлялся. Гусс сидел все так же неподвижно, не улыбался. В его широко раскрытых глазах отражался огонь очага.

– Я раньше думал, что это несправедливо. Считал, что Владыка Зигмар, наверное, мог бы облегчить жизнь Своим смертным последователям. Возможно, думал я, Ему было бы несложно проявить себя в этом мире более отчетливо – как сделали, по их же свидетельству, грязные боги северных варваров.

Настоятель говорил, и на губах его играла задумчивая улыбка.

– Потом я понял, в чем здесь истина. Он не делает этого не потому, что не может, а потому, что тогда Он лишил бы нас того, чего ты так боишься, – возможности сомневаться. Губительные Силы не заботятся о причине, по которой простой смертный станет или не станет им поклоняться, – они станут обманывать, принуждать, ловить в ловушку любого, кого смогут, потому что каждая падшая душа прибавляет им мощи. Вера человечества – другая. Нам не навязывают обманом любовь к Зигмару. Наша вера – не ловушка, человека нельзя принуждать к жизни в святости. Мы должны преодолеть наши сомнения, чтобы увидеть истину, – так же точно, как придется приложить усилия, чтобы взобраться на высокую гору. Убери сомнение, убери эти усилия – и мы станем ничем не лучше буйно помешанных нечестивых, которые несут разный бред и верят в дешевые магические трюки.

Гусс молчал и хмурился.

– Помни об этом, Лютор, – продолжал Тайсс, – когда выйдешь в мир, вооруженный своей страшноватой верой. Другие станут сомневаться больше, чем ты. Они поколеблются там, где ты останешься тверд, и поддадутся страху там, где ты проявишь неодолимую храбрость. Не презирай их за это. Они созданы, чтобы жить так, а ты – чтобы стать во главе их.

– Слабость следует преодолевать, – упорно повторил ученик. – Она открывает двери скверне.

– Да что ты знаешь о слабости, парень? Ты когда-нибудь сталкивался с препятствием настолько громадным, что кажется, будто оно тебя раздавит? В этом мире воют ветры, ночи холодны, а люди – мужчины и женщины – регулярно оказываются лицом к лицу с врагами, которым они не в силах противостоять. Они знают, что такое страх, гораздо лучше, чем ты.

Тайсс откашлялся и сплюнул на пол.

– Когда-нибудь и ты встретишься со своим страхом. Или он встретится с тобой. Тогда ты получишь ответы на свои вопросы. Никто не может уверовать, пока не познал страха. До этого момента от твоей твердости не больше пользы, чем от уверенности в том, что солнце завтра взойдет.

Гусс отвел глаза и уставился в огонь. Он долго не говорил ни слова. Тайсс, наоборот, смотрел на него и гадал, не слишком ли резко высказался. Решил, что нет. Мир – скверное местечко, и чем раньше ученик узнает, как он устроен, тем лучше.

– Когда вы собираетесь снова идти за пределы обители? – наконец спросил послушник, все так же глядя в огонь. Священник вздохнул и плотнее укутался в грязноватые меха. Он дрожал. Ему казалось, что холод пронизывает его до костей, и сама мысль о том, чтобы выйти наружу и шагать куда-то через пустошь, ужаснула его.

– Не знаю. Скоро. А почему ты спрашиваешь?

Гусс повернулся к нему. Выражение лица его оставалось таким же упрямым.

– Я пойду с вами, – заявил он. – Вы прочли мне целое наставление про людей Империи и про то, что мой долг – указать им истинный путь. Пора начинать.

Тайсс ехал верхом на муле, почти таком же старом, как он сам. Скотинка не торопясь ступала по тропе, и седок раскачивался в такт ее шагам. Время от времени он задремывал и клевал носом, пока мул не споткнется или ветер не распахнет его плащ.

Зима опять выдалась суровая, и весна не торопилась в их края. Промерзшая черная земля подернулась инеем, словно паутиной. Высокие травы, укрывавшие вересковую пустошь круглый год, колыхались и шелестели, ни на мгновение не успокаиваясь.

Гусс шел впереди. Его раздражало, что они так плетутся. Будь его воля и будь он один – пошел бы гораздо быстрее. Тайсс кутался в несколько слоев одежды, а Лютора покрывали только грубая серая роба послушника и дорожная накидка. Когда наступала ночь и учитель погружался в чуткий, беспокойный сон, Гусс заворачивался в плащ и лежал не шевелясь, глядя в звездное небо. Изредка смотрел на спящего учителя. Тот даже во сне не обретал покоя, гримасничал, тихонько бормотал. Разобрать слова у Гусса не получалось, да и в любом случае ему не нравилось подслушивать.

Наступал рассвет, и они двигались дальше. У них был второй мул, нагруженный седельными сумками с припасами – вяленым мясом и фляжками с некрепким пивом. Лютор вел его на поводу и лишний раз не оборачивался, когда животное останавливалось или спотыкалось, – просто резко тянул поводья.

Помимо провизии, мул вез еще старинный боевой молот из комнаты Тайсса. Весь первый день путешествия молот оставался запакован в промасленную кожу, и учитель и ученик делали вид, что это не стоящая внимания мелочь. Когда они собирались, оружие приладил на спину уже навьюченного мула не кто иной, как Гирш, и вид он имел недовольный – видно, вспомнил, как ему однажды досталось. Только ранним утром второго дня, когда Тайсс отдохнул и чувствовал себя сносно, он попросил Гусса развернуть молот.

– Ты уже успел применить его по назначению, – сказал он, проницательно улыбаясь. Гусс кивнул.

– Один раз, – сознался он.

– И, наверное, неправильно его держал.

– Это уж точно.

– Тебе нужно научиться им пользоваться, – промолвил Тайсс. – Это оружие священника-воина. Я уже вряд ли смогу поднять его, так что считай, что это теперь твоя вещь.

Гусс не стал благодарить. Он только поднял молот, внимательно осмотрел видавшее виды древко и тупое железное навершие. Сейчас оружие казалось тяжелее, чем во время стычки с Гиршем и Касселем. После этого разговора он стал регулярно, часами упражняться – махать молотом прямо на ходу. Тайсс непрерывно цеплялся к нему, делал замечания и недовольно цокал языком, пока у Лютора не начинало получаться правильно.

– Не маши им, как мечом, – ворчал священник, взгромождаясь на мула и критически глядя на усилия Гусса. – У тебя не получится быстро вернуть его в исходное положение, он тяжелый, и ты потеряешь равновесие. Ты должен предугадать, где окажется твой враг, и только потом замахиваться. Предугадывай, предугадывай!

Одно упражнение приходилось повторять особенно часто, снова и снова.

– Все твое тело должно двигаться. Каждая его часть. Нет, ты держишь боевой молот как вилы с сеном. Стань с ним одним целым! Теперь поворачивайся, используя его вес. Отклонись! Ты весь должен стать движением. Весь! Двигаясь неправильно, сломаешь себе запястья.

В конце каждого дневного перехода руки и грудь у Гусса сводило тянущей болью. Он привычно заворачивался в плащ, лежал, глядя на звезды, слушал, как беспокойно бормочет во сне учитель, и ощущал, как медленно восстанавливаются силы. Однако с каждым днем руки болели все меньше, а бицепсы становились крепче. Через какое-то время он понял, что без оружия в руках ему уже как-то неуютно.

Четыре дня они шли, преодолевая встречный ветер, и наконец спустились с холмистых пустошей в протяженную долину реки Анниг. Сухая трава сменилась куцыми кустами можжевельника и узловатыми деревцами с бледной корой. Впереди на фоне светлого неба вились тонкие струйки дыма.

Тайсс мрачно глядел на них.

– Ну вот и первое поселение, – сообщил он. Гусс посмотрел из-под ладони туда же, куда и учитель.

– Как оно называется?

– Оно называется Хнель и представляет собой такую же жалкую навозную кучу, как и любое поселение в этих краях.

Тайсс исподтишка посмотрел на послушника.

– Когда ты пришел в храм тогда, давно, – начал он, – ты наверняка проходил через эти места. Может, даже здесь… Ты ничего не…

– Запомнил?

Гусс внимательно обвел взглядом унылый пейзаж.

– Нет, – отрезал он наконец. – Я не помню этих мест.

– Совсем не помнишь?

Лютор оставался невозмутим.

– Совсем.

– Ну что ж, – молвил Тайсс, хрипло вздохнул и закутался плотнее в старенький плащ. – Может, в какой-то момент вспомнишь. Нужно идти своей дорогой, причем довольно долго, и тогда поймешь, откуда ты пришел.

Гусс не ответил ни слова.

Хнель вполне оправдал брезгливый прогноз Тайсса. У двух концов низкого каменного моста через реку теснились неопрятные, покосившиеся домишки. Деревянный частокол почти завалился. Топили здесь торфом, и из очагов валил коричневый дым. Проходы между домами покрывала темная грязь. В центре, на неправильной формы площадке, возвышался вкопанный, грубо обтесанный шест. Когда-то давно на нем, наверное, развевался имперский штандарт; теперь голый шест торчал в небо, словно исполинское ребро.

Ветер гулял по широким склонам долины и нес с собой холод, но при этом не мог выдуть отсюда застоялый запах навоза, помоев и прогорклого пота. Среди отбросов копошились домашние животные, отощавшие и больные с виду. Не лучше выглядели и люди. Они настороженно, исподлобья смотрели на нежданных гостей. Мужчины все как один оказались небритыми и пьяными; рты в язвах, корявые руки – в мозолях. Взгляды женщин ничего не выражали, лица их опухли, волосы засалились, в затрапезные одежды слоями въелась несмываемая грязь.

Гусс старался не встречаться глазами с местными жителями. Глубоко в душе ему хотелось верить, что эти люди – исключение, а остальную Империю населяет сплошь румяный и жизнерадостный крестьянский люд, про который он столько читал в духовных книгах. Но верить в это оказалось затруднительно. Умом он понимал, что по обширным северным пустошам разбросаны тысячи таких вот Хнелей и в каждом в той же мере властвуют бедность, пороки и безысходность.

«Это дети Зигмара, – думал он. – Все равно они – дети Зигмара».

Тайсса не слишком взволновало то, что он увидел. Наверное, он к такому привык. Он въехал на центральную площадку и неловко спешился – почти свалился с мула. Отдышался и одернул одежду на тощей фигуре.

Гусс нагнал его и стал рядом, чувствуя, какой он здесь громоздкий и чужеродный. Жители деревни сползались из лачуг и окружали вновь прибывших. Они смотрели под ноги, молитвенно сложив руки перед грудью.

Тайсс распаковал орудия своего ремесла: оловянный кувшин, длинную потертую церковную накидку, расшитую нитью цвета бронзы, переплетенные в кожу копии «Наставлений в вере» и «Таинств». Скрюченные старые пальцы дрожали, когда он раскладывал все это на покосившемся табурете – обычно на нем, видимо, крестьяне играли в кости.

К нему подошел человек, выглядящий чуть приличнее всех остальных, и поклонился. Его пожелтевшая физиономия поросла редкой бородкой, на щеке пламенела запущенная, плохо заживающая болячка.

– Отец, – приветствовал он Тайсса, не поднимая глаз.

– А, староста, – отозвался священник и протянул ему кувшин.

Мужчина торопливо заковылял за водой. Остальные поселяне плотной толпой подобрались поближе к Тайссу и его ученику. От них пованивало.

– Ты говорил, что хотел увидеть их, – прошептал священник, почти не разжимая губ и не прекращая приготовлений. – Так что привыкай. И перестань таращиться, разинув рот.

«Вот они – дети Зигмара».

Гусс захлопнул рот и выпрямил спину. Он понял, что в правой руке у него рукоять молота, и неожиданно пожалел, что держит его напоказ. Почудилось, что он выглядит полным дураком, нарочито демонстрируя мощь. Даже без всяких молотов он во много раз сильнее любого из этих людей и легко уложил бы кого угодно.

Ему вдруг стало дурно. Миазмы болезней и разложения витали в воздухе. Просто стоять рядом с Тайссом оказалось тяжким испытанием. Священные книги, прочитанные в тиши обители, оказывается, повествовали о недостижимых идеалах.

Староста вернулся от колодца и протянул кувшин Тайссу. Старый священник принял благочестивый вид, выпрямился и приступил к освящению воды, после чего можно было начинать церемонию.

Гусс знал слова освятительной молитвы. Он знал вообще все молитвы, необходимые для разных обрядов, и сумел бы сам их произнести гораздо громче и с выражением.

Но не стал. Да и не смог бы – язык присох к гортани, такое впечатление на него произвело это скопище низменных скорбей и неискоренимого свинства.

«Вот они – дети Зигмара».

Они подходили и подходили один за другим, с трудом переставляя больные ноги, и каждый с нетерпением ждал, чтобы на его лоб побрызгали святой водой и прошептали над головой священные слова. Даже самого неотесанного и устрашающего вида мужики смиренно приближались, опустив глаза, бормотали то, что полагается, – иногда нуждаясь в подсказках, – и напоследок с горем пополам осеняли себя знаком кометы.

Тайсс допускал к обряду всех без исключения, терпеливо зачитывал тексты из книги Таинств, стоически выслушивал жалобы, произносил подходящие благословения и наговоры от разных хворей, убеждал колеблющихся оставаться на путях веры. Они кивали, благодарили и пятились прочь, довольные, что их изрытые оспой лбы освежили святой водой, а над их вшивыми головами произнесли важные, хоть и непонятные слова.

Подносили под благословение и малых детей, завернутых в неопрятные тряпки. Некоторые младенцы не просыпались на руках у матерей, они были явно в лихорадке – красные и в пятнах. Другие, когда им в лицо брызгали водой, разражались плачем и в испуге сжимали кулачки.

Когда череда живых, желающих принять благословение, кончилась, пришло время переходить к мертвым. Жители поселения, умершие с того времени, как Тайсс был здесь последний раз, лежали в неглубоких могилах сразу за окраиной. Священник кропотливо прочитал над каждым захоронением заупокойную молитву, препоручая покинувшую этот свет душу заботам Морра, и произнес охранительные заклинания против колдовства и скверны.

Когда все переделали, уже начало темнеть, а старик явно выбился из сил. Он встретился глазами с Гуссом и вяло улыбнулся.

– Ну вот и все, – сообщил он. – На Хнель снизошла благодать, и можно остаться здесь на отдых.

Послушник посмотрел на него без тени улыбки.

– Для вас это будет нелишним, – согласился он. – Ночь обещает быть прохладной.

– Староста любезно оказывает нам гостеприимство. Приготовься – он накормит нас, как самого императора.

Прямо с кладбища они отправились в домик старосты на другой окраине поселения – низенькое глинобитное строение. Гуссу пришлось пригнуться, когда он проходил в дверь.

Внутри, казалось, не продохнуть от чада, сразу заслезились глаза. В центре дымил очаг, над медленным огнем на вертеле поворачивали тушку, более всего похожую на освежеванного кота. За завесой дыма виднелось человек шесть крестьян, сидящих на корточках у стены. У противоположной стены замер, скрестив ноги, сам староста. За его спиной виднелся тяжелый коричневый занавес, перегораживающий помещение.

Тайсс поклонился и уселся у огня. Староста передал ему деревянную миску с похлебкой.

Лютор занял место рядом с учителем. Староста поглядел на него с сомнением, но все же протянул еще одну миску. Гусс взял посудину с дымящейся сизой бурдой и постарался убедить себя, что не так уж сильно она попахивает блевотиной и тухлой рыбой.

– Нынче с вами воспитанник, – обратился староста к Тайссу и с шумом втянул полный рот варева.

– Да, – подтвердил священник, из вежливости едва прикасаясь губами к вонючей миске. – Я уже старый, надо готовить преемника.

Староста задумчиво чавкал, по его клочковатой бороде стекала мутная жижа.

– Да какой же вы старый! – запротестовал он. Тайсс снисходительно улыбнулся.

– Старый, старый. Еще несколько раз вот так выберусь, а там уж…

Он замолчал с загадочным видом, собираясь с силами для следующего глотка.

Из-за занавеса раздался непонятный звук – то ли сдавленное рыдание, то ли стон. Гусс с облегчением поставил миску и повернулся в ту сторону.

– Что там у вас? – резко спросил он. Что-то в этом звуке было такое, от чего он весь покрылся мурашками и ощутил, будто помещение стало еще теснее и душнее.

Староста побледнел.

– Ничего-ничего, – торопливо ответил он. – Вы устали, вот вам и показалось… Вы кушайте!

Звук повторился отчетливее. Сердце Гусса забилось часто-часто. Он вскочил, неловко задел миску и расплескал всю похлебку.

– Парень, сядь-ка, – распорядился Тайсс.

Староста подхватился с места, неожиданно проворно стал между Гуссом и занавесом.

– Не ходи туда, – попросил он и обреченно уставился на послушника расширившимися глазами.

Лютор оттолкнул хозяина и рванул занавес. Тот треснул пополам.

Открылось пространство такого же размера, как то, где они все сидели. Пол был усыпан заплесневевшей, гнилой соломой. В дальнем углу кучей валялись грязные простыни. Воняло еще хуже, чем от здешних кушаний, – это был острый, тошнотворный запах смертельной болезни. На Гусса потрясенно уставились две заплаканные женщины. Между ними лежала девушка не старше семнадцати. Она обливалась потом, корчилась на соломенной подстилке, светлые спутанные волосы вымокли. Лицо в красных пятнах румянца будто светилось в полутьме, как уголек под пеплом.

Тайсс поднялся и подошел, хромая.

– Черная горячка? – спросил он женщин. Те закивали и испуганно отодвинулись.

Гусс шагнул к больной. И застыл, очарованный. Хоть и в смертельной лихорадке, но это было самое красивое лицо на свете. Прекраснее он в жизни не видел. Лицо измученного ангела.

Внутри его глаз вспыхнул огонь боли – признак того, что Зигмар благоволит ему. В пальцах забегали мурашки, и он крепко сжал кулаки.

– Она выживет? – спросил Гусс, не в силах оторваться от ангельского личика. Тайсс положил руку на его плечо, успокаивая.

– Это черная горячка, парень, и конец близок. Если бы оставалась хоть малейшая надежда, они бы привели ее ко мне.

Подошел и староста. Он смотрел на девушку застывшим взглядом, полным горечи.

У Гусса глаза горели от боли. Что-то нарастало внутри, закручивалось воронкой, набухало грозовой тучей.

– Она ведь еще не умерла, – сказал он и стряхнул с себя руку Тайсса. Стал перед ангелом на колени.

– Не прикасайся к ней, – хотел предупредить священник. – Горяч…

– Это ты не прикасайся ко мне! – взревел Гусс и яростно глянул на учителя. В нем внезапно всколыхнулся грозный гнев, жар и боль от глаз разбежались по всему телу – словно лихорадка, терзавшая ангела, перекинулась на него и затмила разум.

Тайсс, пораженный тем, как заговорил его послушник, в страхе отшатнулся. Гусс, не обращая более на него внимания, повернулся к ангелу.

Голова девушки металась из стороны в сторону, она стонала. Глаза были зажмурены, губы приоткрыты, испарина блестела, как россыпь крошечных жемчужин. Светлые подстриженные волосы прядями прилипли к мокрому лбу, в ямке между ключицами скопилось маленькое озерцо пота.

Лютору казалось, что он смотрит не на девушку, а на сияющий золотом святой образ, который по случайности бросили в этой юдоли скорби, да еще и втоптали в грязь.

Неистовый огонь, как живой, бушевал внутри Гусса. Он положил ладонь на лоб девушки, и руке стало горячо и больно, словно она потрогала пламя. Откуда-то издалека донесся голос Тайсса:

– Не смей! Нельзя!

Гусс крепко прижал руку к пылающему лбу страдалицы. Показалось, что от прикосновения кожа сейчас лопнет.

Он ощутил, как кровь течет по ее жилам. Почувствовал болезнь – она кипела и бурлила, словно вода на огне.

Затем, словно во сне, перед ним понеслась череда видений. Вот она еще здорова – у нее упругая и гладкая юная кожа, сияющие глаза, волосы треплет теплый ветерок. Вот она оглядывается через плечо и смеется чистым, ясным смехом, словно поймала ускользающее счастье. Ее сердце бьется сильно и ровно, она здорова, как молодой дубок.

И вдруг глубоко-глубоко, куда не дано заглянуть никому из смертных, он увидел ее душу. Дрожащий огонек в гибнущем храме тела. Пламя свечи на сквозняке, над разломом, разделяющим жизнь и смерть.

«Вернись».

Он сам не понял, как ему удалось с ней заговорить. Он ничего не имел, кроме внутреннего пламени, священного огня, и этот огонь помог его душе покинуть тело и прикоснуться к душе девушки.

И она откликнулась! Совсем одна среди тьмы, в бесконечном пространстве небытия, напуганная и потерянная, и все же она его услышала. То, что осталось от ее естества, отозвалось на его зов!

«Вернись, дочь моя».

Она приблизилась. Душа боролась с притяжением тьмы, сопротивлялась ужасной тяжести, которая тащила ее вниз. Вот она вынырнула…

Гусс снова увидел ее такой, как прежде, – ослепительно красивой, жизнерадостной, веселой.

«Вернись».

Она протянула хрупкую руку. Тонкие пальцы дрожали, ловили, нащупывали опору. Он хотел поймать их, но поймал только пустоту.

Она ускользала. Нахлынул страх. Он зашел слишком далеко, глубоко погрузился в колодец тьмы и сейчас сгинет вместе с ней.

«Не сдавайся! Вспомни, что ты живая! Сопротивляйся!»

Она сделала еще одно отчаянное усилие, но было поздно. Ангельское лицо показалось в последний раз, из глаз брызнули слезы. Она боялась.

Его сердце готово было разорваться от горя.

И вот ангельский образ потускнел. Душа уплыла, потерялась среди теней, развеялась, словно дым. Ее последний отголосок растаял в непроницаемой тьме, ушел далеко, туда, где его уже не достать.

Гусс неподвижно завис над бездной. Он тянул руку вслед исчезнувшей душе и бессмысленно хватал пустое темное пространство.

Огонь внутри него погас. У него не хватило сил. Он вздрогнул, оставшись в одиночестве в холодной пустоте, и почувствовал, что щеки у него мокрые. Это слезы. Он плачет. Раньше он никогда не плакал.

Ангел канул в бездну.

Откуда-то издалека, словно из-под воды, он услышал голос Тайсса. Старик то ли громко звал его, то ли что-то повторял нараспев. Голос звучал испуганно.

Гусс не прислушался. У него в голове звучали только слова, сказанные несколько дней назад.

«Ты потерпишь неудачи, ты будешь сомневаться. Никто без этого не обходится».

«Я не потерплю неудач».

«Еще как потерпишь».

«Нет! Могущество Зигмара безгранично».

Холодный мир, где он только что побывал, показал ему, что это неправда. Ничто не безгранично, и есть пределы, за которые не дано выйти.

Лютор поднял к глазам руку – ту самую, которой он не смог поймать умирающую душу. Рука была мощная и крепкая, задубевшая, как старая шкура.

«Зачем Ты дал мне такие руки?»

Ответа не последовало, он услышал лишь эхо холодной бездны. И еще – разрывающий сердце отзвук последних рыданий ангельской души. Слез страха.

Еще один день они потратили, чтобы выйти из долины с ее противоположного, северо-восточного края. Мулы неохотно пробирались по размытым тропинкам, от сильного дождя с ветром шерсть их топорщилась, и они плохо слушались поводьев.

Тайсс так же ехал верхом, покачивался, плотно кутался от холода. Он все еще сердился и ни слова не проронил с тех пор, как они покинули Хнель. Гусс шагал впереди учителя, подставляя лицо дождевым каплям. Молот он без усилий нес на плече.

Остановились они, только когда поднялись на склон и впереди открылась широкая плоская равнина под низко нависшим небом. Угрюмое величие впечатляло.

– Ты же мог погибнуть, – наконец разомкнул уста Тайсс и неловко заерзал в седле. Он говорил так же резко, как и тем вечером, когда все случилось.

– Но ведь не погиб, – отвечал Гусс.

– Если бы ты был один, то так и случилось бы.

– Я был не один.

Гусс даже не повернулся к учителю, мрачно уставился на небо в тучах. С того мгновения, как он ушел из дома старосты, с его лица не сходило убитое выражение. Глаза провалились еще глубже, под ними залегли заметные тени.

– Ты не служитель Морра и не врачеватель, – продолжал Тайсс назидательно. – Ты способен прийти на выручку живущим, но не в силах гоняться за отлетевшими душами.

– Зачем же тогда мы нужны?

– Как зачем? – Священник, кажется, снова рассердился. – Мы даем надежду. Мы показываем, как оставаться сильными. Мы утешаем, когда никто другой не может утешить.

Лицо Гусса чуть разгладилось. Когда он печалился, то казался совсем юным и ранимым.

– Я ведь почти спас ее. – Его голос дрогнул. Тайсс посмотрел на послушника ласково.

– Это не твой дар, юноша. Ты рожден, чтобы сражаться.

Гусс снова с несчастным видом посмотрел в небо. Слезы у него уже кончились, но губы надулись и дрожали.

– Она была ангел.

– Именно так, – ответил Тайсс и тронул мула коленями, чтобы поравняться с учеником. – Такие редко встречаются, но мир весьма велик. В нем есть и бесы, и чудовища, и небесные духи, и милосердные ангелы благодати.

Он протянул и положил на плечо Гусса морщинистую руку.

– Она не единственный ангел. У тебя вся жизнь впереди, и ты еще в этом убедишься.